Уральский следопыт, 1999 03-06

ИЗ-3A ОСТРОВА НА СТРЕЖЕНЬ…

– О, горе мне! И зачем я взял в поход «для развлечения и науки ради» сынка своего и красавицу-дочку? Знал же, что в открытом море крепостей нет, гарнизону укрыться будет негде, – так думал Менеды-хан, горько стеная и уповая на милость великого Аллаха к его плененным детям и остаткам брошенного войска. Незадачливый командующий персидским флотом и несчастный отец быстро уносил ноги на адмиральском судне, посылая проклятия в сторону разбойной казачьей вольницы Стеньки Разина.

Судьба подложила правоверным жирную свинью: именно у Свиного острова, близ устья реки Куры, ждал персов полный и бесславный разгром. Менеды-хан предстанет вскоре пред гневными очами грозного шаха Ирана в Исфахане и попадет в руки придворных палачей…

Как было не гневаться персидскому владыке: больше года хозяйничало войско атамана Стеньки Разина на море и суше, дотла разорив каспийское побережье от Дербента до Баку. Вот и теперь, уничтожив персидское войско в морском сражении, флотилия казаков безнаказанно уходила в Астрахань на своих тридцатиметровых парусно-весельных стругах и других судах, добытых пиратским промыслом. Их «чердаки» и трюмы ломились от награбленного добра.

Стенька Разин

Такие походы против не блиставших миролюбием крымских татар, турок, поляков и персов считались у казаков делом благородным и божеским, потому-то и воспевались в летописях, сказаниях, песнях с особой поэтической силой.

Не было на Руси лапотной, кабальной никого свободнее донской, яицкой и запорожской казачьей вольницы. С завистью глядел на нее крепостной народец, пополняя толпами беглых голут-венное казачество, вельми охочее до «зипунов» заморских.

Пестрая вольница Стеньки возвращалась из персидского похода с богатством несметным: златом, серебром, камкой, парчой и шелком, жемчугами и самоцветами, драгоценным булатом восточным, оружием, ясырями и ясырка-ми, взятыми в полон, и всякой прочей разностью. Только был ведом казакам урок легендарного яицкого атамана Нечая: мало в.зять на саблю зипунную добычу, надобно еще до дому возвернуться.

Но Степановы удальцы, видать, забылись. Вместо хлеба-соли государев воевода князь Львов выкатил супротив понизовой вольницы, приуставшей в странствиях за «морем-окия-ном», пушки медны да пищали. Прием княжеский, и поначалу «теплый», мог стать очень горячим.

Астрахань была заперта для «богатого гостя» на крепкий замок. А где товар сбывать? Не в Гурьев же его везти, там сбыть некому – не Астрахань.

Скрипя зубами, решил Разин со своими атаманами принять условия царского воеводы: выдать струги, пленных ясырей и мирно возвратиться на Дон, продав добычу на астраханских рынках.

Молва о страшных разбоях казачьей гулевой рати давно донеслась не только до Астрахани, но и до ушей государевых – вместе с посланиями из Ирана и челобитными купцов, русских и иноземных, разницами пограбленных. Но идти сейчас против сил царя с измотанными казаками – вовсе не с руки… Не пришло еще время – бросить в Русь полной грудью грозный клич «Сарынь на кичку! – сброд, лягай на нос и молчи!»

…Ертаульный корабль атамана в голове флотилии казачьих стругов входит в широкий рукав волжского устья. Мерно плещут тяжелые весла. Лоснятся тела ясырей-гребцов. Ветра нет, тряпкой виснет шелк паруса. Душно пахнет живою влагой речная гладь.

На высокой корме давно идет пир горой под музыку, песни и хмельные крики. Опершись локтем на усыпанное самоцветами седло, полулежит грозный атаман Степан Тимофеевич.

Вот скосил он взор на покорно сидящую рядом персидскую княжну, и все в нем задрожало множеством готовых лопнуть струн:

– Любая ты моя, зазноба-полонянка! Самая дорогая жемчужина, за морем добытая на радость и на горе – сотоварищи исподлобья смотрят, бузят на батькину слабинку…

«Мой дом – в струге и седле, на реке и в поле… За брата еще с боярами не счелся, и вот замиряться пока иду к им… А твово братца я сам убил, как заерепенился щенок… Знаю: не простишь! Молчком гадюку ядовиту в грудях прячешь. У-у-у! Боярину Львову тебя отдать? Ан не в законе это казачьем!»

Стенька закипал, как готовый взорваться медный котел с наглухо заклепанной крышкой.

– Фролка! – зычно крикнул атаман младшему брату, – налей вина!

Дергая кадыком, осушил братину, бросил звонкую золотую черепушку на палубу. Зарычав утробно, неожиданно вскочил и неестественно твердыми ногами шагнул к борту.

С треском Степан рванул на груди расшитый шелковый халат, заорал исступленно и зычно, чтоб слышали на других стругах и на берегу:

– Ах ты, Волга-матушка, река великая! Много ты дала мне злата-серебра и всего доброго. Как отец-мать славой-честью меня наделяла. А я тебя ничем не отблагодарил! На ж тебе! Возьми!

Никто на судне не успел ничего понять, как он одной рукой схватил за горло окаменевшую от ужаса княжну. Сдавил железными пальцами и, подняв обмякшее тело персиянки, швырнул в Волгу словно последнюю драгоценность.

Пленные голландские моряки Ян Стейс и Людвиг Фабрициус обреченно переглянулись, перекрестившись за упокой души невинной жертвы…

Близкий пароходный гудок с реки неожиданно ворвался в живописный строй яркой и жуткой картины давно минувшего.

Садовников очнулся, возвращаясь в монотонную действительность. Он медленно закрыл подшивку еженедельника «Волжский вестник» тридцатилетней давности, пребывая под сильным впечатлением от прочитанной статьи. Восторженный взор литератора и поэта, собирателя устных жемчужин русской старины вновь окидывал открывавшуюся с террасы величественную панораму красавицы-Волги.

– Нашли что-нибудь интересненькое, Дмитрий Николаевич? – шутливо спросил хозяин, наливая в рюмки анисовой из лафитничка.

«Из-за острова на стрежень…»

– Да, представьте себе, наткнулся на занятную историю в изложении голландцев, чудом спасшихся из разинского плена.

Садовников встал и начал возбужденно расхаживать, энергично жестикулируя:

– Каков сюжет для моей поэтической серии о Стеньке Разине! Как он ярко рисует первобытную мощь этого народного вожака. Какое буйство неукротимых чувств, инстинктивных желаний и непредсказуемых поступков, какая широта помыслов и грандиозность разрушительных дел! Набожный христианин и свирепый язычник одновременно!

Дмитрий Николаевич раскрыл книгу на заложенном месте и прочитал:

– «Стенька Разин, злобный против вельмож, с которыми обращался жестоко, очень любовно относился к простым солдатам: он называл их братьями и детьми, и это доставляло ему такую любовь с их стороны, что будь ему удача – он, без сомнения, сделался и остался бы замечательным государем». – Так написал один голландский путешественник в книге, изданной в Амстердаме в 1677 году под названием «Исторический рассказ, или описание путешествия, совершенного в свите Конрада ван Клонка, чрезвычайного посла к его величеству царю Московии».

У радушного хозяина, который живо представил возможность воцарения мужицкого государя, аж дыхание перехватило:

– Эк, куда хватили, однако, – всплеснул он руками. – Ну да Бог уберег Россию от напасти… Хорош атаман: хвать княжну и – за борт!

– Что делать, из песни слова не выкинешь. А все же какой сюжет! Так и чешется положить его на стихи! – воскликнул поэт.

В то лето 1883 года уроженец старинного Симбирска Дмитрий Садовников путешествовал по Волге, собирая устные предания и песни о Разине. Ему было только тридцать шесть лет, он был полон сил и творческих планов. Через несколько месяцев в том же «Волжском вестнике» будут опубликованы стихи «Жертва Волге». Положенные вскоре на музыку, они быстро обрели силу подлинно народной песни. Но узнать о своем успехе автору было не суждено…

В один из зимних дней того же года, седенький эскулап Александровской больницы (будущей Боткинской), склонясь над койкой пациента, грустно констатировал мертвым языком латыни: «Сик транзит глориа мунди» – так проходит земная слава. Хорошо знакомый читающей России этнограф и поэт Дмитрий Николаевич Садовников внезапно скончался от «приступа неизвестной болезни». Он оставил после себя множество публикаций, сборник «Загадки русского народа», книги «Наши землепроходцы», «Подвиги простых русских людей» и другое.

Спустя десять лет имя Садовникова, как и его песня, были полностью забыты. Только пути Господни неисповедимы… Знаменитая певица «удали и печали народной» Надежда Плевицкая, собрав по городам и весям России сотни песен, отыскала и эту жемчужину. В ее исполнении она прозвучала впервые с высоких подмостков. Записанный на граммофонные пластинки шедевр Садовникова обрел подлинное бессмертие:

Из-за острова на стрежень

На простор речной волны

Выплывают расписные

Острогрудые челны…

Рисунки Юрия и Тамары Литвиненко

Рубрику ведут международный мастер Людмила САУНИНА и кандидат в мастера Эдуард МОЛЧАНОВ