Уральский следопыт, 1999 03-06

ПРЕДЕЛ МЕЧТАНИЙ, или СКАЗКА О СТУДЕНТКЕ ДУНЕ

Услышала студентка Дуня, что американцы желают в жены русских девушек. Ну, думает, выйду замуж за американца. Чем не хороша? Глаза голубые, щеки румяные, грудь как у Софи Лорен, талия как у Бриджит Бардо, ноги… всем ногам ноги! Быстренько подсела к Интернету, дала о себе сообщение. Откликнулся – и не кто-то там из рядовых, а банкир.

Летит Банкир – как это по-русски-то – свататься. На собственном Боинге. Русским языком за несколько сеансов через подсознание овладел, миллион роз на длинных стеблях привез, слышал, есть такой русский обычай.

Прилетает. Стоит перед ним, смущенно потупив очи, краса голубоглазая, щеки, грудь, талия, ножки – словом, все как сообщалось в Интернете. Банкир Дунью на руки и на крыльях в Америку, где сказочного совершенства домашняя техника, где «Мерседес» далеко не самая лучшая марка в семейном автопарке. И никаких тебе автобусов и трамваев, в которых людишки так напиханы, что даже поругаться силенок нет.

Решил Банкир показать своей невесте Америку. Начал с Белого дома. Охрана пропустила машину – он был крупный делец. «О'кей!» – подумала Дуня, но даже бровью не повела. Потом Банкир начал катать свою русско-сибирскую невесту по городу, удивить хотел домами-громадами. Едет Дуня на бешеной скорости в этом колодце из небоскребов и головой крутит. Туда-сюда… «Нравица?» – сверкает улыбкой Банкир. «Смотрю, где тут Кремль, – говорит Дуня. – Белых-то домов у нас своих полным-полно».

Богатая страна Америка, а Кремля своего нет.

На другой день запланировано было по Ду-ниному желанию поехать на виллу. Когда увидела она сказочный дом под сенью диковинных деревьев, ленивые зеленые волны прямо под окнами, то не смогла восторг удержать: «Боже мой! Предел мечтаний!» И к нему с нежным взором:

– Это все твое?

– И твое тоже, милая.

И ослепительно сверкает улыбкой, и хочет привлечь невесту, и глаза желание излучают, но грозит ему розовым пальчиком Дуня.

– Рано, Банкир, рано, я пока не жена твоя. Вот когда будет брачный контракт… Чтобы все по правилам, мне честь моя дорога.

– О, да, да! Честь… Святое дело. Так, кажется, говорят русские, – и, наскоро составив с Дуней контракт, умчался в брачную контору.

А в контракте указано было, что обязуется он соблюдать супружеские обязанности, как положено, а в случае развода имущество – пополам. А если инициатива будет исходить от Банкира, то помимо всего прочего вилла вместе с берегом океана полностью переходит в собственность Дуне, как стороне, цретерпевшей моральный ущерб.

Дуня в ожидании жениха поплескалась в море, погуляла по парку и, уставшая, добралась до спальни, улеглась на огромную белую кровать с прохладными нежнейшими покрывалами. Вспомнила свою общежитскую койку с прогнувшейся панцирной сеткой, подушку со скомкавшимся в камень от старости пером, девочек-однокурсниц, но тут же постаралась отбросить кошмарные, наводящие тоску воспоминания.

Банкир влетел в дом, размахивая документами, возвещающими о сбывшихся мечтах на лучшее украшение своей жизни – русскую жену. Открыл бар, хотел достать виски и увидел там бутылку русской водки.

– О, что это?

– Это я тебе в подарок привезла.

– О, заботливая русская жена!

Он налил водки в большие хрустальные с медной гранью рюмки, в обе – одинаково и воодушевленно произнес:

– Моя милая Дунья! На твоей родине любят тосты. Я предлагаю, как это… за дуа берьэга у одной реки.

Дуня изучала документ, привезенный Банкиром. Удостоверившись в подлинности печатей и подписей, подняла рюмку:

– За сбывшуюся мечту!

– О, да, да! На брудьершат!

Русская водка оказалась слишком крепка для американца, привыкшего к виски, разбавленному содовой. Сначала он говорил, что голодный, как волк, потом бормотал «борш, русский борш», а затем, говоря дуниным языком, вовсе скопытился, а наутро у него «шутко брль-ит голова».

– Не допил, потому и болит, – заметила Дуня.

– Как это?

– Очень просто, дорогой. Водку пьют либо досыта, либо никак, а сейчас опохмелиться надо…

– Как это?

– Сто грамм еще пропустить.

– О, нет, нет. Шутко больит голова. С тем и уехал на работу.

А Дуня еще понежилась в постели, потом искупалась в крепкосоленых водах океана, погуляла по собственному пляжу и к вечеру – еще более чем обычно свежая и румяная в роскошном нежнорозовом пеньюаре, в босоножках с каблуком в двенадцать сантиметров встречала мужа с работы.

– Милая, мы уже идем спать? – растерянно заулыбался Банкир, удивленно глядя на Дунин наряд.

– Ты что, дорогой, шутишь? Солнце еще не село. Но… как хочешь, я всегда буду поступать как ты хочешь.

– О, – сказал он. – А сейчас я очень хотел бы покушать, – и потише добавил, – борш.

– Что ты, дорогой, на ночь борщ вреден… холестерин.

– Тогда пирог с рыбой…

– Пирог? С рыбой? А где я его испеку? Ведь русской печи у нас нет.

– Завтра же найду специалистов, будет печь. А сейчас кушать…

– Твое слово для меня закон, – Дуня поставила на стол тертую морковь, обильно политую сметаной и посыпанную сахаром. – Вот тебе калории и витамины. А борщ – в выходной.

Как только жена ушла, Банкир залил кипятком суп быстрого приготовления, сделал бутерброд из тонкого кусочка хлеба и толстого слоя ветчины и моментально все проглотил – не до ритуала было.

В первый же выходной Банкир в ожидании чуда проснулся рано, поцеловал жену в очаровательный ротик:

– Милая, сьегодня у нас русская кухня. Дуня, вскинув красивый голубой взор, стрельнула ледяным лучиком:

– Миленький, ты меня уже достал с русской кухней.

– О, да, да, достал, – счастливо заулыбался Банкир.

На завтрак решили приготовить оладушки.

– Дорогой, оладушки на завтрак – прекрасное русское блюдо. Все очень просто: молоко, сметана, мука до густоты сметаны. Чуть подсолить, чуть подсластить и жарить на сковородке, – Дуня упорхнула в сторону пляжа, крикнув на прощанье: – Ты управляйся, я искупнусь.

– Управляйся, искупнусь, – механически повторил муж.

Как управляться он не знал, поэтому нашел книгу «Русская кухня».

– Ух ты, мечта поэта, – воскликнула Дуня, увидев на столе дымящиеся оладушки и поцеловала мужа, обдав его свежестью тела, – за мной в обед борщ.

…Год прошел с того дня как американец увез студентку Дуню. Не думала, не гадала она, что так надолго осядет в чужой стране. Мечтала мир посмотреть, Америку эту хваленую, да заодно проучить хоть одного американца: наслышана была как русских девушек под видом замужества увозили за океан, а потом чуть ли не в рабство продавали. Но знай наших, мы тоже не лыком шиты, сумеем за себя и своих соотечественниц постоять! Проучу! Долго помнить будут!

На полгода хватило тех мыслей. Наотдыхалась Дуня, нанежилась, стала привыкать к райской жизни. И начало ее естество наружу лезть. Нет-нет да и забудется: возьмет тряпку поломойную и давай драить где надо и не надо. Кровь-то русская играет, дела просит. И английский выучила, вроде как из баловства, чтобы приятнее было ее Банкиру с ней общаться, да так ловко, что скороговорничала не хуже какой-нибудь хохлушки на сорочинской ярмарке. Так и грешила Дуня двойной жизнью: при Банкире этакая кисейная барышня, а чуть он за порог, все в руках у нее так и кипело. Банкир, конечно, замечал, что в доме стало красивее и уютнее, да только Дунья его все плечиками пожимает: вроде она не при чем, приходится нанимать прислугу.

Однажды, уехав на работу, Банкир с полдороги вернулся, забыв что-то, и застал жену за странным занятием. Дуня раскапывала пустырь за домом и так была увлечена этим делом, что не услышала, как он приехал. Не дал он о себе знать, а вечером как бы невзначай затеял разговор:

– Милая, не знаешь ли ты, кто у нас пустырь раскопал и зачем?

Дуня, как всегда, плечиками пожимает:

– Дорогой, я хотела преподнести тебе сюрприз. Там у нас будет малинник. Я уже заказала саженцы из России. Малина самая вкусная ягода в Сибири. Когда-нибудь испеку тебе шанежки с малиной.

– А кто раскапывал пустырь?

– Я наняла людей, ты не против?

– О, нет. Но почему лопатой?

– Просто у тех людей нет техники, – Дуня ласково погладила мужа по плечу.

Понял Банкир, что все перемены в доме сделаны руками Дуни, только не мог понять, почему она скрывает свое трудолюбие. Поразмыслив, решил, что ложь ее во благо и воспылал еще большей любовью к русской жене.

А краса его ненаглядная между тем загрустила о доме. О маме с папой соскучилась, о братике младшем, даже Ванечку иногда вспоминает – любовь свою, в безнадежности девической придуманной. Рано вставать снова стала, как дома, вечером с мужем рассеяна, неулыбчива. Банкир и так и этак пытается ее расшевелить и вдруг видит как из глаз жены слезинка хрустальная катится.

– Дунья, милая, ты, наверное, соскучилась по дому?

– Ах, дорогой, как ты догадлив!

…Полетела Дуня, естественно, на собственном Боинге в свою деревню. Сбежались и стар и млад. А как Дуня вышла из самолета, так сразу все и онемели. Щупают брюки ее белые, кофту пышную, словно из июньских облаков сотканную. А туфли-то, туфли! И как в них по нашей-то деревенской грязи шлепать? А тоненькая-то какая! Видно, совсем оголодала в Америке этой, на казенных-то пакетах!

И устроен был по поводу встречи важной гостьи, согласно старому обычаю, пир горой, на котором гуляла вся деревня, а когда все разошлись по своим домам с шуточками да приба-уточками, да с частушками залихватскими, раздала Дуня своим родным подарки банкировы. Всем угодил американец, всем подарки не абы как, а от души сделал.

Потом пошли расспросы-разговоры о Дуни-ном житье-бытье. И не было им конца: так интересно было слушать о другой жизни, где всё делают машины, а человек только командует ими, кнопочки нажимает, где не матерятся и не дерутся, едят исключительно паюсную икру и ананасы, пьют не воду, а соки. Дуня рассказывала о своей сказочной жизни в Америке и сама верила в то, о чем воодушевленно сочиняла – так ей хотелось всех убедить в своем счастье.

С Банкиром разговоров о сроках Дуниного пребывания на родине не было, поэтому она могла расслабиться. Дуня помогла отцу не покосе, чем немало порадовала его: не утеряла дочка деревенских навыков. Порыбачила с Егоркой, досыта наелась матушкиных шанежек. Только бабушкиных глаз избегала Дуня. Лучшим другом была бабуля, ей всегда поверялись сердечные тайны, а сейчас… бабушка сокрушенно вздыхала, а внучка искала повода, чтобы упорхнуть из дома.

Месяц жизни в деревне прошел незаметно, надо было слетать в город, оформить в институте академический отпуск.

– Не чуди, дочка, не пугай народ своей поднебесной диковинкой, да и где ты там в городе оставишь свой самолет? Разнесет по кусочкам городская шпана. Езжай поездом, спокойнее будет, – напутствовал отец.

В городе Дуня произвела фурор – не зря Банкир знакомил ее с именитыми кутюрье: «академку» подписали беспрекословно. В общежи-. тии девчонки подняли визг, всем хотелось непременно «сейчас же» примерять Дунин костюм. Организовали чай, нашлись даже пряники. Но Дуня открыла сумку со своим угощением, естественно, была немая сцена. А когда Дуня затараторила по-английски, девчонок охватив шок. Дуне стало жалко подружек:

– Девчонки, это все внешняя оболочка. За эти тряпки надо вламывать или… продаваться.

– И ты…, – захлебнулся кто-то жалостливо.

– Нет, конечно, мне просто повезло. Одной из тысячи.

Дома ее ждало письмо от Банкира. Конверт был тоненький, невесомый, но излучал столько тепла, нежности и любви, что у Дуни застучало сердечко. Письмо было совсем коротеньким, на русском языке, со множеством милых ошибок и восклицательных знаков. Заканчивалось оно странной фразой: «Милая Дунья! Предел моих мечтаний – видеть тебя рядом, я, кажется, начинаю каменеть от тоски». Дуня вспыхнула и выскочила на улицу.

– Дунятка! Поди-ко сюда, – из открытого окна высунулась бабушка, подзывая внучку скрюченным пальцем. – Давай посидим рядком, да поговорим ладком, пока никто не мешат. Давай выкладывай, што у тебя да как, худа не посоветую.

– Да ничего, бабушка, все у меня хорошо.

– А почто глаза прячешь? Думаешь, не вижу, што душа твоя не на месте.

Зажалела, запричитала бабушка и ослабла Дуня, рассказала о горьких, стыдных своих мыслях, о том, как хотела проучить американца, которого выбрала в мужья, отомстить за других девушек, обманутых и проданных в рабство, а заодно и присвоить его богатство.

– Постой-ка, – перебила рассказ бабуля – како рабство? В наше-то время?

– Да, бабуля, берут вроде как замуж, а потном выгоняют на улицу.

– А твой-то как? – бабушка с опаской посмотрела на внучку.

– Банкир-то? Он добрый, любит меня…

– Ак почто же ты хотела обидеть его? Неужто за чужие грехи? Ой, нехорошо, нехорошо-то как. Стыдно в люди сказать, что моя внучка на чужо добро позарилась. Повиниться теперь надо перед мужем-то. И перед Господом Богом. Завтра в церковь пойдем. – Пойдем, бабуля.

– Ну, вот и ладно. Постой-ка, а ты почто мужа-то свово так обзываешь? Банкир какой-то.

– Бабуль, а может, мне его Ванечкой звать. Ну, ты знаешь почему…

– Ты забудь про Ванечку, небось, замужняя жена, да и придумала ты тогда Ванечку, просто пора твоя пришла. А Ванька совсем непутевый стал, самогонку хлещет, неработь, одним словом, тьфу. Лучше скажи, когда к мужу поедешь?

– Скоро, скоро, соскучилась, сил нет. Малинового варенья ему отвезу, шаньги буду печь, борщ варить.

Прилетела Дуня в Америку, самолет посадила, как положено, выходит и глазам своим не верит. Стоит ее Банкир, не шевелится, а вокруг его множество роз увядших. Подбежала к мужу, обняла и поняла, что окаменел он. Заплакала Дуня, запричитала: «Милый мой Банкиру шка, Ванечка родненький, да не жить мне без тебя, родимого, да прости ты меня, свою жену непутевую, как на крыльях неслась к тебе, чтоб повиниться, варенья привезла, да шанежек творожных, в русской печке испеченных. Стань ты хоть кем, хоть птицей, только не каменной статуей, только живи, будь-со мной…» Плачет Дуня, обнявши каменного мужа, слезами поливает и вдруг чувствует: потеплел он, мягче стал, а на месте лопаток бугорки выросли. И превратился Банкир в белого лебедя. Воздела Дуня руки к небу и высоко вознесся ее голос: «Ой, судьба ты моя, судьбинушка, ой спасибо тебе за подарочек, сохранила ты мне мужа милого».

Понравилась судьбе эта песня, понравилась Дунина нестроптивость и благодарность и преподнесла она еще один подарок. Как только садилось солнце, принимал Банкир-лебедь человеческий облик, а на заре лебедь и лебедушка, муж и жена, взмывали от виллы под облака встречать восход солнца.

Говорят, многие люди видели на заре двух прекрасных белых птиц – над сибирской деревней и над Америкой.

Владислав КРАПИВИН