Укротитель Драконов

Глава 20

Гарь посмотрел на меня, потом по сторонам — медленно, как человек, который привык проверять, кто слушает. Поднялся с койки, одёрнул рубаху.

— Что было наверху?

— Ничего, — сказал я. — Покормили дрейка. Я ушёл.

Он стоял и смотрел. Чёрные глаза, ожог на щеке в форме распахнутого глаза. Я видел, как за этим взглядом проворачивается мысль. Кажется, парень знал, что я вру. Знал, что я знаю, что он знает. И знал, что я всё равно не скажу.

Гарь кивнул сам себе. Обошёл меня и двинулся через барак.

Шёл по центральному проходу, между двумя рядами коек, и черви расступались перед ним, даже не поднимая головы. Шаги уверенные, и барак замолкал по мере того, как он продвигался к дальнему углу.

Там, где сидел Репей.

Три червя вокруг Репья подняли головы. Один отодвинулся, инстинктивно, будто даже не сообразив зачем, второй застыл с миской у рта. Репей сидел на краю койки, ноги широко расставлены, локти на коленях, и когда тень Гаря легла на него, он медленно поднял взгляд.

Гарь остановился и молчал.

Видел через весь барак, через головы и спины, как Репей напрягся. Плечи чуть приподнялись, челюсть стиснулась. Он встал. Черви рядом с ним тоже поднялись, будто их потянули за верёвочки.

Репей кивнул коротко и вопросительно. Мол, чего?

Гарь смотрел на него ещё секунду. Потом сказал:

— Заточка. У тебя была лишняя. Я знаю. Дай.

Голос ровный. Репей дёрнулся — оглянулся по сторонам, увидел, как его глаза метнулись по лицам. Весь барак смотрел. Черви на ближних койках замерли, даже те, кто делал вид, что спит, лежали слишком неподвижно.

— Зачем тебе? — спросил Репей хриплым и растерянным голосом.

— Надо.

Гарь протянул руку. Открытая ладонь, пальцы чуть разведены.

Репей стоял и смотрел на руку. Видел, как ходили желваки на его скулах. Он кусал нижнюю губу, прикусывал, отпускал, снова прикусывал. Глаза метались между ладонью Гаря и лицами вокруг, и в них было понимание того, что отказать нельзя, что вопрос «зачем» не имеет ответа, потому что ответ и так очевиден.

Медленно, как во сне, Репей наклонился. Рука полезла под тюфяк, пошарила там, и вытащила заточку. Грубая работа, обломок железа, заточенный о камень, с обмоткой из тряпья на рукояти. Протянул Гарю. Пальцы разжались с трудом, будто отдавал не кусок железа, а кусок себя.

Гарь взял, кивнул, развернулся и пошёл обратно.

Тот же путь, по центральному проходу, через весь барак. Шаги мерные, спина прямая. Дошёл до меня и протянул заточку.

Я замер.

Рука с заточкой висела в воздухе между нами, и я понимал, что это значит. Это был не подарок, а жест, который прочитает каждый в этом бараке. Гарь забрал оружие у Репья и отдал мне публично, при всех — не просто помог, а обозначил: этот человек под моей защитой. Лучше не трогать.

Я взял заточку. Пальцы сомкнулись на тряпичной обмотке.

— Спасибо, — сказал я.

Гарь ничего не ответил. Сел на свою койку и привалился к стене.

Я пошёл к своему месту. Через проход, мимо чужих коек, опущенных глаз и застывших фигур. Мимо Репья.

Он стоял там, где Гарь его оставил. Лицо серое, пустое, как у человека, которому только что объявили приговор. Черви, что сидели вокруг него минуту назад, уже разошлись. Просто встали и пересели на свои койки без слов. Как будто место рядом с Репьем стало ядовитым.

Я прошёл мимо. Сел на свою кровать, положил заточку рядом, на тюфяк, так чтобы было видно, и просто сидел.

Барак молчал. Потом кто-то кашлянул, кто-то зашуршал одеялом. Шёпот вернулся. Кто-то встал, прошаркал к бочке с водой. Кто-то негромко выругался. Жизнь возвращалась по капле, наполняя пространство привычными звуками, и ночь обретала обычную форму, будто ничего не случилось.

Я бросил взгляд на Гаря. Парень сидел в своём углу, привалившись к стене, руки на коленях. Смотрел на меня.

Взгляд ничего не выражал.

Три недели прошли, как проходит всё в этом месте, — через пот, боль и привыкание. День за днём, одинаковые, как ступени бесконечной лестницы, вырубленной в скале. Подъём по удару гонга. Молитва Железу. Каша. Работа. Тренировка. Пелена. Ужин. Сон. И снова.

Закалка шла. Двойная доза Горечи дважды в день с добавками Костяника. Жёлтый горец и жгучий мох кончились на исходе первой недели, и я вернулся в Лекарьскую. Костяник глянул на меня из-под косматых бровей, пощупал пульс, оттянул веко и посмотрел зрачки.

— Печень держит, — сказал он. — Почки тоже. Ладно.

Выдал ещё мешочек семян и связку сухих стеблей. Потом добавил третий пакетик, совсем маленький, с чем-то бурым и пахучим.

— Кедровая смола, — объяснил, не дожидаясь вопроса. — Жуй перед сном. Желудок скажет спасибо.

Тело менялось медленно и упрямо, чувствовал эти перемены каждое утро, когда вставал с койки. Мышцы стали плотнее и суше, как будто из них выжали лишнюю воду и оставили только жилы и волокно. Кожа на предплечьях загрубела, приобрела тот сероватый оттенок, который я видел у всех, кто провёл здесь больше месяца. Дыхание стало глубже. Разреженный воздух нижнего яруса больше не вызывал одышки, и по утрам я не кашлял, как в первые дни.

Система фиксировала прогресс. Первый круг Непробуждённого закрылся на пятый день. Щелчок внутри, как будто что-то встало на место, и тело стало чуть легче, чуть послушнее. Второй круг пошёлмедленнее: Пограничная кровь, адаптация к микровоздействию Мглы. Семь дней дней, и на восьмой я проснулся с ощущением, что слышу лучше. Капли с потолка барака звучали отчётливо, и я различал дыхание каждого спящего в радиусе пяти коек. Побочный эффект, не магия — просто тело училось жить в среде, которая его убивала.

Третий круг едва не убил меня.

Это случилось на двадцать третий день, на Площадке Купания, после обычного погружения. Я вышел из Мглы, сделал три шага к берегу и упал. Ноги просто отказали, будто кто-то выдернул из них кости. Тело скрутило — внутри, от живота до горла, всё стянулось в узел, плотный и горячий, я лежал на мокром камне, скрючившись, и не мог разогнуться.

Трещина стоял надо мной и смотрел.

— Не трогай его, — сказал он кому-то, кто пытался меня поднять. — Пусть лежит.

Я лежал — минуту, две, пять. Камень был холодный и мокрый, и Мгла клубилась в метре от моих ног. Узел внутри пульсировал, стягивался туже, и я думал, что сейчас что-нибудь лопнет, порвётся, и всё закончится на этих камнях, у самой кромки.

Потом узел сжался до предела и разжался. Как кулак, который держали стиснутым слишком долго. Тепло хлынуло по телу, и я почувствовал, как что-то внутри уплотнилось. Кости стали тяжелее. Мышцы налились чем-то новым, плотным, а когда я наконец разогнулся и сел, мир вокруг выглядел иначе. Чётче и ближе.

Трещина присел рядом на корточки. Пощупал мне шею, потом грудину, потом рёбра. Кивнул.

— Третий круг, — сказал он и прищурился. — Быстро. Быстрее многих.

Помолчал, пожевал сухими дёснами.

— Даже быстрее Гаря, но ты ему это не говори.

Воспоминания приходили по ночам.

Система отдавала их порциями, как скупой хозяин раздаёт хлеб, кусок за куском, и каждый кусок менял картину мира, в который я попал.

Империя оказалась больше, чем я представлял — не одно королевство, а целая сеть городов, крепостей и торговых путей, протянутых по горным хребтам, как паутина над бездной. Всё держалось на драконах. Буквально всё. Почта — виверны-сизокрылы, быстрые и выносливые, способные за день покрыть двести километров. Торговля — караваны на каменных дрейках, которые тянули по воздуху тяжёлые платформы с грузом, подвешенные на цепях. Война — штурмовые, живые осадные орудия, каждый стоил целого гарнизона. Разведка — теневые дрейки, способные нырять в верхнюю Мглу и возвращаться с информацией о том, что движется внизу.

Без драконов мир рассыпался бы на тысячу изолированных островков, торчащих из фиолетового моря. Собственно, он и рассыпался — там, где драконов не хватало. Западные Острова, Архипелаг Разбитого Неба, жили воздушным пиратством и контрабандой, потому что легальных караванных дрейков на всех не хватало. Южное Побережье, Гнилые Топи, вообще осталось без регулярного сообщения после эпидемии Мора четыреста лет назад. Люди там выживали, как могли, и продолжительность жизни редко переваливала за сорок.

Торговля драконами была кровеносной системой Империи. Кланы укротителей — артериями, по которым текла эта кровь. Клан ловил диких драконов, ломал их, обучал базовым командам и продавал. Караванным гильдиям — рабочих каменных дрейков. Имперской армии — боевых багряных и грозовых. Почтовым службам — сизокрылов. Богатым аристократам — «домашних» виверн для статуса. Сломанный дрейк стоил от сорока до ста двадцати серебряных чешей, в зависимости от вида, возраста и степени послушания. Штурмовой, если клан умудрялся поймать и подчинить такого (что бывало крайне редко из-за их огромных размеров), тянул на несколько Глаголов — кристаллов мглокамня, каждый из которых стоил целое поместье.

Конвейер. Живые существа на входе, послушные инструменты на выходе. И чем больше Империя расширялась, чем выше поднималась Мгла, тем больше драконов требовалось. Больше почтовых, больше караванных, больше боевых. Спрос рос, а предложение падало, потому что сломанные драконы не размножались нормально. Их потомство рождалось слабым, болезненным, с подавленными стихийными способностями. Замкнутый круг, который никто не хотел видеть.

Мглоходы стояли отдельно от всей этой системы. Люди, которые зашли в Мглу так глубоко, что она стала частью их. Серая кожа, мутные глаза, температура тела ниже нормы. Они могли неделями находиться в Пелене, дышать ей, ходить по дну мира, где не выживал никто, и возвращаться. Изменёнными, странными, с обрывками знаний, которые никто не мог проверить. Империя использовала их как разведчиков и пророков, но держала на коротком поводке. Мглоход, вышедший из-под контроля, был опаснее штурмового дракона, потому что он знал то, чего не знал больше никто.

Связь между Пеленой и драконами тоже оказалась глубже, чем я думал. Мгла — дыхание Первородных, спящих на дне мира. Драконы — их потомки, отголоски, осколки той же силы. Чем глубже Связь между всадником и драконом, тем лучше всадник переносил Мглу. Потому что через дракона он подключался к той же энергии, которая питала Пелену. Драконий Резонанс и аура Мглы были двумя сторонами одной монеты. Закалка адаптировала тело к Мгле снаружи, а Связь — изнутри. Вместе они давали эффект, недостижимый по отдельности.

Поэтому Повелители могли часами находиться в Пелене. Поэтому Владыки Стай жили на самом краю, где воздух уже был отравлен, и не болели. А Мглоходы… Мглоходы, по одной из теорий, были людьми, чья Связь с драконом оказалась настолько глубокой, что пережила смерть самого дракона. Или людьми, которые установили Связь с чем-то другим. С самой Мглой, с тем, что дышало на дне.

Система культивации раскладывалась по полочкам. Непробуждённый — три круга, через которые я сейчас продирался. Базовая адаптация тела к высоте и микровоздействию Мглы. Дальше — Закалённый, пять кругов, от «Первого вдоха» до «Железного стержня». Это уже серьёзно: перестройка лёгких, уплотнение костей, повышение болевого порога. Годы работы. Потом — Всадник, шесть кругов, но только при наличии Связи. Драконий Резонанс начинал менять тело на клеточном уровне: обострение чувств, когти вместо ногтей, чешуя на предплечьях, вертикальный зрачок. Повелитель — четыре круга, Глубокая Связь со штурмовым или Владыкой. Здесь человек переставал быть полностью человеком. Владыка Стай — ещё четыре круга, множественные Связи, легенда при жизни. И за пределом всего, вне всей системы культивации — Мглоход, о которых достоверно не знали ничего.

Между Непробуждённым и Закалённым лежал ритуал Первого Вдоха. Контролируемое погружение в Мглу на пять минут. Без подготовки — смерть, с подготовкой — первый шаг в другую жизнь. Мне до него оставалось завершить третий круг и пройти кланские ритуалы посвящения. О которых я узнал достаточно, чтобы не испытывать оптимизма.

«Железная Ночь» — ночь в яме с диким драконом. Нож и факел. Доживи до утра. Смертность — тридцать процентов. И «Принятие Узды» — самостоятельная ломка молодой виверны за тридцать дней. Вот это пугало больше ямы, не потому что сложно, а потому что от меня ждали, что я сломаю зверя. Кнутом, голодом, изоляцией. Всем тем, от чего меня тошнило в прошлой жизни и тошнит в этой.

Но без прохождения ритуалов — вечный Червь. Обслуга. Выхода нет. К драконам не допустят, закалку не продвинешь, Связь не сформируешь, а без Связи — всё остальное бессмысленно.

Воспоминания Аррена приходили отдельно, болезненные и чужие.

Отец Рэн Громовой Удар. Имя, которое произносили с придыханием даже здесь, в этой дыре на краю мира. Повелитель, связанный с дрейком четвёртого ранга, служащий при Имперском дворе. Живая легенда. Человек, который за тридцать лет службы ни разу не проиграл воздушный бой. Аррен помнил его урывками — высокая фигура в чёрном мундире с красной каймой, жёсткий голос, руки, которые никогда не обнимали. Письма, написанные резким почерком на дорогом пергаменте, скупые, как военные донесения. «Не опозорь меня окончательно». Вот и вся отцовская любовь.

Мать. Имени воспоминания не сохранили, или я ещё не добрался до него. Женщина из племени Чёрного Когтя, всадница, связанная с серебристым дрейком. Забрала Аррена из дворца, когда ему было три, и увезла в горы, к своим. Погибла, когда ему было восемь. Её дрейк закрутился в воздухе и рухнул на скалы. Причина неизвестна. Внезапный разрыв Связи? Болезнь? Предательство? Аррен стоял на обзорной площадке и видел, как серебряное тело превращается в точку, а точка — в ничто.

Дед — старейшина племени, тот самый, из воспоминания с дракончиком. Единственный человек, который любил Аррена без условий. Провожал до границы племенных земель, когда внука отправили в Клан. Обнял крепко, прижал к жёсткой бороде. «Ты всё ещё мой внук, Аррен». Но не сказал: «Я верю в тебя». Потому что верить было не во что.

Боль этих воспоминаний въедалась в тело, как ревматизм. Я просыпался по ночам и не сразу понимал, чья это тоска — моя или мальчика, который трижды протягивал руки к яйцу и трижды получал в ответ тишину.

Три недели без драконов — это было тяжелее всего. После того вечера с Грозовым меня отрезали от загонов — жёстко и без объяснений. Псари Горб и Хруст следили, чтобы я не поднимался выше тренировочной площадки. Когда я попытался пройти мимо них к лестнице на второй день, Горб просто встал на пути и покачал головой.

— Приказ, Падаль. Разворачивайся.

Я развернулся и больше не пытался.

За мной следили не скрываясь, даже не особо стараясь быть незаметными. На тренировке всегда один из Псарей стоял в стороне, поглядывая в мою сторону. На Площадке Купания кто-нибудь из близнецов маячил у берега. В бараке Седой сидел в своём углу и смотрел на меня чаще, чем на остальных.

В бараке меня больше не трогали. Заточка лежала под тюфяком, но я ни разу её не доставал, потому что жест Гаря оказался сильнее любого оружия. Репей ходил по бараку с каменным лицом, жевал свою похлёбку в одиночестве, и когда наши глаза встречались, он отводил взгляд первым. Видимо парень понял, что сейчас любое действие против меня — это действие против Гаря, а Гарь был единственным человеком в этом бараке, с которым Репей не мог себе позволить воевать. Через неделю он просто отстал, и я перестал о нём думать.

Шило подошёл на третий день. Стоял рядом, мялся, ковырял ногтём щепку на стене барака, а потом выдавил:

— Падаль. Насчёт того раза. Ну, в бараке, ночью. Я…

— Забудь, — сказал я.

— Нет, послушай, я…

— Забудь, Шило.

Тот замолчал, постоял ещё немного, затем кивнул и ушёл. Больше к этому не возвращались, но он стал держаться ближе. Не лез с разговорами, просто оказывался рядом на тренировке, в очереди за кашей, на Площадке перед погружением., пытался искупить, а может, просто искал, к кому прибиться.

Тихоня была настойчивее.

— Что случилось с Грозовым? — спрашивала каждые два-три дня, голосом, который из-за долгого молчания звучал хрипло. — Псари говорят, ты его усмирил. Руками.

— Ничего не случилось.

— Падаль.

— Ничего.

Она замолкала, но смотрела так, будто видела сквозь мои слова, как сквозь мутное стекло. Я не говорил никому, но слухи расползались сами. Псари видели, как Грозовой принял мясо. Видели, как я сидел у клетки и трогал чешую. Видели, как Пепельник кивнул. Такое не спрячешь в месте, где каждый шаг каждого человека на виду у тридцати пар глаз. Черви шептались по углам, и через неделю на меня начали смотреть иначе. Опасливо, с интересом, с той примесью суеверного уважения, которую здесь вызывали вещи необъяснимые, но поскольку я молчал, расспросы постепенно иссякли.

Одна ночь из этих трёх недель стоит отдельно.

Я проснулся от прикосновения — лёгкого, как сквозняк. Открыл глаза. Тихоня стояла рядом с койкой, бледная в темноте, глаза блестели. Она ничего не сказала, просто села на край, положила руку мне на живот, и рука уверенно поползла к поясу штанов.

Я перехватил её запястье.

— Нет, — сказал я.

Девушка замерла. Секунду смотрела на меня, и в темноте не мог разобрать выражения лица. Потом отдёрнула руку, прижала обе ладони к груди и ушла бесшумно, как тень.

Я лежал и смотрел в потолок. Мне сорок лет в голове шестнадцатилетнего тела, и этому телу, может быть, хотелось того, чего хотела она, но я был не им. И в этом месте, где любая привязанность превращалась в уязвимость — это было бы ошибкой. Для неё тоже.

Больше мы об этом не говорили. Девушка продолжала сидеть рядом за едой, и я продолжал делить с ней мясо, когда его давали, но руку больше не протягивала.

Грозовой видел несколько раз, издалека, мельком, когда проходил мимо загонов на к Костянику. Серо-синяя чешуя за прутьями клетки, голубые отблески на гребне. Живой и спокойный. Проблем с ним не было — это я слышал от Псарей, которые обсуждали между собой, не стесняясь Червей. Грозовой ел, пил, ложился по команде, позволял надевать намордник. Его даже не нужно было «доламывать». Он просто делал всё, что просили — спокойно и без сопротивления.

Дракон выполнял нашу сделку.

Но его не продавали и это было странно. Послушный рейк — товар, а товар не держат на складе без причины. Среди Псарей ходили слухи, что за Грозовым должен приехать кто-то из Империи. Кто-то серьёзный. Имперский заказ, может быть. Или что-то личное, связанное с Главой. Больше ничего, обрывки, шёпот, и даже Гарь не знал деталей.

Пять раз за эти три недели я встречал Искру в Пелене. Каждый раз одно и то же: фиолетовая муть, тяжесть на лёгких, шёпот мороков, и вдруг — серо-синий силуэт, проступающий из тумана, как проявляющаяся фотография. Свободный Грозовой, с расправленными крыльями и с горящим гребнем — дракон смотрел на меня и кричал что-то, от этого крика Мгла расступалась на мгновение, и я видел дальше, чем должен был.

Один раз, на погружении, Мгла показала мне другое. Тысячи фигур, стоящих в фиолетовом тумане с запрокинутыми лицами. Мужчины, женщины и дети в одеждах, которых я не узнавал, странных, длинных, с орнаментами. Глаза открыты, рты раскрыты, и из них лился стон, сливающийся в один гул. Души? Тени? Эхо древней цивилизации, ушедшей под Мглу две тысячи лет назад? Морок, как и всё остальное, но морок, от которого потом снились кошмары.

Я научился лучше дышать. Техника Гаря, короткий вдох носом, пауза, длинный выдох через сжатые зубы — стала автоматической. Однажды вечером, после погружения, я спросил его, откуда он это знает. Мы сидели на камнях у Площадки и Гарь посмотрел на горизонт, где фиолетовая линия Мглы сливалась с серым небом.

— Дед научил, — сказал и помолчал. — Мой дед. Он был укротителем, как и я. Только из другого клана. Клан Тихого Огня, на севере. Их прижала Империя.

— За что?

Гарь усмехнулся.

— За то, что пытались делать по-своему. Разводили драконов, оставляли себе. Империя решила, что это угроза монополии и угроза. Прислали двух штурмовых. Всех перебили, драконов забрали.

Он говорил это ровно. Так мир устроен.

— Дед выжил. Меня оставил здесь. Сказал: учись. Стань крепче. А потом решай сам, куда идти.

Больше он не рассказывал, и я не спрашивал.

[СТАТУС УКРОТИТЕЛЯ — обновление]

[Стадия: Непробуждённый]

[Круг: 3 (Пограничная кровь)]

[Прогресс к Закалённому: 92 %]

[Физические изменения:]

[— Плотность мышечной ткани: +35 % от базового]

[— Объём лёгких: +15 %]

[— Болевой порог: повышен]

[— Слух: обострён (адаптация)]

[— Кожа: пепельный оттенок (начальный)]

[Время во Мгле: стабильно до второго гонга + запас]

[Сопротивление морокам: среднее]

[Связи: 0 активных]

[— Грозовой дрейк (Искра): ИСКРА СВЯЗИ сохраняется]

[— Контакт прерван (21 день). Статус: стабильный]

[— Для активации Связи требуется: Закалённый, 2 круг]

[Магазин воспоминаний: 34 очка накоплено]

Тренировка закончилась полчаса назад, а дыхание ещё не пришло в норму. Я сидел на краю площадки, привалившись спиной к столбу манекена, и чувствовал, как пот стекает по шее, щекочет ключицы, впитывается в ворот серой рубахи. Ноги гудели после «Змейки» — двенадцать кругов по гребню, на два больше, чем месяц назад, и каждый давался легче предыдущего. Тело менялось. Я это чувствовал и без Системы: быстрее, плотнее и жёстче.

Гарь сел рядом молча, как всегда. Вытянул ноги, упёрся ладонями в камень, посмотрел на меня.

— Скоро, — сказал он.

Я повернул голову.

— Прорыв, — Гарь мотнул подбородком в мою сторону. — Видно по тебе. По тому, как двигаешься, как дышишь. Пару дней, может меньше. Тело уже готово, просто ещё не щёлкнуло.

Я кивнул.

— Да. Наверное.

Девяносто два процента. Система показывала цифру и последние восемь процентов ползли медленнее, чем первые. Как будто тело накапливало что-то, сжимало и уплотняло, готовясь к последнему толчку.

Гарь молчал, глядя на горизонт. Потом прокашлялся.

— Знаешь что. Я ведь скоро Псарем стану.

Я посмотрел на него.

— Охота, — сказал просто. — Через несколько дней. Если всё сделаю как надо, всё. Из бараков съеду. Другая жизнь.

— Это хорошо, — сказал я. — Наверное.

Гарь повернулся ко мне. Чёрные глаза, лёгкий прищур.

— В смысле «наверное»?

Я пожал плечами.

За три недели я так и не разобрался в Гаре. Он был идеальным Крюком. Альфа барака, первый на тренировках, чистая техника, холодный расчёт. Образцовый продукт Железной Узды, но иногда, в редкие минуты, когда парень думал, что никто не смотрит, я замечал что-то другое. Взгляд, направленный не на лагерь, а сквозь него, куда-то за хребты. Молчание, слишком долгое для человека, которому нечего скрывать. Дыхательная техника, переданная дедом из клана, который Империя уничтожила за какие-то свои мотивы, мне не известные. Гарь носил Железную Узду на себе, как вторую кожу, но я не был уверен, что она приросла.

Гарь прокашлялся снова.

— Я это к чему. Тебя тут уже никто не тронет, уважение своё ты заработал. Но если в бараке начнёт править какой-нибудь гнилой червь, пока меня нет, худо будет всем. Не только тебе, а всем.

Парень посмотрел на меня прямо.

— Так что лучше бы ты себя показал. Как лидер. Понял? Пока я на охоте, неделя, две. Твоё время. Либо ты покажешь, что можешь держать порядок, либо кто-то другой покажет, и тогда уже тебе придётся жить по его правилам.

Я кивнул. Мне это было не нужно — я не хотел быть вожаком стаи в бараке, полном сломанных подростков и озлобленных мужчин, но здравое зерно в его словах было. Меньше хаоса — меньше насилия, меньше насилия — меньше увечий. Странная логика для места, где сострадание считалось пороком.

— А самое главное, — Гарь понизил голос. — Новое мясо придёт. Скоро. Должно быть много, собирают со всей Империи. Не знаю для чего. Всё больше укротителей ищут. Всё больше драконов хотят подчинить. Как Глава вернулся сверху, так и началось.

Я молчал и слушал.

— Подумай, — сказал Гарь. — Кто возьмёт этих новеньких под себя первым, тот и будет решать, как они живут. Лучше пусть это будешь ты, чем кто-нибудь вроде Репья.

— Хорошо, — сказал я. — Подумаю.

Гарь хмыкнул. Поглядел в сторону юга, туда, где серое небо сливалось с фиолетовой полосой Пелены. Линия ровная и неподвижная.

— Странно, что подъёма ещё не было, — сказал он негромко. — Давно пора. Что-то не то.

Промолчал. Вообще старался говорить меньше и больше слушать. Всё, что мне нужно, — попасть к драконам. Всё, о чём я думал каждый день, каждый вечер, засыпая на жёсткой койке, — серо-синяя чешуя и голубые молнии под ней. Искра — моя единственная ниточка к чему-то настоящему в этом мире. Три недели без него, и я чувствовал эту пустоту, как фантомную боль в ампутированной руке.

Гарь посмотрел на меня ещё секунду, потом поднялся, отряхнул штаны и ушёл.

Я сидел.

До ритуала несколько дней. Скоро Гарь уйдёт на охоту. Становиться здесь главным? Не знаю. Я думал о другом. Чтобы получить возможность создать полноценную Связь с Искрой, мне нужно перейти на стадию Закалённого, а потом ещё два круга. Месяцы. Может, полгода. И каждый день, пока я поднимаюсь по этой лестнице, он сидит в клетке и выполняет сделку. Ждёт. Вот только долго ли ему еще осталось ждать?

Откинулся назад, упираясь затылком в столб, и посмотрел вверх. Небо над Хребтом было серым, низким и плотным — серое ничто, из которого иногда сыпался мелкий холодный дождь.

Всему своё время.

Вдруг подумал о Центре. О вольерах за берёзовым перелеском, о запахе мокрой шерсти и хвои. О серой волчице, которая два месяца не подпускала ближе пяти метров, а потом сама пришла и легла у ноги. О беркуте Ветре, который улетел и не вернулся, и это было правильно. О молодом льве, который так и не дождался.

Кто за ними сейчас присматривает? Стажёры? Нина? Кто-нибудь вообще?

Одёрнул себя. Уже неважно. Я даже не знаю, была ли та жизнь настоящей.

Встал, отряхнул руки и пошёл к водопою.