Уральский следопыт, 1999 03-06

РОЖДЕНИЕ СТРОКИ

Встреча с Твардовским – этому событию уже более полувека.

Но прежде чем рассказать о пребывании Мастера на уральской земле, или – более точно – о его, для многих незабываемой и по сей день, встрече со студентами Госуниверситета, хочу признаться: до того дня я и писателей-то почти не видел. Это уже потом стало привычным делом.

…Он несколько запаздывал. Актовый зал старого университетского здания, что на углу улиц Белинского и Куйбышева в Екатеринбурге, был переполнен. Многие стояли в дверях, в проходах между рядами, – студенты, преподаватели. Как только появился Александр Трифонович, все головы сразу повернулись к нему. Ну, аплодисменты, разумеется. Как-никак живой классик – да еще на расстоянии руки.

В памяти моей – как на экране – возник почерневший от газойля и сажи весенний снежок, на котором догорал костер, растерзанный ветром. За лесом проходил передний край. А мы сидели вокруг костра и протягивали к нему ладони настолько близко, что они розово просвечивали. Именно тогда кто-то развернул газету «Правда» и, не обращая внимания на гул самолетов и снарядное уханье, стал читать «Переправу» Твардовского – главу из «Василия Теркина». И сразу замерло сердце. Вот она – правда. Жгучая, выношенная, высказанная самыми точными, единственно верными словами. Она была в душе каждого воюющего – поэту как бы оставалось лишь подслушать ее и произнести вслух.

Вспоминая тот короткий фронтовой привал, я глядел на Твардовского, поднявшегося на сцену, и – пусть мне твердят, что никакой телепатии не существует – поэт (бывает же такое!!) начал читать «Переправу»: «Переправа, переправа! Берег левый, берег правый. Снег шершавый, кромка льда… Кому память, кому слава, Кому темная вода – Ни приметы, ни следа». Сердце бешено колотилось. Сдавило горло. А зал, а слушатели – что говорить! Ведь в ту пору среди студентов было немало участников войны, донашивающих свои шинели…

На сцене за небольшим столиком сидело несколько человек: представители парткома, профкома, ректората? Не помню уже. Записки сперва поступали к ним, и – уже просеянные: что передавать и от чего воздержаться – Александру Трифоновичу.

Его спросили об уральских писателях старшего поколения. Он что-то не очень внятное сказал. В Свердловске тогда журналы не выходили, издавался без строгой периодичности лишь литературно-художественный альманах «Уральский современник». Твардовский успел прочитать в гостинице одну из его книжек. Поэзия ему там не очень глянулась, проза показалась более интересной; в частности, отметил повесть Ю. Хазановича «Мне дальше».

Чувствовалось – он не стремится к перечню имен. О Павле Петровиче Бажове сказал уважительно, но вскользь, отлично понимая, наверное, что здесь как бы визитная карточка всей уральской современной литературы. А на вопрос, с кем из писателей он поддерживает личные дружеские отношения, ответил: со многими. И после короткой паузы, как бы еще раз взвешивая ответ, назвал две фамилии: Виктора Некрасова и Эммануила Казакевича. Тогда только-только появились «В окопах Сталинграда» Некрасова и «Звезда» Казакевича – книги, сразу завоевавшие широкого читателя; книги, правдиво отображавшие войну, что было для Твардовского, несомненно, их главным достоинством.

Как это часто случается, были вопросы и с подковырками: а знает ли уважаемый автор «Василия Теркина», что в конце XIX века книга с точно таким же названием уже выходила? Александр Трифонович спокойно улыбнулся. Да, сначала он и не подозревал о существовании такой книги, но потом услышал, достал этот роман П. Боборыкина, изданный в 1899 году. Прочитал его, и, не обнаружив в произведениях никакого сходства, кроме названия, оставил свою поэму нетронутой. Тем более, что она уже получила широкое звучание.

В середине 30-х годов Александр Трифонович учился в московском ИФЛИ (институт философии, литературы, истории). А был он к тому времени уже знаменитым поэтом. На экзамене по литературе среди других вопросов в экзаменационных билетах стоял и вопрос о поэме А. Твардовского «Страна Муравия». И мы, студенты-журналисты, не постеснялись спросить: а правда ли, что ему на экзамене достался именно этот билет? Твардовский, усмехнувшись, ответил: нет, попался другой. А случись этот – пришлось бы заменить.

Мне остается лишь пояснить: это была творческая командировка А.Т. Твардовского в Нижний Тагил. Поэт тогда работал над серией очерков «Родина и чужбина». И наверняка вызревал у него замысел поэмы «За далью даль». Почему так считаю?

В тот вечер мы провожали Александра Трифоновича до гостиницы. Забегая вперед, скажу, что один из нас, наиболее смелый, поэт Леонид Шкавро через день-другой побывал у Твардовского в номере, читал ему свои стихи, даже сфотографировался… Ну, а тогда, прощаясь с нами у гостиницы, Твардовский сказал: есть у вас, хлопцы, о чем писать. Как-никак Урал – это становой хребет, опорный край всей нашей державы.

Покривил бы совестью, если бы сказал, что эти слова сразу врезались в душу, – никакого открытия в них вроде бы не было. Что-то похожее, близкое можно было прочитать в передовицах областной газеты «Уральский рабочий». Но все-таки услужливая память впитывала, закрепляла все то, что говорилось Мастером в тот вечер.

Прошло несколько лет – и в «Правде» было опубликовано новое произведение Твардовского «Две кузницы», глава из поэмы «За далью – даль». Лучшая, на мой взгляд, глава – воспоминательная и посвященная Уралу. Там-то и были строки, которые теперь знает каждый:

Урал! Завет веков – и вместе – Предвесть будущих времен. И в наши души, точно песня, Могучим басом входит он – Урал! Опорный край державы, Ее добытчик и кузнец, Ровесник древней нашей славы И славы нынешней боец.

Как видим, поездка А. Твардовского на Урал была памятной не только для нас, делавших тогда первые шаги в литературной жизни, – но и для него самого.

г. Екатеринбург

Аркадий КОРОВИН