Уральский следопыт, 1999 03-06

ВИНТЕРФИЛД

Рисунки Ольги ВАСЯНИНОЙ

Окончание. Начало в N 2.

«Здравствуйте, уважаемый отец! Пишу Вам, дабы изъяснить суть перемен, произошедших в моей судьбе, о коих, без сомнения, до Вас уже дошли слухи. Памятуя также о том, что люди по злобе и зависти способны очернить самые невинные поступки и самые достойные побуждения, я спешу оправдаться в Ваших глазах, ибо высоко ценю Ваше доброе мнение обо мне, но, безусловно, задача моя была бы неизмеримо легче, если бы я знала, в чем именно обвиняет меня молва…».

Лея тяжко вздохнула, отложила перо и с отвращением посмотрела на испятнанные чернилами пальцы. Придерживаться высокопарного старомодного шаблона, настоятельно рекомендуемого благонравной девице, пишущей домой, было весьма тягостно, тем паче, что на приволье Винтерфилда она и вовсе отвыкла выражаться куртуазно.

– Ну что ты валяешься, как пьяная шлюха? Брови ее приподнялись против ее воли, она встала и выглянула в окно библиотеки, выходящее на тренировочный дворик. Ничего подобного она в Винтерфилде не слышала со времен приезда, и тем более не рассчитывала услышать из уст лорда Грэя.

Посреди дворика, лежа животом на песке, распластался Романо Кадуцци. Руками он упирался в землю где-то на уровне груди, согнутые локти торчали над лопатками, на ткани туники расплывалось потное пятно. Судя по всему, он был уже не в состоянии отжиматься. Лорд Грэй стоял прямо перед его носом, и был видел лежащему не выше издевательски начищенных сапог. С видимым усилием Романо выпростал из песка подбородок и не слышно огрызнулся в ответ.

– Давай-давай! – посмеивался лорд. – Тебе, может, проще делать это с помощью языка? Или у тебя есть орган, развитый еще лучше?

Лея фыркнула. Под окнами библиотеки воплощался ночной кошмар леди Рэд: злыдень и бука Грэй, изгаляющийся над маленьким беззащитным Романо. Вот уже неделю молодой Кадуцци ходил по Винтерфилду преувеличенно прямо, так что опытной Лее было ясно, что у него болят бока. Вот уж кого она не жалела ни капельки, однако не могла не признать, что система, которую лорд Грэй применял к ней, была совсем другой. Не только бранного слова, но и слова упрека она не слыхала от него ни разу, и даже во сне ей не могло присниться, что он даст ей пинка или затрещину. Он, казалось, видел ее насквозь, и с тем, что видел, умел обращаться деликатно. А в самом деле интересно, в каком едете представляет ее выходку любимый папочка? Вряд ли он глядит глубже очевидного факта: беспутная дочь оставила службу, на которую с таким трудом ее устроили по длинной цепочке знакомств и связей, сбежала с немолодым одиноким мужчиной и наверняка живет с ним в грехе.

Она вернулась к письменному столу, обмакнула перо в чернильницу и продолжила с новой строки.

«Лорд Грэй оказал мне честь, предложив совершенствовать мои навыки владения оружием, дабы на следующий год я смогла достойно подтвердить свой титул чемпионки…».

Незачем стравливать отца с маркграфиней фон Скерд. Дворянина такого незначительного ранга Эрна раздавит и пройдет поверху. Поэтому в данном вопросе лучше ограничиться полуправдой.

«Ее Величество одобрила и поощрила мое решение. В замке лорда Грэя я живу как дочь, он относится ко мне с уважением, и в теперешнем моем состояний нет ничего ущемляющего мою и Вашу честь…».

Хм… У ее отца были вполне определенные представления о женской чести. Вряд ли он согласился бы с нею в этом вопросе, когда бы своими глазами увидел, как чужой мужчина по двадцать раз на дню хватает ее поперек туловища и швыряет оземь, и в принципе знает ее тело и его возможности лучше ее самой. И что еще хуже, эти мгновенные объятия борцовских схваток принесли подобные знания не только ему. Она бы ни за что не поверила, когда бы сама не убедилась, что сорокапятилетний мужчина может быть гибче, проворнее и неутомимее ее самой. Тело его было твердым и поджарым, руки – сухими и горячими, его сплошь, как древесные корни, оплетали тугие мышцы, их узловатый рельеф ощущался даже сквозь слои его тренировочного свитера и ее туники. Теперь-то она понимала, что без предварительной подготовки, которую дал ей Оттис, лорду Грэю попросту было бы неинтересно с ней работать.

Когда дело у них дошло до благородного кендо, когда наконец ей позволили взять в руки меч и заняться непосредственно тем, ради чего и затевался весь сыр-бор, она поразилась, насколько малой частью преподанной ей системы было собственно фехтование. Лорд Грэй правил ей стойку, показывал редкие, практикуемые заграничными школами финты и блоки, обучал каверзным мелочам, какие есть суть мастерства, но вместе с тем он много говорил с нею, уделяя едва ли не большую часть времени ее психологической подготовке как воина.

– Что-то ни разу не видел я мисс Андольф на перекладине, – возревновал как-то Романо. – Щадите девушку?

– Не щадил бы, – возразил лорд Грэй, – если бы не считал, что мисс Андольф не стоит кардинальными мерами менять свое тело. Ее самооборона не зависит от объема бицепса. В девяти случаях из десяти мужчина все-таки медлит, прежде чем нанести женщине смертельный удар, этот процент еще увеличивается, если женщина настолько красива, как, скажем, мисс Андольф. Вот этой-то долей секунды преимущества она и должна воспользоваться. Я добиваюсь, чтобы она научилась наносить быстрый точный удар… а пожалеет она его уже мертвого.

– Знаешь, чем Эрна фон Скерд лучше тебя? – втолковывал он ей в другой раз.

В глубине души Лея подозревала, что ничем, однако милостиво соглашалась выслушать его версию.

– У нее есть кураж. Она стремится побеждать везде, всегда и всех. А тебя нужно разозлить, прежде чем ты начнешь работать всерьез. Ты адреналиновый гений, но у тебя может просто не быть времени, чтобы испугаться или разозлиться, а потому я добиваюсь от тебя привычки тела давать отпор.

– А вам не кажется, что тем самым вы совершаете преступление против человечества? – вновь встревал в разговор Романо. – Девушка, у которой переход от колена к бедру совершенен как плечики бутылки… Что вы из нее делаете? Тело девушки, – он ловел рукою в воздухе, обрисовывая некий идеальный образ, – должно быть нежным, мягким, податливым и уступчивым, должно доставлять радость… А тут, с какой стороны ни сунься – везде одно колено. Причем впечатление такое, – добавил он вполголоса, – будто сделано оно из железа.

Лея еще не разучилась краснеть, однако быстро приспособилась находить спасение от подобных реплик, отпускаемых Романо прилюдно, видимо, по полной невинности души, мгновенно перебрасываясь с лордом Грэем смеющимися взглядами. С некоторых пор она заподозрила, что Романо позволяет себе выходки в этом роде, когда уверен, что ему не грозит серьезная кара. При лорде Грэе Лее неудобно было его бить, а тот благоразумно удерживался в ее присутствии от выражений, какие не следовало слышать молодым девушкам и какие Романо получал от него полной мерой, стоило им остаться наедине. Так что в глазах Романо грозная пара взаимно нейтрализовала друг друга.

– А ты у нас, оказывается, тонкий ценитель красоты? – усмехаясь, только и сказал лорд Грэй в этот раз.

– В чем же еще может проявить себя мужчина, если не в любовании и наслаждении женщиной? – вскинулся Романо, которого несказанно взбодрила возможность побблтать.

– Некоторые считают, что на свете есть еще несколько достойных мужчины занятий.

– Каждому – свое, – выразился пылкий эпикуреец. – Одним – война, другим – любовь! А что, есть приемы против женской самообороны?

– Моргенштерн, – незамедлительно отозвался лорд Грэй. – Если тебе нравятся спокойные…

Живо, как сейчас, вспомнив тот разговор, Лея снова встала. Окно притягивало ее, как магнит стрелку компаса. Туника Романо валялась на земле, тот, обнаженный до пояса, блестя на солнце влажной от пота кожей, висел на перекладине. Тело его было колеблемо лишь слабым летним ветерком, но отнюдь не мускульным усилием. Однако дух его, живой лишь благодаря чувству противоречия, жаждал сопротивления мучителю, и Романо, вывернув шею и скосив на того взгляд, высказался насчет типов в крахмальных сорочках, котЬрые к сорока пяти склонны забывать, какова перекладина даже на вид.

Ну что ж, вызов был сделан, и неглупо. Лея легла животом на подоконник, подперла голову руками и приготовилась смотреть. Лорд Грэй стащил пресловутую сорочку. Романо разжал руки, тяжело брякнулся наземь, картинно подломил колени, упал на них, потом сел на пятки и наконец сложился окончательно в талии, упершись лбом в колени:

– Сколько?

– Двадцать, – мстительно сказал он,

Лорд Грэй взлетел на перекладину, словно его снизу подбросили. Романо при сравнительном взгляде казался крупнее, при внешней стройности его мышцы были более объемны, однако Лее хватало компетенции, чтобы понимать: это – излишек, который не работает. Лорд Грэй подтянулся тридцать раз; без видимого усилия и даже заметно не сбавив темп. Посрамление Романо Ка-дуцци состоялось легко, быстро и мимоходом. Однако Романо было глубоко наплевать на то, что его посрамили. Он понимал, что день долог, что мучениям его еще не скоро придет конец, а потому закрыл глаза, повалился боком на песок и расслаблялся самым бессовестным образом.

– А почему бы мне с мисс Андольф не поспар-ринговать? – предложил он, приоткрыв один глаз, когда хозяин Винтерфилда, мягко спрыгнув на носочки, неторопливо одевался.

– Не советую, – засмеялся тот. – Она работает в полный контакт. Искалечит. Сколько раз ты вчера присел со штангой?

– Восемьдесят, – голос Романо выдал внутреннее содрогание.

– Сегодня – сто.

– Что?!

– Ну, во-первых, ты должен прогрессировать… А во-вторых, как я вижу, у тебя еще есть силы держать в уме и на языке мисс Андольф. Значит, нагрузка недостаточна.

Романо извернулся в песке, как уж, переворачиваясь со спины на живот

– Я гляжу, вы подрядились не рыцаря из меня сделать, а евнуха?

– Возможно, тем и кончится, если ты будешь излишне докучать мисс Андольф. На, думаю, она вполне обойдется без моей помощи.

А вот это Романо никак не мог уразуметь, хоть бей его, хоть совсем убей. Не далее, как вчера вечером он, вывернувшись из-за угла, припер Лею к стене. Правда, несколько раз обжегшись, он вычислил, что его не бьют, пока он не распустит руки, а потому он попросту перегородил ей руками дорогу как вперед, так и назад, а сам стоял перед нею, благоразумно удерживаясь от оскорбления действием. На лице у него уже проступили следы изнеможения, и Лея подумала, что Романо плохо выглядит.

– Когда? – требовательно спросил он.

– Не раньше, – твердо ответила Лея, глядя на него снизу вверх, – чем я услышу от тебя то, что хочу. И, разумеется, не раньше, чем я в это поверю.

Поднырнула под его руку, преграждающую путь, и пошла, куда шла. Пусть подумает на досуге.

На этом она вернулась к своему письму, тяжко вздохнула vi сочла уместным приободрить отца сообщением следующего рода:

«Вместе со мною в Винтерфилде в гостях у лорда Грэя проживает наследник лорда Юга, Романо Кадуцци. Он также обучается боевым искусствам и оказывает мне некоторое внимание, которое, я думаю, я не истолковываю превратно. Опасаясь забегать вперед, я все же полагаю, что в ближайшем будущем Романо может сделать мне предложение, Собственно говоря, я уже имела по этому поводу разговор с лордом Грэем, и он недвусмысленно дал понять, что готов в этом деликатном деле представлять мои интересы…».

И только величайшим усилием воли она удержалась от приписки, что большего козла, чем Романо Кадуцци, она в жизни не встречала. Такая вот вышла у нее респектабельная эпистола, в которой не было ни единого слова лжи.

Наследник Юга! Какая честь! Можно себе представить, как желал бы этого брака ее отец, даже зная обормота Романо лично. Брак по хорошему расчету, сказал бы он, всегда предполагает компромисс. И так уж получается, что большая часть компромисса выпадает на женскую долю. И, говоря все это, он, без сомнения, чувствовал бы себя виноватым.

Она перечитала письмо, сложила его и тщательно разорвала на мелкие кусочки. В нем не было ни слова лжи, но правды в нем тоже не было. Ее отец почувствовал бы это, а почувствовав, кинулся бы в Винтерфилд выяснять, в чем тут дело. Его консервативное воспитание вряд ли позволило бы одобрить то, что тут происходит, и, пожалуй, при самом неблагоприятном стечении обстоятельств, когда ни одна из сторон не принимает другую, дело могло бы кончиться даже поединком меж ним и лордом Грэем. Страшно подумать о таком поединке. Грэй, конечно, слишком умен, чтобы доводить дело до подобной развязки, но со свойственными ему нетерпимостью и ехидством вполне способен превратить поиски рыцарем Андольфом истины и смысла того, что происходит с его дочерью, в фарс, и вот тогда-то отец будет вдвойне и небезосновательно оскорблен. А еще он может догадаться, что Лее нравится совсем не тот мужчина, которому следовало бы.

Однако новые нотки звучали теперь в ее прежде благоговейном чувстве к нему. Наблюдения и размышления заставили признать, что южная приправа в виде Романо Кадуцци, добавленная к вареву, которое до его приезда неспешно готовилось в Винтерфилде, придала ему иной – и престранный! – вкус. А смысл этих перемен заключался в том, что лорд Грэй стал ей нравиться меньше.

И не в том, собственно, дело, что ей больше стал нравиться Романо. Просто именно в отношении него ей не нравилось, как себя ведет лорд Грэй. При ней, разумеется, он по-прежнему был само совершенство, однако стоило Романо раскрыть рот или как-то иначе сделать заявку на свое присутствие, как его срезали язвительно, уничижительно и совершенно беспощадно. А если тот пытался отвечать на равных, на фоне скорпионьего жала лорда Грэя его потуги выглядели беззубым щенячьим тявканьем. Стоило же Лее каким-либо образом выключиться из общения, как на месте обаятельного лорда возникало чудовище, и в лицо Романо говорились такие вещи, какие едва ли снесет и подросток, а не то что взрослый мужчина. Лея видела, как напрягается у него спина и как сжимаются кулаки: вот-вот, и Романо действительно бросился бы с ними на обидчика. Если бы не знал совершенно точно, какая за этим последует молниеносная и болезненная расправа. Когда Романо услышал подобное в первый раз, он только глаза распахнул в недоумении: он представить себе не мог, чтобы один благородный лорд сказал такое другому такому же. И держался он, по мнению Леи, неожиданно достойно: вот только с каждым днем вокруг его глаз прибавлялось синевы, и все губы были искусаны. Однако стоило лорду Грэю как бы невзначай заговорить с ним нормально, и Романо снова оживал, едва не виляя хвостом, как ни в чем не бывало. Скрепя сердце Лея призналась себе, что это или отсутствие характера… или, наоборот, редкостные его резервы. Сама она подобным терпением не отличалась.

Насколько она поняла, Романо угодил в Винтерфилд в наказание за какую-то шалость вроде той, что пытался устроить тогда на речке. Однако, как ей казалось, и в каре должна соблюдаться мера. В отношении лорда Грэя к несчастному мальчишке меры не было и в помине. Зачем-то это было ему нужно.

Причина как будто лежала на поверхности. Лорд Грэй сознательно разыгрывал из себя исчадие ада, чтобы заставить этого лентяя и лодыря от души возненавидеть себя и с жаром взяться за дело: чтобы хоть в какой-то степени овладеть искусством убивать, Романо следовало бы сперва испытать непереносимое желание сжать руки на чьем-то горле. На него это действовало, однако не слишком, и Лея только удивлялась, почему лорд Грэй так упорствует в вообще-то чуждом ему хамстве. Потом она хлопнула себя по лбу, коротко рассмеялась и обозвала себя дурой. Она ведь в принципе согласилась подумать о Романо как о возможном женихе, однако не оставила лорду Грэю никаких сомнений относительно чувств, какие испытывала к выдвинутой кандидатуре. В ее согласии не хватало любви, ее это удручало, и такая умная скотина как Грэй, это поняла. И он заставил Романо зримо страдать, чтобы вызвать в ней женскую жалость – чувство, от которого до любви ближе всего. Дерьмо. Она не желала любить Романо из сострадания. Ей не хотелось, чтобы за нее платили такую мрачную цену.

– Доброе утро, мисс Андольф, – сказала Глави, водружая на туалетный столик кувшин с водой.

– Еще какое доброе, – согласилась Лея, разлепляя глаза. – Сегодня день моего рождения.

Медный тазик загремел по полу.

– Как?!

– Ну, как бывают дни рождения. Сегодня мне стукнуло двадцать. Подумать страшно – так и жизнь пройдет.

– Сер Грэй знает? – озабоченно спросила Глави.

Лея помотала головой.

– Зачем? – искренне удивилась она. – Мне надеть-то к праздничному столу нечего…

Однако Глави в комнате уже не было: она исчезла, оставив за собой лишь взвихренный воздух. Лея, недоуменно пожав плечами, выбралась из-под одеяла, умылась, надела утреннее платье и не торопясь спустилась в обеденный холл. Это был первый день рождения, настигший ее вне дома, и она совершенно не представляла себе, как это событие обставляется в кругу посторонних. Именно поэтому, чтобы не чувствовать себя неловко и не ставить в неудобное положение других, она и не хотела никому ничего говорить. С Глави она попросту не удержалась: слишком уж погано сидеть в одиночку и размышлять, что сегодня, в принципе, праздник твоего существования.

Спускаясь вниз с галереи, она обнаружила в холле странную картинку: лорд Грэй и Романо Кадуцци голова к голове что-то торопливо и довольно мирно обсуждали. Отнюдь не в духе изувера и его жертвы. Лея безотчетно напрягла свой уникальный слух.

– Позвольте, я это сделаю, – горячился Романе – При всем уважении к вам, Грэй, я думаю, в этой области у меня и знаний, и практики побольше.

– Не подведешь? В смысле, удержишься от какой-нибудь глупой выходки?

– Обижаете.

– Ладно. Я тоже что-нибудь придумаю.

Оба согласно замолкли, обнаружив на лестнице Лею.

– Сегодня тренировки отменяются, – объявил лорд Грэй.

– Какая жалость, – искренне сказал Романо, – что мисс Андольф не отмечает день рождения триста шестьдесят пять раз в году. Я хотел бы выпить за день Мира и согласия.

– Вечером, – пообещал лорд Грэй.

С завтраком они покончили неожиданно быстро, Лея обратила внимание на то, что оба куда-то бешено спешат, едва соблюдая этикет. Пожелав ей приятного аппетита, мужчины выскочили за дверь. Неизвестного чем они тут без нее сговорились, однако начало было многозначительным и многообещающим.

Она начала прикидывать, чем заполнить неожиданно свалившийся на нее выходной. Пожалуй, для начала можно искупаться… Вы, может быть, думаете, что после достопамятного происшествия на ручье она стала отказывать себе в удовольствии? Нетушки, пусть Романо остерегается. Потом… ну, потом можно съездить в городок, пройтись по лавкам, присмотреть себе какую-нибудь безделушку в подарок.

– Мисс Андольф! – это Глави. – Съер Грэй просит вас подняться в библиотеку.

Лея задвинула за щеку последний кусок десерта и, дожевывая на ходу, отправилась по указанному адресу. Погожий день заглядывал в окно кабинета, пахло травой, однако на обычном месте за письменным столом было пусто. Лея недоуменно поискала его за стеллажом… и услышала, как за ее спиною с тяжким вздохом затворилась дубовая дверь и повернулся ключ в замке.

– О… ч-черт!

Она бросилась на дверь всем телом. Тщетно, разумеется.

– Простите, мисс Андольф, – донесся снизу виноватый голос Глави. – Таков приказ съера. Нам, видите ли, нужно, чтобы вы не слонялись по дому и ничего не видели, а библиотека – единственное место, где вы не будете скучать.

– Буду! – рявкнула Лея. – Ни единой книжки в руки не возьму. Сейчас сяду под дверь и завою с тоски. Весьма милая манера поздравлять! А когда меня отсюда выпустят, ты будешь первая, с кем я рассчитаюсь!

– Извините, мисс Андольф, – по голосу Лея догадалась, что Плави хихикает, – но та палка ближе.

Лея отперла крохотное окошко в двери, прорезанное на случай штурма: даже если бы Винтерфилд оказался захвачен врагом, засевший здесь лучник мог бы держаться, пока хватит стрел. Отверстие – только руку просунуть.

– Ты – подлая тварь, Глави, – сообщила она тюремщице. – А как же женская солидарность?

– Все к лучшему, мисс Андольф, – уверила ее та. – Хотите, я поставлю с той сторонытабурет, сяду и буду рассказывать вам разные истории?

– Валяй, – согласилась Лея, измышляя планы освобождения. Самым исполнимым ей показалось как-нибудь подманить Глави к окошку, ухватить ее за длинный нос и крутить, покуда та не отопрет.

За дверью послышалось пыхтение, характерный звук, сопровождающий перестановку тяжелой мебели, Глави отдышалась и села.

– Хотите, я расскажу вам, как съер Грэй выгнал из Винтерфилда маркграфиню фон Скерд?

– Дерьмо, – жалобно сказала Лея. – Хочу! Ей показалось, что Глави торжествующе улыбнулась.

– Однажды ночью нас всех перебудил невообразимый шум и грохот. Мы сбежались в холл, потом те, кто посмелее, а за ними -?- и мы, поднялись наверх. Что происходило до того, никто точно не знал, но, думаю, догадаться было нетрудно. Ни до, ни после, – мечтательно добавила она, – я не слышала из уст господина нецензурной брани, и что-то там было еще насчет того, будто не хватало ему в своем доме ночью дверь собственной спальни держать на запоре, и велел ей выметаться немедленно со всеми вещичками. А она заперлась у себя, двери засовом заложила и кричала сквозь дверь, что он сперва убьет ее, а только потом труп ее вытащит.

– Страсти какие! – причмокнула Лея.

– В клочья! – охотно подтвердила Глави. – Ну, вы знаете, съер Грэй в некоторых вещах – сущий мальчишка, последний удар и последнее слово всегда за ним. Тут она его, видно, крепко допекла: разошелся не хуже нее и велел, представьте, двери ломать. Народ, по-моему, никогда такого удовольствия не получал. Двери в Винтерфилде хорошие, крепкие, на случай войны ставились, так что Оттису с ребятами без тарана нипочем было не обойтись. Снесли они ее, наконец, с петель, ввалились в комнату и тут же обратно посыпались, красные и давятся со смеху. Она там, с той стороны, с мечом в руках поджидала. И, клянусь богом, на этой богине войны и нитки не было!

Смех – смехом, – продолжала она, – но только к этой бабе, пока у нее меч в руках, никто и близко бы не осмелился подступиться, так что пришлось съеру Грэю самому ее с мечом штурмовать, и ей-богу, там звенела сталь! И ругань стояла такая, что любо-дорого. А потом он ее выволок, завернутую с головой в скатерть, так что ни драться, ни кусаться… только пятки наружу торчали. Оттис ее шмотки сгреб, этаким манером по лестнице спустились, через двор прошли: съер впереди, через плечо у него лягающийся узел, а сзади дружок мой с охапкой тряпья и такой постной рожей, что от одного его виду можно со смеху помереть. Выкинули они ее на дорогу… и мост подняли! Так ей ничего здесь, кроме скатерти, не досталось.

– А потом что?

– А что? Оделась в кустах и убралась восвояси. А мы праздник устроили. Съер не возражал.

И разумеется, она возненавидела унизившего ее мужчину до конца дней. Логично. Однако дураков не жалко.

Они еще покалякали о том, о сем. Солнце медленно поднялось в зенит, затем стало клониться к западу.

– Я есть хочу! – взмолилась Лея.

– Ох! – Глави всплеснула руками. – Сегодня же не будет обеда, только праздничный ужин! Это Брего так велел: на кухне с утра беготня и запарка, а какой они там торт замышляют – это восьмое чудо света! Если вы поедите, у вас в животе места не останется, чтобы все попробовать.

– А если ты мне немедленно не принесешь поесть, – мстительно сказала Лея, – я, когда сяду за праздничный стол, придвину к себе ближайший салат, возьму большую ложку, сожру его весь, и ни на что другое места не оставлю.

– Я, наверное, могла бы что-нибудь украсть в молочной, – нерешительно предположила Глави. – Сыру, скажем…

– И хлеба с молоком, – заискивающе попросила Лея. – Я, правда, очень голодна. Я бы за завтраком впрок наелась, кабы знала…

Глави умчалась и вскоре вернулась и, оглядываясь, переправила в окошко плоды своих преступлений, при виде которых желудочный соку Леи начал выделяться настолько обильно, что она и думать забыла о выкручивании носов.

После утоления голода она отпустила Глави и пошла вдоль полок, выискивая себе книжечку для дальнейшего времяпровождения. Ее внимание привлекла старинная «География» in folio, раскрашенная вручную. В книжках про дальние страны попадались замечательные картинки, они волновали воображение, она потянула книгу с полки… и обратила внимание, что та стоит как-то странно. Чуть-чуть наискосок, словно одна ее сторона неплотно прижата к стене. Делать все равно было нечего, Лея стала снимать книги, потому что сдвинуть с места отягощенную ими полку явно было бы не в ее силах. Однако уже после трех она поняла, что полочка эта не простая. В задней ее стене виднелось небольшое отверстие, которое не могло быть ни чем иным, как только скважиной, а скважины предполагаются в дверях. Лея хмыкнула и решила, что раз уж ее здесь заперли, то пусть пеняют на себя и не жалуются, что она воспользовалась случаем утолить свое любопытство, которое, как известно, погубило и воскресило кошку. Уразумев, что если дверь-полка стоит наперекосяк, то, стало быть, она не может быть закрыта – кто-то поторопился, провернув ключ в замке, но не захлопнув дверь! – Лея поддела выступающий край кончиками пальцев и потянула на себя. Какую-то секунду она вполне серьезно ожидала увидеть там ни больше, ни меньше, а потайную комнатку Синей Бороды, где печально прославленный сказочный герой хранил свою пикантную коллекцию. Однако, когда полка мягко отошла на смазанных петлях, и Лея оказалась на пороге, она не обнаружила там ничего пикантного.

Это было маленькое помещение, устроенное в толще контрфорса. Две узкие вертикальные щели в противоположной, слегка наклонной стене давали немного рассеянного света, а меж ними висела картина в резной черной раме: выписанный со старомодной тщательностью женский портрет в полный рост и натуральную величину. Рассмотрев лицо дамы, словно шагнувшей ей навстречу из матовой черной глубины, Лея содрогнулась. На нее в упор смотрела Эрна фон Скерд.

Ее пышные короткие волосы, ее безупречно прекрасные черные брови, лицо в форме сердца. Совпадало все до самой мельчайшей подробности. Вот только платье на ней было такое, каких фон Скерд по молодости никак не могла носить: эти тяжелые многослойные юбки коробом, жесткие корсажи, стоячие воротники и парча, похожая на жесть, вышли из моды лет пятнадцать тому назад. И еще – выражение лица. Эта фон Скерд скорее бы умерла, чем произнесла бы вслух дурное слово. Она была юной и нежной, трепетной и беспомощной. При взгляде на это лицо Лее вспомнилось, как она стояла перед самой мордой коня лорда Грэя, и как лорд Грэй при том едва не хватался за сердце.

Разгадку она обнаружила на металлической табличке, вделанной в уголок рамы. Там стояло хвастливое имя модного художника, и вместе с ним – имя изображенной женщины: Карен Грэй, урожденная Миддлвуд, в свадебном платье.

– Дела! – вздохнула Лея.

Она мимоходом глянула на три цветочных глиняных горшка, стоящих у самых ног портрета. В одном среди зелени цвели алые розы, в другом острыми шипами – не тронь меня! – щетинился карликовый барбарис, усыпанный гроздьями незрелых еще продолговатых ягод. В третьем пробивалась густая поросль, похожая по виду на какой-то злак, скорее всего рожь. Лея не стала даже и пытаться разгадывать эту символику. Она жалела, что вообще оказалась здесь.

Разумеется, лорд Грэй не мог любить Эрну фон Скерд: роман с нею был бы равносилен признанию, что он сошел с ума. Однако Лея ни за что бы не поверила, что, обучая ее всему, что он знал сам, он не искупал свою невольную вину перед Карен. Как легко было бы поддаться искушению и поверить, что это Карен стоит перед ним с мечом в руках, что страшный сон, в котором она погибла – всего лишь сон, и в его силах не дать ему сбыться. Здесь, оказывается, было куда больше, чем забавная и полуприличная историйка о том, как выставили за дверь назойливую претендентку. Она поняла также, почему Эрна так нарочито отвратительна. Не могла она причинить ему большей боли, чем сочетая эту неизвестно каким дьяволом в насмешку данную внешность с вульгарностью и грубостью манер, с беспорядком любовных связей и грязных скандалов. Все равно, что изо дня в день выставлять непотребной девкой святой образ его возлюбленной. «Гадина, – вспомнила она слова От-тиса, – надвое бы ее развалил».

Она выбралась из потайной комнатки, тщательно притворила дверь, забралась с ногами на свой любимый диванчик, обтянутый вытертым бархатом, положила под голову «Географию». Она бы хотела по-прежнему ничего этого не знать. Подтянула колени к подбородку и лежала, расстраиваясь, пока не задремала.

Она проснулась, когда солнце нижним краем своим уже касалось леса, нежаркие вечерние лучи затопили библиотеку. Дверь была отперта, саму ее от плеч до пят укутывал пушистый легкий плед, все говорило об уважении того, кто сюда вошел, к ее покою. Печаль ее, растворившись, памятна была лишь по чувству тепла, схожему с тем, что шло от пледа. От досады не осталось и следа.

Она поднялась, поправила примятые волосы и отправилась в.свою комнату, минуя галерею, перильца которой обхватывали сегодня сотни крошечных зажженных фонариков. Никто не встретился ей по дороге, однако ей упорно казалось, что за каждым ее движением из каждого темного угла следят внимательные улыбчивые глаза. Мимоходом бросив взгляд вниз, в холл, она увидела там накрытый стол, блистающий хрусталем и серебром, как, говорят, блещут айсберги под солнцем. Она усмехнулась. Подождут, пока она приведет себя в порядок. Она же ждала целый день.

Ступив на порог, она в единый миг позабыла о планах мести. Комната тонула в цветах. Они были повсюду: на подоконной доске, столике, каминной полке, у изголовья кровати, вокруг рамы зеркала, в больших вазах на полу, так что пробираться меж ними приходилось с большой опаской. Несколько полураспустившихся розовых бутонов беспечная рука заткнула даже за распятие, скрадывая угрюмую сущность изображения.

Подобного буйства она не встречала никогда. Каждый букет отличался от другого, и были они составлены с потрясающим вкусом, искусной рукой и глазом, щедрым в любовании красотой. В прозрачных, как слезы, стеклянных вазах на подоконнике, просвеченных закатным солнцем насквозь и наполненных водою до краев, красовались пышные пучки летних полевых цветов: гвоздики-травянки, ромашки-космеи, колокольчики и васильки вперемешку с целыми снопами метельчатых злаков, все то, по чему она привыкла ходить. В тазу на туалетном столике плавала кувшинка на зеленом листе, в обливной низкой глиняной вазе мокла желтая калужница со своими блестящими восковыми листьями. Целая охапка хвоща была подернута розовой дымкой спиреи. Белые звездочки гипсофил обвивали темную раму зеркала. Но не за горами чудилась осень, и были здесь и другие композиции, осенние: они выглядели лаконичнее и выразительнее легкомысленного летнего изобилия. Укрепленные в низких широких вазах с помощью немыслимых конструкций из щепок, стояли, не касаясь краев и отражаясь в поверхности воды, изгибистые, отягощенные плодами ветви. Тот, кто провел здесь целый день, обладал редким художественным вкусом и несомненной дерзостью, сочетая меж собою соцветия укропа и георгин, нежный клематис с луком, головку флокса – с огромным листом пальмы-монстеры, своею царственной особой украшавшей темный угол в холле. Ох и достанется мальчишке от Брего, когда тот обнаружит потраву! Пики гладиолусов – ей вспомнилось, что название это означает на латыни «маленький меч», в отличие от «гладиатора» – «большого меча», – торчали из напольных ваз, нарочно задымленные «елочкой» спаржи, на мелком серебряном блюде полосатые листья хосты были смешаны с пестрыми соцветиями турецкой гвоздики, ветви рябины, уже тронутые осенью, в высокой узкой вазе – с причудливо извитой восточной лилией, изысканные аквилегии, именуемые еще в народе «перчаткой богородицы» – с розовой, пышной, как оборки фрейлинских платьев, годецией. Все оттенки лиловых астр, букеты из облепихи и

боярышника, узловатые ветви сосны, подернутые мохом, и на их суровом фоне – нежные анемоны. Знатный цветок соседствовал здесь с бросовым материалом, обретшим неожиданную выразительность, у Леи захватило дух, и некоторое время она стояла на пороге, не решаясь шагнуть внутрь. Комната преобразилась в заколдованное царство для сказочной принцессы, ей вспомнились сразу все истории о маленьких добрых духах цветов, она улыбалась и глотала слезы счастья от того, что ей подарили волшебство.

Потом она сделала этот шаг внутрь, цветы обступили ее, и она стала как бы частью сказки. Ай да Романо! Вот чему учат детей на приволье томного Юга.

Однако впереди ее еще поджидала радость обретения клада. Поперек ее кровати, аккуратно разложенное, лежало нечто белое, льдисто блестящее, струящееся, слепящее глаз даже в закатном свете… Платье!

Она стояла не дыша, боясь прикоснуться к нему – вдруг растает? Потом все же коснулась кончиком пальца, ожидая ощутить прохладу и услышать хрустальный звон. Она не знала, какой моды это писк, но оно было прекрасно настолько… В нем можно было идти под венец. Она робела примерить его, однако все же решилась, и его шелковистое объятие вызвало мурашки по коже.

Оно едва доходило до щиколотки и было заужено там, расширяясь к бедрам и выше, цельно кроенный рукав «летучая мышь» едва достигал локтя, вдоль горловины густая, унизанная хрусталиками стекляруса бахрома неодинаковой длины достигала середины бедра. К платью обнаружились туфли на, как она слыхала, вошедшем в моду высоком каблуке. Все было ей в самую пору и по росту, и по объему. Она даже покраснела, глядясь в зеркало: такая несомненная удача свидетельствовала о полной осведомленности в отношении ее тела, о том, что осведомленность эта вполне сознавалась, и еще о смелости, с какой в этом знании признались и использовали его по подходящему случаю. Лорд Грэй, из этого подарка торчат ваши уши!

Желая соответствовать царственной красоте платья, преобразившего ее из Снегурочки в Снежную Королеву, Лея убрала волосы в мягкий объемный пучок на темени, с нарочитой небрежностью выпустив несколько прядей на виски и плечи. Воздушная челка делала ее еще более юной. Наконец, когда солнце за окном совсем погасло, она сделала из комнаты опасливый шаг. В ней звучала тихая волшебная музыка радости, и когда она спустилась в холл, Романо разинул рот, а лорд Грэй с поклоном и полуулыбкой подал ей руку и проводил к столу.

Здесь и впрямь полно было всего самого вкусного, что только могла поставить на кухню северная провинция, но аппетит у нее пропал. Она смотрела сияющими глазами то направо, то налево, то на одного из кавалеров, подаривших ей праздник, то на другого. Красное густое вино потекло в льдистые бокалы, однако наполнило лишь два из них. Лея с недоумением глянула на свой пустой. Неужели ее считают настолько девочкой?

– Это не дамское вино, – пояснил лорд Грэй, наливая ей настоящее французское шампанское, и впервые за многие месяцы она почувствовала, что ей его хочется.

Выпили за нее, мужчины – стоя.

– Не дамское! – фыркнул Романо. – Детское, вы хотели сказать? Вот у нас на Юге – вино! Глоток – и полный рот огня и перца, и искры из глаз. Террасы и окна плывут, будто в вальсе. Хлипки вы тут, на Севере!

– Еще? – только и спросил лорд Грэй, странно улыбаясь.

Романо протянул ему бокал. Лорд Грэй наполнил оба, и они снова выпили. По его знаку из-под лестницы гуськом вышли четыре музыканта со скрипками и флейтами, сели у стены, и музыка полилась, омывая застолье.

– Расскажи мне о Юге, Романо, – попросила Лея.

Тот изящно поклонился ей и сладко вздохнул.

– Юг! – сказал он. – У нас там купцы из дальних стран, иноземная речь, запах пряностей, белопарусные корабли со всей земли. Просторные мраморные дворцы, широкие белые лестницы, чьи нижние ступени облизывает теплое море. Зелень и цветение круглый год, запах жасмина по ночам, танцы, маскарады и веселье всю ночь. Деревья там совсем другие: чинары высотой с ваши соборы, и головки цветов – величиной с голову, и аромат у них сильный, терпкий. Магнолии, орхидеи, гортензии – все, что у вас с грехом пополам выживает только в оранжереях, там буквально валяется под ногами. Ты можешь прямо с дерева рвать апельсины и грецкие орехи, лежать на горячих мраморных плитах,.целыми днями слушать кансоны трубадуров, которые, как мотыльки на свет, слетаются в край, где их ценят. Огромные окна стоят распахнутыми в теплую звездную ночь, – продолжал он, едва не с отвращением оглядывая уютную тесноту сомкнувшегося вокруг них Винтерфилда, – а дамы щедры и спят нагими под пологами из прозрачной кисеи. Только упорствующий женоненавистник мог придумать такую чудовищную убийцу страсти, как ночная сорочка!

Лея засмеялась негодованию в его голосе.

– Под пологами они спят, дабы их заживо не сожрали москиты, тучами влетающие в распахнутые окна, – скрупулезно уточнил лорд Грэй. – А закрыть окна невозможно ввиду смертельной духоты. Еще вина?

Романо коротко кивнул.

– Да, разумеется. Но если учесть, что женщины – цветы…

– Так чему же удивляться, если мухи по ним ползают?

Певец Юга поперхнулся. Лея поглядела на лорда Грэя неодобрительно, но тот, казалось, был вполне доволен собой и продолжал мерзким тоном:

– А касательно убийц страсти, я не знаю худшего из них, чем влажная южная ночь, когда и без того все мокрые, в липком поту, и любое прикосновение друг к другу способно вызвать лишь отвращение. На базарах полно ворья, в воздухе висит пыль, вода дурная, малярийные испарения над болотами, холера, чума и оспа, зима слякотная, ветреная и промозглая, дождь вперемешку с мокрым снегом, и от безделья сойдешь с ума. А помимо всего прочего, женщины у них не правят и не наследуют имущество.

– Будто у вас наследуют! – воскликнул Романо.

Лорд Грэй усмехнулся.

– Моя вдова или дочь могли бы унаследовать Винтерфилд, и никакой сколь угодно близкий родственник мужского пола их отсюда бы не вышвырнул.

Лея опять не знала, смеяться ей или возмущаться. Романо явно не в силах был противостоять безжалостному натиску, а ей не хотелось давать в обиду уязвимого рыцаря Цветов. В конце концов, за платье, как бы хорошо оно ни было, плачено деньгами, а за сказку в ее комнате – душой и любовью. В пику лорду Грэю она предложила выпить за Юг, что и было сделано.

– Вряд ли я скажу так же красиво, – сказала она, улыбаясь Романо. – Про Юг мы слышали, Север – видели. Я с Запада, тоже из приморья. Мы небогаты, нет у нас каменных дворцов, даже маленького замка нет, а поместье похоже на большую мызу. Ее унаследует старший брат, а остальные, наверно, отправятся искать счастья по Европе. Море у нас холодное, по берегу – песчаные дюны и редкие чахлые сосны на них. По ним так славно скакать верхом на рассвете. Воздух пахнет солью. Тоже сыро. Чайки кричат. Мельницы ветряные на холмах. Зимой у самого берега намерзает ледяная кружевная корочка…

Они выпили за Запад, потом-таки за Север, а потом – за Ёосток, который некому было здесь представить, но им не хотелось его обижать. Торт был чудесен, Лея съела два куска, благо, о корсетах она давно забыла. Музыканты завели взры-дывающий порхающий вальс, музыка подхватила ее.

– Потанцуем? – спросил Романо. Несколько месяцев ее не носило по бальному залу. Разумеется, она хотела. Романо приподнялся, брови его страдальчески сдвинулись, по лицу промелькнуло недоуменное выражение, он вцепился ногтями в доску стола, и ему едва удалось, не осрамившись, аккуратно опуститься на свое место.

– Что за черт? – растерянно спросил он. – Я же трезв, как стеклышко!

Лорд Грэй, улыбаясь, поднялся из-за стола.

– Четыре стороны света – не шутка, мой мальчик, – лживо посочувствовал он. – Могли и ноги отказать. – И поклонился: – Миледи, окажите мне честь…

Лея смущенно подала ему руку и встала. Легкое раздражение от того, что он опять коварно объехал мальчишку, утерев ему нос и указав место, испарилось вместе со способностью соображать, стоило ей ощутить его ладонь на своей спине. Шампанское и вальс – что еще нужно, чтобы вскружить голову? Будучи при дворе, ей доводилось вальсировать бессчетно, однако никогда с нею не было ничего сравнимого. Раньше всегда что-то мешало: опасение наступить на ногу партнеру или позволить ему отдавить свою, его неловкость на внезапных поворотах или его излишнее упоение собственным искусством, когда она боялась не успеть, подвернуть ногу, зацепиться каблуком, налететь на другую пару… прижаться слишком тесно. Мешали масляные взгляды, потные ладони, граничащие с непристойностью комплименты на ухо. Она почти не дышала, когда вальсировала прежде. Она лучше фехтовала, чем танцевала. Но лорд Грэй вел ее, как нес, на согнутой руке, и ей чудилось, будто ноги ее не касаются земли. Ей казалось, что она хорошо танцует, что она красива, что – желанна. Ни слова не было произнесено меж ними, для слов – иное время. Было лишь круговое движение на три такта, слившееся в полосы пламя свечей сквозь слезы, закипавшие в глазах и в горле, твердая рука у нее на поясе и другая, охватившая ее ладонь, слабый запах вина от губ, дыхание в волосах…

Когда он проводил ее до места и отодвинул для нее стул, она обнаружила, что Романо сидит, погрузив тонкие пальцы в волосы и закрыв лицо руками. Ей захотелось пожалеть его. Может быть, даже обнять. Все-таки, с какой стороны ни взгляни, это был недостойный трюк. Большой не должен обижать маленького.

– Доброй вам ночи, господа, – сказала она. – Спасибо, лорд Грэй. Романо, у меня нет слов!

И двинулась по лестнице вверх, мерцающая и тихо позванивающая, как сновидение. Ей хотелось остаться одной в комнате, которая ей улыбалась.

Подойдя к зеркалу, она в упор рассмотрела свое отражение.

– Да ты пьяна, подруга! – сказала она себе. – Охолони. Тебе не нужна скатерть. Тебе с ним еще драться и драться.

Разделась, забралась в постель, свернулась клубком, вытянулась, перевернулась с боку на бок, на живот, обняла подушку, потом двинула ее кулаком в мягкий живот. Ну нет сна. А завтра ведь спозаранку поднимут. Господи, да что ж это такое! Цветы подступали к самой постели, как диковинный лес. Лея еще помучилась немного, вдыхая терпкий аромат медового донника, потом рывком села. Она определила имя своей бессонницы. Она звалась третьим куском торта.

В самом деле, Брего отнес его в буфетную, и он лежит там, огромный, белый, почти нетронутый… А почему бы, собственно, и нет? Она встала, накинула пеньюар, не зажигая света нашарила и отодвинула засов, ощупью спустилась по лестнице и отворила скрипучую, ведущую в буфетную дверь. В нос ей ударила вонь задутой свечи.

– Только не ори, ладно? И не дерись. Я не собираюсь на тебя нападать…

От неожиданности и испуга она прижалась спиной к двери, сердце выбиралось из желудка, куда ухнуло в мгновение ока.,

– Погоди, сейчас я снова ее зажгу.

Послышалась возня, щелканье кремня, сдержанная ругань сквозь зубы, зашипел трут, и наконец вспыхнувшая свеча озарила буфетную, белую громаду торта и самого Романо, перед которым на тарелочке возлежал добрый кусок.

– Как ты догадался, что это я?

– Шаги, – лаконично ответил он. – И запах. От тебя цветами пахнет. Ну и потом, я же знаю, каково это: представлять, как он вот тут стоит. Присаживайся. Держи и ешь.

– Ну, я-то, положим, понятно, – сказала Лея с набитым ртом. – Барышня, уписывающая за столом кусок за куском, как-то не смотрится. Но ты-то мог налопаться на всю оставшуюся жизнь.

– Ага, – невесело согласился Романо, – а завтра этот крокодил в обличье человека за каждое, с его точки зрения, излишество выколотит из меня штук двадцать отжиманий.

Его передернуло.

– Он суров к тебе, – признала Лея.

– Суров?! – фыркнул Романо. – Что ты знаешь о суровости! С тобою-то он приветлив, как зимнее солнышко. Не дай тебе бог узнать, как он умеет оскорблять.

– Да я слышала кое-что, – созналась Лея, опуская глаза.

– Слышала? – испуганно переспросил ее ночной сотрапезник. – Ох! А знаешь… я просто не представляю, как можно кому-то объяснить, почему после даже десятой части всего, что я от него наслушался, он еще жив. Или я, если на то пошло. Видела, что он сегодня со мною вытворил? Не в голову, она яснехонька, не в язык ударило, а ноги – будто в кандалах. А ведь я, между прочим, ни на глоток больше него не выпил, я следил. Моему вкусу к вину дома даже отец доверял. И опять вышло, что он – герой и молодец, а я сижу в вонючей луже. А челядь видит все и еще утрирует. Помнишь, как на Троицу в церковь ездили?

Лея помнила. Ради такого события во дворе неделю красили и подновляли старинный рыдван, в котором она и поехала в городок, как уважаемая дама, сопровождаемая обоими верховыми рыцарями.

– Помнишь, ему кланялись в пояс, тебе – как хозяйке, а я как будто и рядом не стоял! Я дома к другому привык. Я – не плевок в пыли все-таки. И что особенно обидно, на все, что бы он со мною ни вытворил, у него имеется санкция моего батюшки! Я это прекрасно знаю, зубами за это знание держусь, как за соломинку, когда уж больше не за что, чтобы не сорваться по-глупому. Он обалденный мужик! Но я ничего не могу с собою поделать: одно его словечко, и я снова нестерпимо хочу его убить!

– Я переживаю здесь самые счастливые дни, – созналась Лея. – Мне и в голову не приходило, если честно, что ты можешь быть здесь действительно, всерьез несчастен. Хочешь, я с ним поговорю? Мне кажется, он меня слышит.

Романо энергично затряс головой.

– Нет! Только не ты. Он меня тогда вообще со свету сживет. Извини, но в твое заступничество он меня, как в дерьмо, будет мордой тыкать. Между нами… если бы не ты, мне здесь было бы полегче. Ты очень лихо работаешь с ним на пару. Сказать по правде, я до сих пор думаю, что ты тоже входишь в программу.

– Это как?

– Ну, я вполне могу представить, что в их коварный план изначально входила симпатичная неприступная цел очка с крепкой коленкой, в обязанности которой входило бы выбить из меня дурь. Чтоб я на девок и не оглядывался даже. Ну, я решил, что все остальное им, может, с рук и сойдет, но тут коса нашла на камень. Этот раунд за мной будет, и в покое я тебя не оставлю, хоть ты меня убей.

– Вот незадача! – вздохнула Лея. – Я-то думала, грешным делом, что и вправду тебе нравлюсь. А это, оказывается, принцип. Что, горничные у лорда Грэя неуступчивы?

– Мне стелет постель здоровенный костлявый мужик с ухватками мерина: трензельные удила с крепким грызлом ему бы в самый раз пришлись.

Вдобавок он, кажется, еще и глухонемой от рождения. Наверное, его тоже включили в программу. И потом, – добавил он с подкупающей откровенностью, – я тебя хочу.

– Постой-ка, – прошептала Лея, осененная внезапной и крайне неприятной догадкой. – Слушай, Романо, не знаю, как твой уважаемый отец…

– О, он точь-в-точь такой же. С ним только мать и управляется. Ну, а с матушкой я всегда общий язык найду.

– … но я вполне могу себе представить Грэя с этаким дьявольским планом в голове, – безжалостно заключила Лея. – То еств, насчет меня. Романо, я не садистка. Я дура. Я в самом деле ничего не подозревала. Будь уверен, я наотрез отказалась бы сознательно участвовать в чем-то подобном.

Она замолчала, пытаясь справиться с потоком возмущения, захлестывавшим ее с головой. Вспомнилась ей маленькая умненькая фрейлина, интересовавшаяся: «Предполагается, все это я получу даром?». Ох, недаром, благородный лорд, научил ты кобылку лягаться! Разумеется, интересы клана Кадуцци ты держал в голове вперед бедной невинной девочки, из-за твоей дерьмовой страсти огрызаться влипшей в такой переплет, что и кинуться некуда, кроме как под твой гостеприимный кров. Ее затрясло. Ах, до чего же умны вы, лорд Грэй! Дергали себе, посмеиваясь, за ниточки, а марионетка плясала словно бы в свое удовольствие! Полно, да были ли вы вообще ранены? Замужеством выгодным помахивали перед носом, как морковкой перед осликом. С чего ты взяла, дуреха, что все получишь даром?

– Если меня использовали, Романо, – сказала она, – то без моего ведома. И черт меня побери, если я возьмусь утверждать, что этого не может быть.

Она встала.

– Погоди, – окликнул ее Романо. – Не убегай!

Он встал со своего табурета, сделал два пробных нетвердых шага и вдруг рухнул перед ней на одно колено.

– Видишь? – спросил он. – Оцени. Раз уж нет другого способа переспать с тобой, ну что ж… Я готов жениться!

Лея прыснула чуть не со слезами на глазах.

– Ну?

Вот, дождалась.

– И что, ты полагаешь, должна на подобную эскападу ответить порядочная девушка?

– Не знаю, – честно признался Романо, поднимаясь и отряхивая штаны. – В глубине души я надеялся, что ты обрадуешься, немедленно дашь мне согласие, мы заберем тб, что осталось, – он широким жестом указал на торт, – и отправимся к тебе праздновать помолвку. Но, кажется, сорвалось?

Она продолжала истерически смеяться.

– Соблазнительно… в части торта. Романо, ты неисправим. Как порядочная девушка, я отвечаю тебе: я подумаю. Слышишь? Понял?

– Ага, – отозвался он без особого, впрочем, огорчения. – Но, знаешь, это, в общем, не совсем шутка.

– Романо, – сказала она, – спасибо. Это честь для меня. И за подарок – тоже. Я повторяю – у меня нет слов. Спокойной ночи!

И выскользнула за дверь.

Итак, достойное всяческого уважения самопожертвование свершилось. Наполовину валяя дурака, коленопреклоненный наследник Кадуцци таки сделал ей предложение. Ее партия завершилась победой, и даже цена, какую она бы хотела за себя получить, уплачена. Она обвела взглядом смутные очертания причудливого сказочного царства вокруг себя. Она соглашалась считать его достойным выкупом своего девичества. Мысль о том, что, в принципе, ничто не мешало ей принять предложение Романо насчет торта и помолвки… и ее комнаты, приятно холодила ей нервы. В самом деле, разве будет другая такая же подходящая ночь? Она бы не пожалела, наверное. И те мгновения на ручье, когда он держал ее в объятиях, вспомнились ей сейчас без отвращения. Волшебный подарок и нормальный разговор нормальных людей, обнаруживших общую страсть к недоеденным сладостям, разрушили меж ними какую-то невидимую стену.

Лея пнула ногой одеяло и села, обхватив колени руками. Если бы он пришел, сейчас, впустила бы она его? Она не сказала бы однозначно, что нет. Лорд Грэй, ваши коварные замыслы успешно осуществились. Я могу выйти замуж за этого человека.

Легкий шорох у самых дверей заставил ее вздрогнуть. Несколько секунд она убеждала себя в том, что это ветер беспокоит деревья под ее окном. «Я сплю, – сказала она себе. – И Романо наверняка спит. Спят все». Однако она слышала, более того, ощущала каждым своим напряженным нервом, как кто-то неведомый и невидимый трогает ее дверь снаружи. У нее перехватило дух. Сумасшедший парень!

Она встала и на цыпочках подошла к двери. Какая жалость, что в ней не было глазка! Нет… пожалуй, она не рискнула бы и глазок отворить. Сказка становилась… страшной. Она приникла к двери со своей стороны, силяЪь различить какие-либо более характерные звуки. Так и есть. Вот оно, волнующее чужое дыхание. Шорох ладоней по дереву.

Она почуяла, как человек с другой стороны затаил дух… должно быть, услышал ее босые шаги, как бы легки они ни были. А может, его оглушило биение ее пульса: самой ей казалось, что в висках ее звонят в колокола. Шальная мысль – отворить! – немыслимой дерзостью своей приковала ее к месту. Швырнула грудью на дверь. И ведь чувствовала, что не пожалеет. Цена заплачена – она готова любить. Она хочет, чтобы это случилось, но… Господи, какой же дурой надо быть, чтобы отворить Романо дверь, пока кольцо еще не опоясало твой безымянный палец! Но… как же? Нельзя, чтобы он стоял там!

– Романо, – прошептала она, чувствуя, что нет в ее убеждениях силы. – Пожалуйста… Не сегодня. Уходи. Я же сказала, что подумаю. Иди спать. Я… я не открою, Романо. Не… не сейчас. Ну, пожалуйста.

Пальцы ее скользили по гладкому дереву двери, как скользили бы они по груди того, кто обнимет ее, осыплет поцелуями, вскинет на руки… В эту минуту она чувствовала себя несчастнее, чем когда-либо в жизни. Она гнала прочь человека, который хотел дать ей то, чего она жаждала всем существом. Неужели же ему – таково же?

Себя не помня, не замечая слез на своем лице, она рванула засов, испытывая к нему, должно быть, ту же ненависть, что супруга крестоносца – к постылому поясу верности. Пусть это случится…

Коридор, плавающий в серых сумерках рассвета, был пуст как в одну, так и в другую сторону. Померещилось? Она истерически хихикнула и прислонилась к косяку, ругая себя дурой. И что-то почувствовала под ногой. Несколько травинок, каких

– она могла поклясться – здесь не было, когда она возвращалась из буфетной. Она подняла их. Тугие колючие колоски поспевшей ржи, смешанной с васильками, и такой же пучок был продет в ручку двери.

Поле битвы было оставлено ей. Слава богу.

17. ПРОДОЛЖИТЕЛЬНАЯ ВЕРХОВАЯ ПРОГУЛКА ВТРОЕМ

Утро залило золотом двор и струилось в холл сквозь распахнутые ворота. Шатаясь, навстречу Лее по коридору шел Романо в насквозь мокрой тунике. Увидев ее, он криво улыбнулся, посторонился, прижавшись спиной к камню. Полные грустного сарказма глаза сегодняшним утром не оскорбили ее, как обычно, откровенным взглядом. Видно, им в самом деле давно стоило поговорить. Волосы, влажные, как после купания, облепляли его виски и лоб. Лея остановилась перед ним, чего никогда не делала раньше по доброй воле.

– Я у-нич-то-жен, – выдохнул он. – Он превзошел самого себя. В него бес вселился.

Нерешительно протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, но… было уже не к кому. Лея со всех ног, сжимая и разжимая кулаки, неслась во двор.

– Лорд Грэй!

Воздух сгустился и зазвенел. Впору было бы ему и кровавым туманом подернуться, так она была разъярена.

Он собирался куда-то ехать, и чтобы обернуться к ней, ему понадобилось вынуть ногу из стремени.

– К вашим услугам, мисс Андольф.

– Лорд Грэй, – повторила она, – может, вы скажете, что я вмешиваюсь нев свое дело, что вы не в пример лучше знаете, как воспитывать дворянских недорослей… Однако я считаю, что вы превысили всяческую меру. Я требую, чтобы с сегодняшнего же дня вы прекратили глумиться над человеческим достоинством Романо.

– Вот как? – удивился лорд Грэй, и даже бровь приподнял. – Вы, стало быть, обнаружили, что оно у него есть?

Жилы вздулись у него на лбу. «Вот уж у кого похмелье! – подумалось Лее. – Похоже, что Рома-но-то вчера отделался легче других».

– И я не позволю, – сказала она тише, как всегда, когда желала быть услышанной, – делать из меня орудие изощренной пытки. Надеюсь, вы меня правильно поймете.

– Это – ваше право, мисс Андольф. Надеюсь, вы тоже меня правильно поймете.

Он не собирался ни спорить с нею, ни, тем более, пререкаться: Пока она краснела и бледнела от его последней реплики, которая, с какой стороны ни взгляни, была весьма прозрачна, он бросил ей уже из седла:

– Если он и вправду хочет получить такую девушку, как ты, пусть будет тебя достоин.

Развернул коня и скрылся под воротной аркой, рассыпая густую дробь по пастилу моста.

Как выяснилось, ездил он с утра недаром. Вернувшись к обеду, проветрившись и подобрев, он оглядел их за столом и сказал:

– Я затеваю верховую прогулку по провинции. Обычно я делаю это каждый год, в пору жатвы. Желающие научиться чему-то доброму или просто сменить обстановку могут ко мне присоединиться. Мисс Андольф?

Лея непроизвольно переглянулась с Романо.

– О нем и речи нет, он едет независимо от своего желания. Он – лорд, и должен знать, где и когда его способен обмануть управляющий. Мне предстоит оценить доход провинции и, как следствие, свое благосостояние на будущий год. Лорд зависит от налогов. А вы, разумеется, вправе отказаться. Все-таки две недели в седле.

Затравленный взгляд Романо был, как крик о помощи.

– Сдюжу, – улыбнулась Лея. – Разве эта поездка не была бы в русле всей предыдущей преподанной мне в Винтерфилде науки?

– Кто знает, – пожал плечами лорд Грэй. – Может быть, ваш счастливый избранник предпочел бы супругу глупее себя? Но, если вы определенно едете, позаботьтесь взять с собой оружие и все то, без чего вы не в состоянии обойтись две недели. Мисс Андольф, вам имеет смысл одеться по-мужски. И будьте готовы выехать завтра на рассвете.

Они отправились втроем и налегке, как любил лорд Грэй. Обычно его в таких поездках сопровождал Оттис, но на этот раз его с собою не позвали, да тот как будто и не рвался. Тем, без чего Романо Кадуцци не мог обойтись две недели, как ни странно, оказалась лютня, с которой он обращался умело и бережно, и вез притороченной к седлу, а вечерами или на коротких привалах забавлял Лею, пробуя силы в посвящаемых ей кансонах. Это было единственное, от чего приходилось краснеть: переходя на язык поэтических преувеличений, без которых немыслима любовная лирика Приморского Юга, Романо опять становился несносен. Не то собственник ехал с нею рядом, не то – робкий влюбленный, но какая-то связь между ними безусловно установилась. Она ловила на себе то донельзя довольный его взгляд, то – восхищенный, как будто она уже ответила ему «да». Да ведь так оно собственно и было: если он не полный дурак – уж кем-кем, а дураком-то Романо Кадуцци не был! – то никак иначе и не смог бы истолковать ее беспомощный лепет там, у двери. И вместе с тем ее от души забавляла аккуратность, с какой он держался в ее тени, пользуясь ею, как щитом от страшного лорда. Вполне приличное поведение которого, однако, Лея не рискнула бы отнести на счет полученной от нее выволочки.

Лорд Грэй с тем же успехом мог ехать и один. Городок за городком, деревню за деревней объезжал он, останавливаясь в них лишь настолько, чтобы побеседовать с магистратом, старостами общины или вольными арендаторами. Он обладал довольно редким для хозяина качеством: ему не врали. Казалось бы, для тех, кто отдает господину долю дохода, было бы совершенно естественно этот доход приуменьшить, однако подданные, видимо, были уже научены долгим опытом. Лорд Грэй, взглянув на колосящееся поле, мог сразу сказать, сколько оно по осени даст бушелей с акра. Вылущивая и перекатывая меж пальцами зерна, он мог определить их спелость, твердость и качество еще только будущей муки. С точностью до десяти фунтов он мог на глаз взвесить корову. С магистратами было сложнее, синдики спали и видели городской бюджет в своей полной власти, однако и бухгалтерские книги отнюдь не представлялись дотошному лорду китайской грамотой.

– Как? – спросила Лея. Он удовлетворенно кивнул:

– Хороший год.

И впрямь. Никто не любит платить налоги, однако куда бы Лея ни обратила взгляд, нигде в лицах она не обнаруживала ненависти или хотя бы недоброжелательства. На них смотрели с улыбкой, а чаще – равнодушно. У всех по этой поре важные и спешные дела помимо визита лорда. Хорошо живут там, где могут себе такое позволить. Видно было, что провинция – не бедная. Дома здесь ставили либо каменные, либо деревянные, в два этажа, и в большинстве крыли их черепицей, а не соломой. Женщины носили цветные платья и чепцы с кружевами, на ногах – кожаную обувь. Воду тут пили разве что в наказание, все больше – светлый эль.

– Послушайте, – сказал Романо, – а ведь вы могли бы выжимать из них и больше! Знаете эту мортонову вилку? Вы много тратите, значит, у вас много денег: как насчет сеньора? Вы мало тратите, значит, у вас много остается: как насчет сеньора? Золотое, между прочим, дно!

– А зачем? – лениво удивился лорд Грэй.

Они сидели на обочине дороги, наскоро перекусывая на полпути меж деревней, которую они оставили поутру, и гарнизонным городком, куда лорд Грэй намеревался нагрянуть ближе к вечеру Лошади бродили неподалеку позванивая сбруей, Лея, жмурясь, ловила лицом солнце, лорд Грэй в расстегнутом камзоле полулежал, опираясь на локоть – ни дать, ни взять дог в окружении щенят. Пахло чисто по-осеннему: дымом от сжигаемых на подворьях растительных остатков. Романо валялся навзничь на жухлой траве, как бы придавленный тренькающей лютней.

– …Груди твои, широкие в основании, – бормотал он, – стоящие прямо и сладкие, как… мм… этот кусок никак не получается. А почему они вообще должны быть сладкие? Лея…

– Заткнись, охальник!

– …Словно двойни молодой серны… Стоило взглянуть на нее, чтобы догадаться, кого он пытается описать.

– Мальчик, не тронь Писание!

– Так ведь шедевр! Так и тянет слямзить строчечку… И виноградник твой в цвету… О Каллипига!

– взвыл незадачливый трубадур. Лея, сдавленно хохоча, уткнулась лицом в колени. Ее классического образования хватало в самый раз, чтобы понять, какая часть ее божественного тела удостоилась греческого эпитета. Лорд Грэй только посмеивался. Должно быть, у него тоже было классическое образование.

– То есть, как это, зачем? – запоздало откликнулся Романо. – Вы могли бы жить богаче. Простите за откровенность, но Винтерфилд – угрюмая медвежья нора. Там темно и тесно. И вообще, в мире столько есть всякого, чтобы украсить жизнь! Вы могли бы, скажем, пристроить новое современное светлое крыло к этому своему склепу, раз уж он вам так дорог, устелить полы коврами, заставить холлы мраморными нимфами, есть на серебре и слать на шелке…

– Натопить-то зимой этакую махину… – хмыкнул хозяин Винтерфилда. – А изнанка всего этого – косые взгляды и злобный шепот вслед. Что может быть гаже ненависти собственных подданных? И потом, что за смысл тащить в дом что попало, лишь бы стояло?

– Была б у вас жена, – с вызовом заявил Романо, откладывая лютню в сторону, – а пуще того – дочери, вы бы по-другому рассуждали. Бриллианты в мельхиор не оправляют. Дорого нынче приданое.

– Будь у меня дочери, – возразил лорд Грэй, – их бы женихи с благодарностью и в одних сорочках взяли. Ну, а парни и сами бы знали, что полопают так, как потопают. Думаешь, я бы их больше щадил, чем тебя? Только начать стоило куда раньше, чтобы к твоим годам уже в мужчин выросли.

А-ах! Кто бы другой и не углядел, однако Лея, обученная всему, что касалось членовредительства, распознала, как в себе почувствовала, роль каждой мышцы, приведшей в мгновенное действие длинное, юношески гибкое тело Романо, извернувшегося в траве и бившего не лишь одной рукой, но всем телом, винтом, с проворотом выбрасывая себя вперед и снизу вверх, отталкиваясь от земли бедром, коленом, пальцами ноги. Из рукава или сапога нож скользнул ему в руку? Наносимый удар был подлым, тайным, по-змеиному скользким, каким-то очень… южным, она не подобрала другого слова, успев только вскрикнуть.

– Господи, парень, да ты и свинью не зарежешь!

Неновый ботфорт лорда Грэя упирался Романо в ключицу, тот болезненно морщился, удерживаемый на безопасном расстоянии примерно так же эффективно, как удерживают кошек за загривок.

– Еще неизвестно, как бы у нас с вами кончилось, кабы я бил всерьез, – сдавленно сказал юноша.

– Если бы ты бил всерьез, – без улыбки ответил ему лорд Грэй, – я сломал бы тебе все верхние ребра и ключицу. Ты бы в жизни ничего в правую руку не взял. Ты хоть соображаешь, как ты рисковал? А если бы я не догадался?

– Разве я мог вас недооценить? – все еще тяжело дыша, отозвался неусмиренный Романе – Вы хотели сказать: если бы вы сделали вид, что не догадались?

– Вы знаете, что вы сумасшедшие? – сказала Лея со слезами в голосе. – Оба!

– М-да, – согласился лорд Грэй. – Между прочим, Романо, есть отличный способ мериться силой, не доводя девушек до сердечного приступа. Армрестлинг. Хочешь?

Он уже закатывал рукав, а Романо поглядел на его жилистую руку, на свою, потом в глаза противнику… и помотал головой.

– Я проиграл, – сказал он беспечно. – Господи, ну что за извращенная страсть все на свете превращать в соревнование? Когда я вправду захочу убить вас, я воспользуюсь ядом.

Лорд Грэй хмыкнул и тоже посмотрел на свою руку.

– А ведь не так уж я был уверен в победе. Рано ты, братец, спасовал. Бицепс-то у тебя объемнее.

– Что не помешает вам сломать мне руку и заявить, что я сам напросился.

– Расскажите лучше, – вмешалась Лея, – о той достославной истории с Гильдией Мастеров Клинка. Сколько на самом деле в ней правды?

– Что за история? – Романо перевернулся на живот и подпер голову руками.

– Слыхала я, будучи при дворе, что лет двадцать тому назад некий лорд Грэй ябился в Гильдию и бросил дерзкий вызов всем ее Мастерам. И еще говорят, что он не ушел оттуда, пока все они не были им повержены… – Она невинно хлопнула ресницами.

– А, – сказал лорд Грэй, расслабляясь, – давненько не слыхал я эту историю. Вот, значит, как ее рассказывают в нынешние времена. Уже не упоминается, что главный ее герой, совершая сей достославный, как вы изволили выразиться, подвиг, был – я извиняюсь, миледи! – в дымину пьян? Как и все прочие ее участники.

– Ну, так нетрудно было догадаться! – фыркнул Романо. – Кому такое в трезвую-то голову придет?… Кроме откровенно патологических типов.

– Да и Мастеров в прежние времена в Гильдии числилось поменьше…

– И вы в самом деле без перерыва дрались десять часов?

– Двенадцать, – ревниво поправил ее лорд Грэй.

– Так ведь и протрезветь успели, – это Романе

– Не-ет! Видите ли, в одной руке кавалер держал меч, а в другой – бутылку, и когда он к ней прикладывался, другой великодушно делал шаг назад.

– А вы случайно не тем местным винишком их пользовали? – съехидничал Романо. – Ну, которое так интересно вяжет ноги. Из чего вы его гоните, у вас же виноград не растет?

– Из барбариса. Но на самом деле там было бургундское.

– А жаль. Тогда я бы точно знал, чем объясняется ваш триумф.

– Да я, честно говоря, до сих пор не понимаю, почему молва так настаивает на моей победе. Я попросту не помню, когда я упал, и сколько бы я потом ни выяснял, все прочие страдают весьма схожим провалом в памяти. А хотите, – неожиданно предложил он, – я покажу вам заграницу?

– Это как? – его спутники даже приподнялись с травы.

– А так. Съедем немножко с дороги, а там есть на что поглядеть. Потом галопом наверстаем. ____________________Я хочу, – сказала Лея и вскочила на ноги.

Романо последовал ее примеру с несколько меньшей прытью: разнежился на осеннем солнышке. Они мигом собрались и, сойдя с большака, двинулись к Северу по каменистой, едва заметной тропке, вьющейся в распадках холмов.

Прошло около получаса езды, в течение которого они почему-то переговаривались лишь шепотом, да и то скупо. Такая прозрачная тишина стояла кругом, что было немного страшно. Тропа повышалась, и вскоре их со всех сторон окружали скалы.

– Тут осторожнее! – окликнул их вдруг лорд Грэй. – Осадите назад и спешьтесь.

Юноша и девушка послушались и осторожно приблизились к своему вожатому. От самых его ботфорт, невидимый в трех шагах, шел обрыв. По нему змеилась узенькая неровная тропка – лошади уже ни спуститься, ни подняться. А дальше, впереди и внизу – глубокое извивающееся ущелье, каньон, щетинящийся изъязвленными непогодой скальными пиками, ребрами, зубцами. Оно тянулось с запада на восток насколько в обе стороны видел глаз, и дальний его край был скрыт подернутым осенней желтизною, но все еще кудрявым лиственным лесом.

– Вот, – сказал лорд Грэй. – Сейчас меж нами и недружелюбным северным соседом кроме пограничного форта нет ни души. Возбуждает?

– Некоторым образом – да, – согласилась Лея, чувствуя, как что-то леденящее, как предчувствие, ползет ей в душу.

– А это, – лорд Грэй махнул рукой под ноги, – единственная проходимая тропа, ведущая от них к нам. Я много лет искал другие – безуспешно.

Лу и дорожка! Из чьего кошмарного сна извлек ее Создатель? Даже Романо ощутимо содрогнулся. Она казалась проложенной искусственно, но даже строители пирамид вряд ли были бы способны на подобный титанический труд. Ущелье, извиваясь, пересекал гигантский гребень, похожий на спинной плавник окаменевшего морского чудища, и вот вдоль этого-то гребня, где-то в двух третях от подножия, тянулась ниточка тропы фута в два шириной: слева – пропасть, справа – стена, может, не столько отвесная, сколько неприступная из-за колючего кустарника и громадных глыб, заваливших ее чуть не до самого верха. Некоторые из них выглядели весьма неустойчиво.

– Потрясающее место, – прошептала Лея. – Почему здесь не стоит укрепление?

– Ты же видишь, здесь нет ни пятачка ровного места, – он глянул из-под руки вперед. – Укрепление стоит на той стороне.

– А разве граница лежит не по ущелью? Казалось, было бы естественно…

– Раньше она тут и пролегала. Но однажды, лет сто пятьдесят тому назад, совершен был на этом самом месте беспримерный подвиг. Две армии стояли на этой тропе, где сражаться могут только двое первых, один с одной, а второй – с другой стороны. Чтобы шагнуть вперед, надо убить. Так что каждый ее ярд оплачен жизнью. В общем, мы захватили и тропу, и укрепление с той стороны, и тем самым увеличили свою территорию на несколько десятков миль…

– …Изгаженной, бесплодной, никому не нужной земли, – фыркнул за их спинами позабытый Романе – Ну разве что, как мемориал славы!

– В чем-то вы определенно правы, – согласился лорд Грэй с Леей, стоически игнорируя очередной выпад не в меру распетушившегося юнца. – С этой стороны тропу запереть проще. Здесь ее может держать даже небольшой отряд. Чертов бюджет, хоть из своего кармана плати, ей-богу! Здесь и в те неспокойные времена стоял только тайный пост, в обязанности которого входило в случае беды слать гонца в гарнизон. И полечь, держа тропу, пока подоспеет подмога. Ну, а теперь все посты вынесены туда, – он указал подбородком вперед. – Что они там жгут? – внезапно перебил он самого себя.

Из-за рощи за горизонтом в хрустальное небо поднимались клубы черного дыма.

– Как-то он мне не нравится, – пробормотал лорд Грэй. – Не хотелось бы тащить вас туда, но как же узнать?

Насупившись, он поглядел вниз, на тропу.

– Что это? – спросила Лея, указывая рукой. Лорд Грэй мельком глянул на нее, потом вновь устремил взгляд на странно сдвинутые и испятнанные чем-то темным желтовато-серые камни. Проследил одному ему понятные отметины, круто развернулся к пропасти спиной и почти бегом бросился в ближайшие кусты.

– Черт! Романо!

Его интонация исключала пререкания. Юноша поспешил следом и помог вытащить из кустов труп молодого человека в перепачканной и изорванной, но несомненно форменной одежде. Романо вытер внезапный пот со лба и осел на пятки.

– Истек кровью, пока полз, – констатировал лорд. – Хватило сил еще спрятаться в кусте, а потом он потерял сознание.

Взгляд его обратился к черному дыму в прозрачном небе. Потом вновь вернулся к телу у ног. Потом он медленно, словно впервые, оглядел их лица: растерянные мальчик и девочка, никогда прежде не видевшие мертвеца. Девочка, кажется, понимала лучше.

– Может, эти объяснят нам, в чем дело? – спросил Романо, пальцем указывая на тропу.

Там, внизу, милях в полутора от места, где они стояли, то пропадая из глаз в складках местности, то вновь возникая и взблескивая на заходящем солнце металлической чешуей, как змея, извивалась колонна, движущаяся по тропе цепочкой по одному. С того края на этот. И было тихо-тихо.

Глаза лорда Грэя сузились.

– Эти не объяснят, – хрипло сказал он. – Эти к переговорам не расположены.

– О-ля-ля! – присвистнул Романо. – И похоже, что меж ними и нами теперь уже и вовсе ни одной живой души?

– Если им удалось миновать укрепление, то – да, – подтвердил лорд, глаз не сводя с черного дыма над тропой.

– В добрый же час нас сюда принесло! Зачем же мы время теряем? Они, как я погляжу, минут через десять здесь будут. По коням, господа, и деру до гарнизона!

Лорд Грэй молчал, как камень. Кто это придумал? Тоже скажут – камень! Живое у него лицо, и больно ему, как на разрыв.

– Я не могу, – вымолвил он наконец, – вскочить на коня и сделать вид, будто меня тут не было. Есть вещи, которые лорд обязан делать. Посмотри, сколько их! Здесь еще можно запереть, а если они хлынут в долину…

Он замолчал, и Лея с трезвой беспощадностью додумала все недосказанное. Этот смерч враждебного железа, прикрывающего враждебную плоть, беспрепятственно обрушится на беззащитную, поглощенную страдными хлопотами долину. И даже если гарнизон, поднявшись, таки сомнет и раздавит их, война неминуемо покатится по крестьянскому полю, оставляя за собою потраву и пепелища. И голод. Чужие воины сотворят с твой родиной то, что сами бы они назвали чудовищным злодеянием, от чего сами призывали бы небеса разверзнуться, а землю – содрогнуться, кабы это случилось с их собственными деревнями и семьями.

Кузнеца, что только вчера перековал вперед других твоего коня, спросонья схватившегося за молот, с гоготом поднимут на копья. Пригожую крестьянку, что по жаре поднесла тебе молока, завалят целой толпой на пороге и бросят с перерезанным горлом. Порубят собак, что лениво тявкали тебе вслед из-под тенистого куста. На пути своем будут сжигать хижины вместе с теми, кто истово молит беду пройти мимо, прежде подперев чурбаком дверь – чтоб не выскочил никто. Словом, рачительно и тщательно очистят землю для себя. А ты собираешь со своих подданных налоги. Ты – их лорд. В некоторых случаях за право так зваться и жить чужим трудом ты обязан умирать.

– Один из нас поскачет в гарнизон, – сказал лорд.

Оба мужчины обернулись одновременно:

– Лея…

– Нет! – закричала она.

– Да, – сказал лорд Грэй, и она притихла, а он уже повернулся к Романо с кривой усмешкой на губах:

– Ну что? Хочешь вечной славы? Встанешь на эту тропу?

Брови Романо поползли вверх, глаза округлились.

– Я? – беспомощно переспросил он.

– Ну да. Если ты и в самом деле хочешь получить лучшую на свете девушку, то должен быть готовым платить. Всем. Это дело для мужчины. А ты ведь уже не тот маменькин любимчик. Что, готов?

– Но вы не можете?! – зарычала Лея. – Он же мальчишка! А это – верная смерть!

Романо побагровел и начал подниматься. В ту минуту он бы и на тропу встал, и самого Грэя стер бы с лица земли, потому что есть предел всему. Лорд Грэй со смехом толкнул его обратно наземь.

– Я пошутил, – сказал он. – Неужели бы я уступил тебе такую честь? С самого детства мечтал о подвиге вроде этого.

– Ну, уж теперь…

– Я сказал – встанешь после меня.

Лорд Грэй выпростался из камзола, снял сорочку, оторвал от нее длинный лоскут и повязал им лоб, так, чтобы пот не заливал глаза. Потом свистнул коня и из седельной сумки извлек завернутые в тряпицу маленькую склянку и шприц, набрал в него, прищурившись на закатный свет, прозрачную жидкость из склянки, согнул и разогнул руку и аккуратно ввел в выпуклую, отчетливую вену содержимое шприца.

– Возьмешь Марвика, – распорядился он. – И отдашь мне свой меч.

Негнущимися пальцами Лея протянула ему оружие, и он буквально вырвал его у нее, повел плечами, два клинка в обеих его руках оплели его мгновенной блещущей сетью. Довольно усмехнувшись, бросил правый клинок к левому, в левую руку.

– В седельной сумке – моргенштерн. Возьмешь его в руку. Ты сумеешь. В гарнизоне требуй командора Флетчера, поднимай его хоть с супружеского ложа, хоть со смертного одра. Назовешь мое имя, и он сделает все, что нужно.

Инъекция что-то творила с ним. Вены на лбу и руках вздулись так, что взглянуть страшно, глаза зримо наливались кровью, бугры мышц выделились рельефнее, ложбины меж ними – резче, загорелые плечи заблестели от пота, кожа временами мелко, как у лошади, подергивалась, дыхание становилось короче, громче, прерывистее.

– Погоди, – сказал он. – У меня есть еще пара минут для тебя, Потом ко мне нельзя будет подойти.

Усмешка его была уже нехороша. Уж очень он стискивал зубы. Ей показалось, что они обведены кровавой каймой. Свободной рукою он легко поймал оба ее запястья и немного притянул ее к себе.

– Меня зовут Дуэйр, – сказал он.

Вкус железа и пепла остался на губах, когда она беззвучно повторила. Секунд десять он не отрываясь смотрел в ее растерянное, но без испуга лицо. Потом она рванулась к нему с рыданием в горле, и не совсем понятно стало, все ли еще он тянет ее к себе или уже удерживает на расстоянии, на полусогнутой руке.

А затем он несильно оттолкнул ее. Она отскочила. Было невыносимо страшно смотреть, как на ее глазах человек превращается в демона. И глаз она отвести не могла, сделать шага прочь – не в силах после того, что он только что сказал. И того, что не сказал. После того, что это значило.

– Ну! – крикнул он. – Вот только жалеть меня не надо! Чем скорее ты пришлешь Флетчера, тем больше у мальчишки шансов. – Он усмехнулся вновь. – Не бойся, его очередь нескоро. И не вздумай возвращаться.

И шагнул по тропе вниз, в ущелье, туда, где она выворачивала из-за отвесного ребра: бронзовая тень среди теней вечерних.

– Черта с два! – дерзко выкрикнула она ему вслед. – Жалости ты у меня не дождешься. Таких, как ты, не жалеют. Я вернусь, слышишь, и быстрее, чем ты думаешь. Я сама встану за тобой, я с мечом – лучше Романо. Так что только попробуй меня не дождаться!

Прежде ей не доводилось скакать на жеребцах. Марвик, конь лорда Грэя, был вороным, как тропическая ночь, с тяжелыми, широкими, как тарелки, копытами, чьи мерные удары в землю наполняли мир равномерным грохотом и непрерывным гулом, в такт которому пульсировала кровь в ее висках.

Впечатление было такое, будто она оседлала ночной ураган. Она съежилась на его спине, чуть ли не уткнувшись лицом в косматую нестриженную гриву, и он нес ее не с большим усилием, чем пустое седло. Он сам глядел себе под ноги и сам разбирай дорогу, а она как будто ослепла и оглохла, чувствуя лишь железо и пепел на губах. Встречным ветром пронизало ее насквозь и разметало волосы по плечам.

Восемь миль по такой горячке. И столько же – назад. В каждой миле – тысяча семьсот шестьдесят ярдов. Три ярда покрывает Марвик одним скоком. Один удар сердца – один конский шаг. Сколько раз ударит сердце, прежде чем за цену, какую она сейчас платит, уже нельзя будет ничего получить? Она чуяла под собой игру мышц пластавшегося в беге могучего коня, но не могла ни о чем думать. Мир вокруг исчез, оставив по себе лишь грохочущую твердь да посвист ветров над ней.

Какие-то ветки проносились мимо ее лица, краем глаза она замечала кремнистый отблеск дорожных камней при полной взошедшей луне, Марвик птицей взмывал над колдобинами и поваленными стволами, но то была, казалось, его собственная забота. Она не постеснялась бы загнать его насмерть. За лишнюю минуту она заплатила бы чьей угодно жизнью. Рука окаменела на рукояти моргенштерна, оплетенной грубым кожаным ремнем, тяжелый шипастый шар-гиря на цепочке впился в ее ладонь. Она не чуяла боли. Единственное, о чем жалела – что не крылата.

Бешенство, захлестывая, несло ее, как горная река. Лютая злоба переполняла ее, она одна держала ее на плаву: на мужика, который столько времени молчал и раскололся, только на смерть иду-чи. Не было возможности облечь догадки в слова или даже в связные мысли, но разве обязательно мыслить связно, чтобы все понять? Как, скажите, могла она теперь достойно с ним расквитаться? Разве что действительно встав на тропу следом.

Густая тень, пересекавшая дорогу, ни на миг не заставила Марвика замедлить скок. Он взмыл над поваленной елью, коснулся копытами земли, и в ту же секунду Лея оказалась в эпицентре возни и крика.

– Глянь-ка, девка!

– Тащи ее с седла!

– Так она, кажись, пустая!

– Ничего, сама сгодится…

Ах, какое дерьмо! Имело смысл лишь то, что ее могут задержать. Люди в лохмотьях, поджидавшие с той стороны засеки, скорчившиеся за и под елью, метались где-то далеко внизу, белея лицами в темноте и норовя схватить коня за повод. Суетливые, мелкие, неуклюжие в массе бессмысленных движений. Кто-то прыгнул сзади на круп коню, от неожиданности осевшему на задние ноги, с похотливым гоготом лапая Лею за грудь и норовя сбросить ее наземь.

– Впрямь девка… И какая!

Думать, считать, пугаться времени не было. Она ударила его затылком, со всею силой остервенения минуты, расчетливо оставляя от его лица кровавую мешанину хрящей. Он еще только валился, захлебываясь кровью и стоном, а ее ноги в тяжелых подкованных ботфортах безошибочно достали лица подскочивших с обеих сторон, она выпустила из ладони гирю моргенштерна, эту жуткую утреннюю звезду, последнюю для тех, кто увидел ее восход здесь сегодняшней ночью, и она понеслась по изумительно прекрасной правильной дуге, раскалывая черепа, как гнилые тыквы. Марвик ударил задом, выбрасывая копыта в шипастых подковах, потом взвился на дыбы, издевательски заржав и рушась на любителей ночной поживы с неумолимостью кузнечного молота: был он тренирован для битвы не хуже Леи Андольф. И десяти секунд не прошло, как разбойничья засада у засеки – а выскочило их на легкую одиночную жертву человек семь, шелудивые псы нападают сворой – полегла до единого вся, но Лее некогда было оглядываться и считать.

Ворота гарнизона были, разумеется, по ночному времени заперты, она едва не кинулась на них грудью, но опомнилась и загрохотала по скрепленным оковами доскам кулаками, разбивая их в кровь и не чувствуя боли.

– А головой с разбега? – посоветовал чей-то голос с бревенчатого барбакана, явно подавляя зевок. – Тьфу, никак девка!

– Набег! – выдохнула Лея. – Мне нужен командор Флетчер. Будите гарнизон!

– Да ты кто?

Она выдохнула свое чемпионское имя, там, наверху, присвистнули: видно, их уж толпа собралась.

– А чем докажешь?

– А ты спустись вниз, – предложила ему Лея в бессильной ярости: каждая секунда промедления падала, как камень на весы. – Может, поверишь, сосчитав свои зубы в пыли, мать твою… – и обложила его так, что устыдилась бы и Эрна фон Скерд.

Видимо, к такому обращению привыкли и даже приветствовали, потому что ворота открылись на удивление быстро. Она ударила Марвика ногами и влетела под барбакан. Где-то чуть дальше, в глубине городка, уже пел рожок.

– Где я могу найти командора?

– Дома, где ж еще в такое время, он у нас человек женатый…

Один из воротной стражи валко побежал было рядом, но тут же отстал и только рукой махнул, указывая направление. Внутри бревенчатого тына, обносящего гарнизон, по трем сторонам квадратного плаца сгрудились домики и домишки. Вдоль четвертой тянулась казарма. Здесь было все, чтобы удовлетворить безвыездно живущих: шумела корчма, резал слух пьяный женский смех…

– Командор! – крикнула она, озираясь посреди площади. Из окна аккуратного домика выглянул полуодетый мужчина.

– Я – Флетчер! – откликнулся он. – Ктр вы, миледи?

– Лея Андольф! Меня послал лорд Грэй. Он держит северян на тропе в ущелье. Он говорит, вы знаете, где. Укрепление на той стороне захвачено и сожжено. Немедленно нужна помощь. Поднимайте же скорее гарнизон!

– Зайдите в дом! – велел он и скрылся в глубине комнаты. На пороге ее чуть с ног не сшиб стремглав выбегавший адъютант.

При взгляде на человека, торопившегося, грохоча, по лестнице вниз, у нее немного отлегло от сердца. Сказать по правде, сейчас она оценивала людей только из одного критерия: встали бы они на тропу… или постеснялись? Этот встанет. Поэтому с ним можно было говорить. Это был солдат, одного возраста с лордом Грэем, и с тою же сдержанно-стремительной повадкой. Он тоже окинул оценивающим взглядом длинноногую девицу в ботфортах до середины стройного бедра, мечущуюся по комнате, как зверь по клетке. В руках она, не замечая, сжимала окровавленный моргенштерн, пыльный костюм для верховой езды был забрызган чем-то, подозрительно напоминающим мозги.

– Мисс Андольф, – сказал он. – Я слышал о вас. У вас кровь на волосах.

– Не моя, – отмахнулась она. – Как скоро вы сможете выступить?

Он поморщился.

– Десять процентов состава в увольнении, пьянствуют и шляются по бабам. Ну да двадцати минут хватит; кто рога не услышал, будет пенять на себя. Сколько у Грэя людей?

Она посмотрела на него остановившимся взглядом.

– Вы не поняли? – хрипло прошептала она. – Он стоит на тропе. Один. За ним – Романо Ка-дуцци, наследник лорда Рэда. Это все! Мы были там втроем.

Флетчер открыл было рот… и закрыл.

– Я всегда подозревал, Грэй кончит тем, что угодит в легенду.

– А вот этого не надо, – прошипела Лея, борясь с желанием ухватить его за лацканы и как следует тряхнуть. – Что кончит! Можете вы дать мне коня? Боюсь, я запалила Марвика…

– Никакого коня) Вы останетесь здесь, с моей женой.

Она всхлипнула сквозь зубы и вскинула моргенштерн. Как благоразумный человек, Флетчер сделал шаг назад и протянул руки ладонями вперед – успокаивая.

– Я не могу, – сказала она, чувствуя, что этот услышит. – Там человек, которого я люблю.

«Чтоб я знала, в самом деле, кого из них я имею в виду!»

– Ладно, вы получите коня. И еще одно. Мисс Андольф… Грэй кололся?

– Откуда?… Да.

– Когда вы их оставили?

– Перед самым заходом солнца. Молчание навалилось, как пуховая перина.

– Мисс Андольф, – сказал ей командор, и она разглядела, сколько седины в его кудрях, – вам лучше остаться. Не в силах человеческих удержаться на ногах больше трех часов после инъекции. Сейчас Грэй еще, может быть, жив, если у них не нашлось против него фехтовальщика его класса и если ему везет, как черту, но к вашему приезду он просто упадет. Тело откажется ему служить: такова плата за берсеркерское безумие. Поверьте, я знаю. Мы все баловались этим в юности. А молодой Кадуцци… не думаю, чтобы он был хотя бы вполовину так хорош, как Грэй. Если северяне про: шли тропу, вы вылетите прямо на них, и страшно подумать…

– Если северяне ее прошли, – презрительно и жестко сказала Лея, – вылететь на них – единственное и последнее мое желание.

На верхних ступеньках лестницы, ведущей из холла, мелькнула встревоженная дама в пеньюаре. Флетчер сделал ей знак, Лея поймала на себе ненавидящий взгляд, но та все же исчезла за какой-то дверью. Флетчер взял ее за плечо и вывел на плац перед домом.

Там бурлила суматоха. Гарнизон торопливо строился, одеваясь на ходу и скупо, без удовольствия, матерясь. Кого-то шумно окунали в лошадиную поилку, и это было не смешно. Метались факелы, люди наталкивались друг на друга, кони ржали у коновязи, гремели кольчуги и сбруи, ротные, перекрикивая один другого, проверяли личный состав. Адъютант подбежал рысцой, таща за собой в поводу рослого серого в яблоках жеребца.

– Возьмите Субиза, – предложил Флетчер Лее. – Он сын той же кобылы, что и грэев Марвик. Против мужского седла не возражаете?

– В каком я, по-вашему, сюда скакала? Тело ее забыло об усталости, она взлетела в седло, едва коснувшись стремян. Субиз затанцевал, почуяв ношу.

– Дождитесь хотя бы гарнизона. Она мотнула головой.

– У вас тут дел надолго. Я не могу обременять себя такой толпой. Поспешите, прошу вас..

– Грэй – мой друг, – сказал Флетчер. – Я

встал бы вместо него сам. Я умер бы, чтобы он жил. Буду так скоро, как смогу. Послушайте, вы же можете быть матерью! Поберегите себя.

Она ощерилась в его сторону и послала жеребца вперед, вырвавшись из городка, как пробка из бутылки. Она была, как моргенштерн, сокрушающий все на своем пути, описывающий заданную, но неостановимую дугу сперва вперед, потом – обратно. Мир вновь горохом по железному блюду раскатился под конскими копытами, тела разбойников у засеки лежали так же, как она их оставила, но на них ей более всего было наплевать. Восемь миль обратной дороги пролетели, как восемь стрел у виска, и когда Субиз вынес ее на обрыв, где она спешилась и, оскальзываясь на крутой тропе, заторопилась вниз, она поняла, что летела, дралась, хамила – недаром.

На тропе все еще стоял лорд Грэй.

Она не могла ошибиться. Там, откуда она пришла, было темно и тихо, кусты смыкались у тропы и деревья нависали над ней, а впереди, там, где тропа делала крутой поворот из-за острого скального ребра, сталью и бранью лязгал очаг схватки. Догоравшие на земле факелы, выпущенные из рук теми, кто покидал тропу, и другие, переданные сзади, из-за спин, и воткнутые в расщелины меж камнями специально, давали достаточно света, чтобы видеть на его фоне узнаваемый мечущийся силуэт гибкого жилистого тела, а иногда, в мгновенном развороте – хищный горбоносый профиль и две блистающие молнии, которыми, казалось, были полны его руки. А еще – отблески света на кирасе человека наЛротив, до синевы бледного даже в теплом факельном свете, вооруженного до зубов и закованного в тяжкие латы, видевшего мгновенную смерть соратника, стоявшего перед ним, и вполне осознавшего, что стать первым в очереди и увидеть перед собою полуобнаженного демона или полубога – кем там ему представлялся этот безжалостный жнец? – наверняка означало умереть. Что ж, это тебе не детишек топтать на пыльной дороге.

Отстраненно, каким-то задним умом Лея подумала, что Романо не видно и следа. Порадовалась мимоходом: значит, останется цел. А потом, затаив дыхание, ступила на тропу и пошла вперед, прижимаясь к скале и таясь в ее массивной тени, туда, где он стоял, не сходя с места, не уступив ни ярда. Шла, чтобы поставить за его спиной еще один невидимый, но столь же неприступный бастион. Это все, что она могла сейчас для него сделать.

Пока она, обезумев, скакала туда и обратно, она свято верила, будто ее присутствие каким-то мистическим образом убережет его от самого плохого. Однако, оказавшись за ним на расстоянии вытянутой руки, поняла, что старалась для себя. Это ей было нужно стоять рядом с ним и умереть следом за ним, если придется.

Она ничем не могла помочь. Им не разойтись здесь, на этом пятачке грохота и огня. Ей даже нельзя его окликнуть, потому что тогда он может пропустить роковой удар.

И еще к ужасу своему она обнаружила, что командор Флетчер был прав. Она не знала, прошли ли те роковые три часа или только текли к своему исходу, но она видела черный от копоти пот, струившийся по его спине, мелкую дрожь перенапряженных мышц, сетку зримо пульсирующих жил, вспухших под кожей, как рубцы от ударов плетью. Слышала его запаленное дыхание. Она чувствовала, как подламываются его колени. Берсеркерс-кое бешенство, заставлявшее его в неистовой ярости рубить все живое в поле своего зрения, выпило его до дна, высосало досуха, и только дьявол знал, сколько душ оприходовала этой ночью его бухгалтерия.

Может быть, тот, чья очередь настала, всей душой готов был развернуться и бежать, заречься сам и детям наказать не соваться за этот проклятый рубеж, но – некуда. Ему в затылок дышал другой, тому – следующий, и так на протяжении по меньшей мере мили. И все они стояли на месте, запертые на тропе одним человеком.

Однако, вопреки ее ожиданию/когда жертва этой минуты с разрубленным горлом отправилась в пропасть, следующая не поспешила занять ее место на тропе. Что-то происходило там, в глубине их строя, что-то передавали по цепочке, пронося над головами, и минутная передышка позволила Грэю прижаться плечом к скале. От этого его жеста усталости Лее стало нестерпимо больно.

Она уже протянула руку, чтобы коснуться его и сказать, что она здесь, и помощь идет, и может быть, сделано все, что в человеческих и сверхчеловеческих силах, и можно уже отойти. Но человек, повернувшийся к врагу спиной, не был бы лордом Грэем. Он не признал бы такого своего ухода со сцены. Отход сейчас нарушил бы целостность и безмерность совершаемого подвига, низвел бы бессмертное чудо, сравнимое лишь с Рон-севалем, до рядовой пограничной стычки. Разумеется, он не мог испортить легенду, по чьим законам он должен был умереть красиво, но не сделать ни шагу назад. Но остановило ее не это. Плевать ей было на все рыцарские кодексы на свете, однако она видела, что он не сможет побежать. Физически. Стоит ему развернуться – да даже сделать шаг назад! – и все. Лопнут струны, одна из которых держит на ногах его, а другая – его противников вяжет цепенящим ужасом. И это все равно будет смерть, только уже бесславная, потому что в этом деле особенно важен завершающий штрих. И она опустила протянутую руку, поняв, что есть вещи, каких бы он ей никогда не простил, и что сейчас она обречена лишь стоять, смотреть и ждать.

– Что развонялись, засранцы? – услышала она впереди странно знакомый и никак не ожидаемый здесь женский голос. – Наложили в штаны? Солдаты вы или непорочные монахини? Или вы с курами воевать шли? Так ведь и те трепыхаются.

Она смотрела на освещенную сцену перед собой, как зрительница из темного партера. Десятки крепких рук перехватывали передаваемые вдоль строя над головами две скрещенные пики, на которых, поджав под себя одну ногу и щегольски выставив вторую, восседала Эрна фон Скерд. Маркграфиня фон Скерд. Владелица лена, пожалованного ее предкам за честную службу. Лея задохнулась от внезапного гнева. Это был не просто набег. За ним стояла личная месть неуравновешенной бабы, посчитавшей за нее разумной ценою позор предательства, войну и государственную измену.

Они встретились на тропе. Эрна легко спрыгнула на некогда светлый щебень, взглянула на противника пытливо и жадно, словно руками провела по его груди.

– Ты такой, – сказала она почти нежно, – каким я тебя хотела. Ну что ж, благородный лорд Грэй, на следующем шаге тебе таки придется убить женщину.

– Где ты видишь здесь женщину? – хрипло удивился он.

Она оскалилась, но вид у нее был довольный.

– Хорошо бьешь, – оценила она. – Язык еще действует? Я засекала время. Три с половиной часа. Полчаса, Грэй, ты стоишь на одних лишь стиснутых зубах. Знаю я эти наркоманские берсеркерские штучки. На полчаса, Грэй, ты лучше обычного человека. У тебя колени дрожат. Тебя лихорадит. В сущности, мне достаточно просто побеседовать с тобой десять минут, а там и ребенок столкнет тебя с тропы. Но ты знаешь, что я не буду ждать, и знаешь – почему. Я хочу убить тебя сама… и хочу, чтобы ты в полной мере осознал, что это я тебя убиваю.

У нее тоже было два меча, и Лея увидела, как он пошире расставил ноги, крепче упираясь каблуками в землю. В сущности, на этом месте разыгрывался подлинный финал того Королевского Фестиваля, благодаря которому она и угодила в эту кашу, но только там был фарс, тогда как здесь – трагедия. По тому, как он встал, она поняла: он ценил эту противницу выше кого бы то ни было. И Эрна его не разочаровала.

Она не впервые встречалась с ним в поединке, и хоть Лее удалось однажды побить фон Скерд за счет очков, она не могла не признать, что, сражаясь насмерть, Эрна заколола бы ее, как куренка. Настроившись на совершенство, она стала совершенством сама. С равным противником – на равных. Кремнем и огнивом были оба их чемпионских куража, а искрами – четыре меча между ними.

Она нахлынула на стража тропы, как волна на скалу, разбилась и откатилась назад. Улыбка расцвела на ее бледном лице.

– От фехтования с тобой я получаю то же удовольствие, что от любви.

– Разве у тебя это не наоборот?

Смешок вырвался из прекрасных сочных губ.

– А попробовать не желаешь? Ты бы оценил. Бьюсь об заклад, ты истомил ту бедную девочку и даже не подумал переспать с ней. Оп!

Клинки мелькали меж ними, как языки жаб.

– Отлично, мой желанный враг! Как надолго тебя хватает… Если бы у тебя достало смелости лечь со мной в постель, уж я бы настояла, чтобы ты укололся. Э, да ты еще опасен!

Они сшиблись вновь, Лея, онемев и окаменев, смотрела на демонстрируемый ей парад мастерства, почти механически отмечая знакомые ей выпады и контр выпады. Эрна была хороша, но Грэй – лучше. Он отшвырнул ее обратно к самому повороту, и Лее показалось… это было невероятно и неуместно… и попросту глупо… Ей показалось, что была какая-то доля секунды, когда Грэй мог бы убить ее. И, судя по выражению лица, Эрне почудилось то же самое. В любой вообразимой драке после такого жеста Лея салютнула бы и отошла. Не сдача, но благородная ничья: нельзя вытирать об это ноги. Но, видно, было меж ними различие.

– Ха, Грэй! – воскликнула Эрна, обнаружив, что жива. – А ведь у меня есть против тебя еще один козырь. Помнишь?

Уголки ее смеющегося рта опустились, расширенные глаза увлажнились и посмотрели на него укоризненно, вздрогнули тонкие ноздри.

– Попробуй убить ЭТУ женщину, Грэй, – предложила она, устремляясь вперед, едва ли не на его клинок, описывая правым мечом круговой удар из-за головы, а левым целя прямо в грудь.

Обычно фехтовальные школы этот удар не парируют. Зачем, если атакующего проще убить прямым выпадом, воспользовавшись силой его встречного движения? Но, ей-богу, Лея видела, как едва держащийся на ногах человек попытался это сделать…

Они сшиблись в прыжке: она – наскакивая, он – отшатываясь в сторону, раздался лязг и короткий вскрик боли, не вскрик даже, а хрип сквозь стиснутые зубы… который не могла издать Эрна фон Скерд и который полоснул Лею по самому сердцу.

Эрна отскочила, невредимая, глаза ее были дико расширены, грудь вздымалась, как кузнечный мех. Было непонятно, испуга или торжества больше в ее лице. Но Лее плевать было на то, что выражало ее лицо.

Лорд Грэй рухнул на колени, цепочка позвонков отчетливо выделилась под влажной закопченой кожей. Он выронил оба меча и пальцами левой руки как железным браслетом, стиснул запястье правой, откуда густой, тягучей черной волной медленно выкатывалась каплища крови. Правый меч лежал у самых его колен, и отсеченная кисть все еще сжимала рукоять.

– Ты… и на коленях? – сказала Эрна. – Передо мной? За то, чтобы увидеть это, я заплатила бы жизнью.

– Ты заплатишь! – крикнула Лея, отталкиваясь от скалы, перемахивая через плечо Грэя в самый центр освещенного круга и подхватывая его меч.

Фон Скерд не ожидала встретить против себя никого, кроме людей. Откуда ей было знать, что эта ночь сделала из Леи Андольф моргенштерн, что своею спиной та заслоняла человека, за которого умерла бы не задумываясь, и даже того не заметив. Она не могла бы сделать другого выбора, как сам он не мог не заслонить собою свою беззащитную, как беременная женщина, провинцию. Как не смогла бы принять иное, собственное решение его правая рука. А Эрне фон Скерд в какой-то мистический миг на этой сюрреальной арене померещилось, будто это и была его правая рука, ожившая и преобразившаяся, отделенная от тела, а стало быть – от его изнеможения и немощей, белая, светящаяся от ярости, и по-прежнему – на рукояти разящего меча.

Эрна знала, что совершенна, однако эта девушка напротив, с изваянным из льда лицом, с плотно сжатыми губами, безразличная к собственной жизни, была неостановима, как надвигающийся ледник. В ее защите не было бреши, куда Эрна могла бы воткнуть меч. Она, как судьба, появлялась из-за угла, когда ее никто не ждал, и даром забирала себе все, что Эрна почитала своим. Понемногу, шаг за шагом, Лея теснила фон Скерд, даже не задумываясь, что будет, когда той не останется места для шага назад.

Они миновали ребро и завернули за угол. Еще, еще и еще. Не этот, так следующий удар достигнет цели. В неподвижных глазах ее Эрна видела конец. Она ведь уже израсходовала себя в предыдущей схватке, подобно тому, как лорд Грэй истратил все человеческие и берсеркерские силы на тех, кого она послала вперед себя.

– Свои, поберегитесь! – раздался вдруг сверху вопль, едва пробившийся в уши Леи, где стоял непрерывный звон: от мечей и другой, вселенский, где бились бокалы и гудели колокола, приветствуя ее шаги по тропе бессмертной славы. Голос показался ей знакомым, чудовищный грохот сотряс скалу, словно оживал окаменевший здесь ящер, дрожь земли и движение многих тонн камня объяснили ей, чего стоит поберечься, и, предоставив Эрну ее собственной судьбе, она прыгнула назад, за угол, за спасительное ребро, разворачиваясь в падении и сшибая наземь прижавшегося плечом к скале искалеченного, глухого и слепого от боли мужчину, за которого она бы убила и умерла. Она накрыла его своим телом, заслоняя от всего того, что валилось на них сверху, сопровождая рушащуюся на тропу каменистую осыпь. х

Лавина шла, подминая под себя чахлый кустарник, глыбы скакали вниз, как кузнечики, сталкивались и раскалывались на части, и она начисто смела и Эрну фон Скерд, и вражескую армию, да и саму тропу, где обрушив ее, где похоронив под многофутовым непреодолимым завалом.

Целая туча пыли и мелких камней погребла ее под собой, и некоторое время она не знала, жива она или мертва. Однако синяки покойников не беспокоят, и осознав это, она зашевелилась, выбралась из-под запорошившей ее смеси песка и щебня и, обдирая руки в кровь, кинулась откапывать лорда Грэя.

Живой. Хотя вернее было бы сказать – чуть живой. Он хрипло дышал ртом, но глаза его были закрыты, и железный тисок левой руки все еще пережимал правое запястье, не давая крови свободно покидать тело. Лея сперва увидела помогавшие ей руки, потом догадалась поднять глаза: рядом возился ободранный и перепачканный Романе Она указала ему на рану.

– Надо перетянуть это. Иначе он истечет кровью.

И рванула на себе сорочку.

Жгутом они перетянули искалеченную руку, закрутили его с помощью щепки, действуя так торопливо, что иногда забывали дышать.

– Вот это мужик, – выговорил Романе – Я видел все от первой до последней минуты. Да если он еще тыкнет меня носом в дерьмо, я только поклонюсь и скажу спасибо.

Он поднял полубесчувственного Грэя на руки, глядя в его измученное черное лицо с благоговением юного влюбленного. Призванные лордом демоны покинули его тело, бросили, натешившись, высосанную ими оболочку, не оставив ему ни физических, ни моральных резервов. Голова, повязанная грязной тряпкой, безвольно откинулась, резко выделился кадык на горле, рука болталась. У него не было сил даже дрожать. Лея глядела на него, и ей казалось, что она умирает.

Когда из леса навстречу им посыпались люди, отняли это тело у Романо, положили на траву, по-навтыкали вокруг факелов, она встала на колени у его головы и не сводила глаз с его заострившегося лица, с выпуклых сомкнутых век, с мокрых волос, с дорожек, промытых в копоти струйками пота. Чудовищная рана кровоточила, несмотря на жгут, и была вся выпачкана землей, кровью и потом развезенной в жидкую грязь.

– Сделайте же что-нибудь, – взмолилась она. – Хотя бы с этим, – она указала на рану.

– Ее надо промыть, прижечь и перевязать чем-то чистым. Святый Боже, она непременно воспалится!

Флетчер склонился над лицом друга.

– Грэй, – сказал он, – я должен тебя спросить: ты что предпочитаешь?

– Ты знаешь, – прохрипел сквозь зубы лорд Грэй, открывая глаза, на покрытом копотью лице блестевшие, как драгоценные камни. – Неужели ты полагаешь, я способен жить калекой? Я был правшой. Флетч… после всего, что было – либо жить, либо умирать, а так я не согласен. Окажи мне эту услугу, чтоб тебя… Я тебе спасибо скажу. Руки не отрастают.

– Об одном забываешь, высокомерный старый дурень. Может, кто-то имеет право на твою жизнь?

Грэй мотнул головой.

– Весь Винтерфилд! – сипло сказала Лея. – Ни один человек никогда не простит вам этого!

– Слуги… не в счет.

– Тогда – я, – сказала она в тишине. – Я заявляю свои права. А я – не служанка.

– Слыхал? – Флетчер через силу усмехнулся.

– Завидую. Такая девушка заявляет права на твои мощи. Не говорю тебе «мужайся», но…

Грэй застонал, закрыв глаза, и попытался отвернуться.

– Девочка не знает, какая это боль. Скажи ей, что я не хочу. На что ей эта груда костей?

– Не могу утверждать совершенно точно, но, возможно, она думает, будто эта разукомплектованная груда лошадиных мослов еще способна делать детей, – хмыкнул Флетчер.

– Уведи ее, слышишь!

Лея сверкнула на командора взглядом, лишившим ее последних сил.

– Убью, кто коснется меня!

– Поделись секретом, дружище. Что ты такое делаешь с девушками, отчего они у тебя сатанеют?

Грэй усмехнулся, показав обведенные кровавой каймой зубы.

– Завидуй, козлище. А некоторые ради острых ощущений тигров укрощают.

– Держите его, – скомандовал Флетчер, вскакивая и оборачиваясь, чтобы принять переданный из-за спин факел. Двое навалились Грэю на ноги, еще двое припечатали его плечи к земле. Он отвернул голову к левому плечу, будто старался как можно дальше отстраниться от обрубка, и зажмурился. Каблуки вонзились в землю, свежий пот проступил на лбу. Романо выругался и бегом кинулся в кусты. Его там вырвало.

– Я все сделаю быстро, – обещал командор.

– В зубы дай что-нибудь!

Грэй зажал в зубах платок и кивнул.

– Давай!

Факел зашипел, когда огонь коснулся плоти, под весом четырех взрослых мужчин распростертое на земле тело приподнялось и выгнулось, каблуки, словно когти умирающего дракона, оставили в траве две глубокие борозды, а голова дернулась так, что, казалось, порвались связки и хрустнули шейные позвонки. Лея рухнула лицом в траву, содрогаясь от бесслезных спазматических рыданий и кусая землю, не в силах смотреть и слышать, как шипит от прикосновения огня влага тела, как скручивается, треща и чернея, обугливающаяся плоть, запирая кровоточащие сосуды, будучи не в состоянии вдохнуть этот невозможный запах паленой кости, слышать стон, переходящий в затухающий вой.

Кто-то сунул ей меж зубов горлышко фляги: едкий вкус дурного брэнди спер ей горло, она закашлялась, отплевываясь.

– Что? – прохрипела она.

– Он без сознания, – ответил Флетчер. – Слава Богу, сердце выдержало. Могло остановиться. Теперь, если захочет жить – будет жить. А нужен ли вообще гарнизон при таком-то лорде? Кто из вас придумал эту замечательную штуку с обвалом?

– Я, – хмуро отозвался Романо, возвращая ему флягу. Оказывается, это он поил Лею, ободранными в кровь руками удерживая на коленях ее голову. – Надо же было что-то делать.

– Молодой человек, – сказал ему командор, – я бы дорого дал, чтобы увидеть, какое будущее вас ожидает.

– Да чего там! – Романо зябко передернул плечами. – Я только нашел валкий камушек и ковырнул его. Пока эти двое геройствовали друг перед другом, должен же был хоть кто-то раскинуть мозгами.

Все было из рук вон плохо. Флетчер сказал: «Если он захочет жить». А он не хотел. Когда она меняла ему повязку, он только отвечал односложно «да» или «нет», в иное же время, стоило ей заглянуть в его комнату, как он совершенно негалантным образом прикидывался спящим.

Лея знала, что он не спит. Он не мог смотреть на нее, зная, что это она не дала ему умереть. Приговорила его к жизни калеки. А кроме того, он просто не мог спать: непрерывная дергающая боль не оставляла ему ни малейшей передышки. Грэй не мог забыться: стоило ему хоть на миг смежить веки, как она вновь была тут как тут.

Вся челядь знала об этом, никто в замке не повышал голос, а если кому-то случалось оплошать, на него шипели хором. И не приведи господь кому-то что-то уронить, чем-то звякнуть или брякнуть. Винтерфилд затаил дыхание, и от этого делалось еще хуже. Будто в доме лежал умирающий.

Когда лорда в крестьянской телеге доставили домой, весь Винтерфилд ахнул и обмер. Оттис стоял посередь двора, опустив огромные руки и бессмысленно вопрошая взглядом: как же так? Глави тихонько всхлипывала, уткнувшись носом ему в грудь. Брего, невзирая на достоинство возраста, суетился, заходя то с одной стороны, то с другой, и нескончаемо, по-бабьи причитая. Потом огромный оруженосец вскинул господина на руки с такой же легкостью, как поднял бы женщину, отнес наверх и уложил в постель, сняв по его просьбе штору с высокого окна. С подушки, если не поднимать головы, видно было только хмурое предзимнее небо да первый сыплющийся с него снег.

Винтерфилд целый день прошмыгал носами по углам, а потом со всеми заботами пошел к Лее. И им было наплевать на то, что все валится у нее из рук.

Романо вел себя тише воды и только робко искал ее взгляд. Не находил. У нее не было для него сил. Если он сумеет понять ее, перетерпеть, перенести вместе с нею этот спазм – тогда, может быть, наступит для них иное время. Не выдюжит – скатертью дорога. Что был он рядом, что – нет, она сейчас особой разницы не видела.

И вот она сидела в библиотеке, на месте лорда Грэя за письменным столом, грызла ногти и листала «Ботанику», изыскивая разные травки, способные утишить боль и дать ему немного сна. А то и просто сидела, постукивая костяшками сжатого кулака по столешнице и борясь с невыносимым желанием пойти туда, сесть у изголовья и взять его за руку. Не нужно ему это. Ему нужен только крепкий сон.

– Миледи… позвольте нарушить ваше уединение.

Она с усилием подняла голову. Ей тоже сейчас никто не был нужен. Зато она почему-то нужна всем.

– Что тебе, Брего?

Брего положил на стол перед нею знакомый прозрачный флакончик и острую изящную аптекарскую игрушку – шприц.

– Вот, – сказал мажордом, отступил на шаг и гадливо спрятал руки за спину.

– Зачем ты мне это даешь?

– Видите ли, миледи… Дело в том, что я не смогу ослушаться, если лорд прикажет мне принести это. Но я ведь могу сказать, что отдал драгоценное зелье на сохранение вам.

– А зачем бы лорду просить у тебя это зелье? С кем он сейчас-то собирается драться?

– Драться он, может, и не будет. А вот то, что тройная против обычной доза этого адского снадобья мгновенно парализует сердце, ему известно, будьте спокойны.

– Ага, – Лея накрыла ладонью склянку и шприц. – Ты, значит, за меня спрятался. Это я ему откажу в избавлении от страданий, да? Почему вы отдали мне право решать это?

Брего опустил глаза.

– Миледи… Когда он привез вас в Винтерфилд, и мы увидели, какая вы спокойная, молодая, хорошая… мы все захотели, чтобы лорд женился на вас. Чтобы вы остались и сделались хозяйкой. Чтоб детишки… Ну, всем он у нас хорош, одна беда – одинок. А вы – ну прямо то, что надо. Как у людей сердце радовалось, когда он вместе с вами выезжал по делам или в церковь, в молитвах своих поминали уже «лорда и леди». Понимаете, вы так не похожи на ту, на Эрну. Та каким-то чудовищем была, а вы – ангел светлый. И когда появился этот мальчик, прошу прощения, лорд Кадуцци, и оказалось, что лорд опять всех обманул, мы очень обиделись.

– Как же, – сказала Лея. – Третировали беднягу Романо всем замком.

– Так к кому же идти, как не к вам? Вы дворянского рода, знаете все дела Винтерфилда, да к тому же довольно близки лорду. Не поймите превратно!

– Не пойму, – успокоила его Лея. – Еще что-нибудь?

– Да, – нерешительно вымолвил Брего и покосился на дверь-полку. – Миледи, вы прикажете продолжить ухаживать за теми цветами? Или, может, вам неприятно?

Надо же было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума.

– Отопри, – велела она.

Они вместе прошли в тайную комнату. Ягоды барбариса во втором горшке налились осенней спелостью и алели теперь, как пятна крови, но не на них и не на яркий пустоцвет в первом сосуде смотрела она во внезапном и странном оцепенении. Из третьего горшка поднимался гордый собою, густой пучок спелой ржи, колючих сильных золотистых колосьев, связанных, чтобы не рассыпались, лентой. Тут и там в их массе голубели поздние васильки. И это… это было мучительно на что-то похоже.

– Что это значит? – прошептала она.

– Это называется «Карен», – указал пальцем Брего. – А эта колючка – «Эрна». Я уж ее тоже поливаю, кустик ни в чем не виноват. Будет жаль, если засохнет.

– А… третий?

Он поглядел на нее голубыми глазками в лучиках морщин и бесцветных ресниц. Лицо его озарила беззубая младенческая улыбка.

– Неужто подсказать?

Она стояла, опустив руки. Сражаясь за его жизнь сперва там, на тропе, а потом здесь, как она могла забыть, отодвинуть до лучших времен то, в чем ей почти признались за минуту до того, как события понеслись вскачь? «Меня зовут Дуэйр». Он хотел, чтобы она помнила его по имени. Ведь это была любовь, несмелая, стыдящаяся самой себя любовь немолодого человека, которому нужен очаг, а йе пожар, истосковавшегося по теплу и не решающегося согреть руки, готового отпустить ее, не сказав ни слова, если бы в том было ее счастье. Это было почти сказано, но все-таки это не было сказано, и она со всем ужасом безысходности поняла, что ТЕПЕРЬ это не будет сказано никогда. Потому что после случившегося он навсегда повернулся спиной к этой манившей его, усыпанной бриллиантовой пылью дорожке, что зовется «последней любовью».

Да разве мог бы Романо подарить ей те цветы? Разве мог он знать что-нибудь об этих дарах Севера, не говоря уж о том, чтобы вообще видеть их неброскую красоту? Да. он бы прошел по ним, не опуская глаз. Те сказочные букеты составил для нее человек, бывший плоть от плоти сыном той же земли, умевший проникать ищущим взглядом в суть простой вещи и выявлять ее смысл и красоту, возросшие от азбучных истин жизни. А Романо… Романо оценил бы лишь пышную магнолию, источающую пряный аромат.

Никогда! Она всхлипнула, закрыла лицо рукой и выбежала из библиотеки, столкнувшись на узкой галерее с Романо. Он осторожно придержал ее, словно она могла разбиться. Вот смешной! Пусть этот мир побережется. Она чувствовала себя стальной и шипастой, как моргенштерн. И такой же глупой.

– Слушай, – сказала она сквозь слезы, – и отвечай быстро и честно. Тогда ночью, после дня моего рождения… Ты был у меня под дверью?

Он напрягся.

– Ты меня ждала? Если бы я знал…

Она помотала головой, не то смеясь, не то плача, он ничего не понял, она оттолкнула его и побежала дальше.

Она стукнула в дверь, сообщая о своем приходе, затем толкнула ее и вошла, неся на подносе чашку теплой воды для отмачивания заскорузлых старых бинтов, чистый холст для перевязки и болеутоляющее питье.

Темные волосы с сединой разметались по грубому льну подушки, круги бессонницы и боли под глазами, худые плечи, обтянутые сорочкой какой-то мертвенной чистоты и белизны, на фоне которой еще явственнее было видно, какое у него серое лицо. Лицо было повернуто к окну. Он мог смотреть на снег часами, не шевелясь, даже не делая попытки повернуться. Взглянул на нее, как на чужую. Его искалеченная рука лежала поверх одеяла, словно разгораживая их, и он с каким-то извращенным болезненным наслаждением надстраивал над нею, как над фундаментом, прозрачную, невидимую стену, с каждым днем воздвигавшуюся все выше, становившуюся все прочнее. Она отчетливо видела его отвращение к этому бесполезному обрубку, его попытки отстраниться и сделать вид, будто тот не имеет ничего общего с его идеальным телом.

Она села рядом, ласково погладила эту руку, смочила бинт теплой водой. Лицо лорда Грэя исказило предчувствием болезненной процедуры.

– Я бы предпочел, чтобы это сделал Оттис, – нелюбезно сказал он.

– Не думаю, что он причинит меньше боли, – возразила Лея.

– Да, но при нем я смог бы ругаться.

Она улыбнулась без лишних слов, ловко и быстро сделала все, что было необходимо и что она привыкла делать.

– У меня к вам разговор, – сказала она между делом. – Согласитесь меня выслушать?

– Нет, – усмехнулся он. – Встану и уйду. Какая у тебя неразрешимая проблема?

– Лорд Грэй, – начала она, – я больше не могу быть вашей ученицей.

Его лицо напряглось.

– Разумеется, – сухо согласился он.

– Боюсь, вы не совсем правильно меня поняли. Препятствием для меня является ваш известный принцип. – Она опустила глаза и обнаружила, что теребит поясок. – Вы не спите с ученицами. Я подумала и решила, что ученичеством я могла бы пожертвовать…

Она надеялась, что он хотя бы улыбнется.

– Девочка, – сказал он утомленно, – ты порешь чушь. Зачем тебе старик и калека? Ты можешь больше иметь в этой жизни. Я на двадцать пять лет старше тебя.

В груди разлилось тепло. Посчитал!

– Но ведь не на двадцать шесть?

– Заканчивай эти глупости и дай мне отдохнуть. Ненавижу жалость.

Она обхватила ладонями его раненную руку и прикоснулась ею к своему лицу.

– Я вас люблю, – сказала она из-за этой защиты. – Давно. Всегда. Я… жажду каждой клеточки вашего тела. Мне от вас ничего не нужно… кроме вас. Брак со мной был бы для вас мезальянсом, я знаю. Вам не нужно на мне жениться. Я согласна так. Вот… – она выдохнула, чувствуя себя на грани сердечного приступа, – сказала. Вы теперь вправе вышвырнуть меня… даже без скатерти… я не обижусь. Но прежде дайте мне шанс! Позвольте мне поцеловать вас?

– Дерьмо, – сказал лорд Грэй. – Я даже защищаться не могу!

Он сделал движение приподняться, и она всерьез испугалась, что он может ее оттолкнуть. А вообще мог бы и глаза закрыть. Она набрала воздуха побольше, почувствовала, что до ушей, да что там до ушей: до плеч, до пояса краснеет, едва коснулась губами его губ и отдернула голову, словно обжегшись. Вот и объясняйся в любви этому…:

– Фрейлина, – сказал он изумленно, – не умеешь?

– Не умею, – призналась она, низко опустив пылающее лицо.

С сухим смешком он откинулся на подушки.

– Этот прием, – начал он, – проводится в полный контакт, и тогда им можно свалить быка. Иди сюда…

Он осторожно потянул ее за рукав, лишь чуть-чуть направляя, когда она оказывалась неловка, и когда ее голова опустилась на подушку рядом, приподнялся на локте.

Учителем он был требовательным и настойчивым, губы – твердыми и горячими, и оставляли по себе тот же знакомый привкус железа и пепла, что его имя, которое она шептала, когда он позволял ей вдохнуть. Она пыталась отвечать на равных, но быстро ослабела и лежала в изнеможении, то погружаясь в теплую бездну волнующих ощущений, то вновь поднимаясь на колышущуюся поверхность.

– Вот так, примерно… – услышала она, не без сожаления приходя в себя. – Я не умею петь о любви.

Она потерлась щекой о его сорочку, едва удерживаясь, чтобы не замурлыкать.

– Я слышу, как ты о ней думаешь. Ой! – Каждая пуговичка на ее платье, до самого пояса, была скрупулезно расстегнута, и ласковые пальцы левой его руки осторожно исследовали ее грудь. – Мы не договаривались руки распускать!

Рука и не подумала убраться.

– Почему ты говоришь о ней во множественном числе?

– А почему мне кажется, будто меня ласкает осьминог? Кто-то твердил: он, мол, правша! А сам вон как ловко управился. Ах нет, оставь! Просто, на самом деле это немного больше, чем я собиралась поступиться для первого раза. Если так пойдет, мне нечем будет стимулировать твое окончательное выздоровление.

– Это намного больше, – признал он, – чем то, на что я, в принципе, сейчас годен. Нет, мисс Андольф, любовница из вас не выйдет!

– То есть?

– Любовница – это искры из глаз, дым столбом и серой припахивает. А ты, с какой стороны ни глянь, самая что ни на есть раззаконная жена.

Лея извернулась в его руках, прицелилась взглядом.

– Быка, говоришь, свалит? – недоверчиво поинтересовалась она.

– Есть мнение, что скоты невосприимчивы к поцелуям. Я предпочитаю, чтобы ты свалила этим меня. Но если ты и этот приемчик побежишь отрабатывать на мальчишке Кадуцци…

– Не имею ничего против! Я давно у нее вместо боксерской груши!

Лея шарахнулсь с кровати, сгребая ворот в кулак.

– Мальчик, тебя не научили стучаться в двери спальни?

– Гораздо информативнее появляться бесшумно, – возразил Романе – Вот как, оказывается, вознаграждают за подвиги.

– Только не говори, будто тебе не предлагали! Романо скривился.

– Женщина, которая чуть что способна сломать тебе хребет о колено… Ну уж нет, лучше я возьму в постель моргенштерн. Сами женитесь на таких условиях! Не унывайте, Грэй! Та чумовая баба могла отсечь вам нечто более важное…

– Лея, – попросил Грэй, – убей его сейчас же!

– Нет, – отказалась пунцовая девушка. – Он хороший. Может, нам его усыновить?

– Только не это! – взвыл Романо. – Пусть он родных сыновей мучает! А я, собственно, прощаться. Грэй, я вас уверяю, даже без обеих рук вы запросто сделаете из меня отбивную, но…

– … но лорд Рэд этого не знает, – закончил за него, улыбаясь, Грэй. – Ладно, отправляйся на свободу, я сегодня добрый.

– Завалюсь в первый же придорожный трактир, – сообщил им Романо, и Лея обратила, наконец, внимание на то, что он одет по-дорожному, в плаще через плечо, и в руке у него шляпа, – подцеплю первую же смазливую девчонку… Господи, ты видишь, как я в этом монастыре истомился! И напьюсь во славу животворной силы здорового секса! А потом поеду в столицу. К нормальным фрейлинам! Какие опустошения я намереваюсь произвести в их стройных рядах! Прощайте, Грэй. Можете не верить, но я вам благодарен.

– Не верю/ – немедленно отозвался Грэй. – То есть, не верю, что мне.

Романо выбрался за дверь, Лея, поспешно приведя в порядок платье, последовала за ним, обернулась на пороге.

– Как рука?

– Какая?

Она прыснула и исчезла.

– Была у меня надежда, – сказал Романо, отводя ее к окну, – увести тебя у него из-под носа; пока вы оба стеснялись по разным углам. Достойнейшее из всех достойных отмщений за все, что мне от него перепало.

– Погоди, – перебила Лея. – Ты разве знал? Романо фыркнул.

– Да невооруженным взглядом было видно, что он тебя хочет. А для недоверчивых… Слушай, а ты правда не знаешь, что наследуешь Винтерфилд?

– Что?

– Ага, – обрадовался Романо. – Еще раз убеждаюсь, что я здесь самый умный. Моя подпись стоит под его завещанием. Я все-таки персона с титулом, мое свидетельство никто не решился бы оспорить. Ты получаешь Винтерфилд хоть как. Так что подумай. Может, тебе не так уж хочется замуж. В смысле – за него?

– А второй свидетель кто?

– Мажордом Брего.

– Вот почему они со всем ко мне шли, – догадалась Лея. – И ведь молчал! Миле-е-ди! – проблеяла она. – А в орлянку вы меня разыграть не пробовали?

Романо смотрел на нее улыбающимися глазами. В миг прощания, как в миг встречи, она вновь подумала о том, как он все-таки красив. Фрейлины с ума сойдут.

– Вспоминай нас, – сказала она. – Иногда, ладно?

– Разве можно забыть женщину, которая любит не тебя, – ответил он серьезно. – Да я же от тебя ослеп.

Ох, что-то близко у нее нынче слезы стояли.

– Эй! – услышала она. – Когда овдовеешь, имей меня в виду, договорились?

– Романо… Своей старшей дочери я расскажу про тебя все самое хорошее.

– О! А ведь это выход! Вы уж постарайтесь, чтобы она была блондиночкой. И учти, я особенно неравнодушен к крепкой круглой коленке. Как мы с Грэем договорились, беру в одной сорочке. Могу даже и без.

Он крепко обхватил ладонями ее голову.

– Драться будешь?

– Нет.

Смеясь, он расцеловал ее в обе щеки.

– Если что-нибудь понадобится, пиши, шли гонцов. Все брошу, прискачу. Спасибо тебе.

Он повернулся, сбежал по лестнице во двор, веселым голосом прощаясь со слугами.

«Ты уходишь отсюда другим, – подумала она ему вслед. – И благодаришь за это меня?»

Она еще немного подумала об этом веселом львенке, а потом решительно выбросила его из головы. Спустилась вниз отдать распоряжения по хозяйству, затем вновь поднялась наверх, прихватив большую шаль, отворила не скрипнувшую дверь, постояла на пороге, шагнула внутрь, забралась с ногами в большое кресло и долго молча смотрела, как спит любимый человек.

Сергей КАЛАШНИКОВ