Уральский следопыт, 1999 03-06

ГОЛАЯ ПРАВДА, ИЛИ РАЗГОВОР С «ДУШМАНОМ»

Он позвонил мне в пятницу вечером и попросил о встрече. На вопрос: «Кто вы?» – ответил коротко и хлестко: «Душман».

Разумеется, отказать я не смог.

И вот мы сидим в его вишневой «восьмерке» где-то на северной окраине нашей срединной столицы. За лобовым стеклом размеренно живет проспект – трамваи, троллейбусы, рынок, прохожие. В мутном окне спящего на обочине бульдозера греется зябкое солнце. Суббота, октябрь, конец года.

– Ну и?… – говорю я вопросительно крепкому сорокалетнему мужчине, по привычке доставая блокнот и авторучку.

– Мне сказали, что готовится книга о неизвестных войнах. Испания, Куба, Сирия…

– Вы что, «сириец»?

– Нет, я был в Афгане.

Я разочарованно щелкаю ручкой, собираясь спрятать ее в карман.

– Афганский – самый насыщенный раздел нашей книги. Вы ведь понимаете, в городе столько ветеранов, и каждому есть, что вспомнить. А издание хоть и альбомного формата, но все же не безразмерное…

Он достает сигарету, закуривает.

– Да я не особо и претендую… Просто мне кажется, что вы, журналисты, никак не возьмете в толк, почему мы проиграли эту войну.

– Проиграли?

– Ну, не выиграли же…

Я механически перелистываю блокнот.

– Вопрос об оценке итогов этой войны достаточно спорный… Ведь если бы не наше присутствие в Афганистане, Россия бы уже тогда имела горячие точки на своей границе.

Собеседник приоткрыл боковое стекло и стряхнул пепел.

– А я говорю не о факте нашего присутствия там, а о его сути.

И тут меня словно обожгло: я вспомнил, как он представился мне по телефону.

– Простите, а собственно в каком качестве вы участвовали в этих событиях?

Собеседник пожал плечами.

– Вы сказали, у вас избыток материала…

– Бросьте… – Я, как бы извиняясь, тронул его за рукав. – Я выслушаю все, что вы расскажете… Только чур: секретов не выбалтывать, за хранение гостайн мне надбавка к окладу не положена.

– Какие там секреты! – усмехнулся в ответ собеседник. – Сегодня у нас ни от кого секретов нет. Демократизация, демилитаризация, десекретизация…

Неожиданно взревел дремавший невдалеке от нас бульдозер. Пришел хозяин, захлопнул за собой дверцу, и тяжелая машина начала медленно и упорно сравнивать обочину проспекта, предназначенную для расширения проезжей части.

– Я вошел в Афганистан в 80-м, старлеем, – начал он. – В должности начальника радиоразведки батальона. Мы были практически первыми и действительно представляли собой ограниченный контингент… Но ведь сами знаете: где первая, там и вторая, а за второй обязательно следует и третья…

– А что такое радиоразведка? Вы прослушивали их переговоры?

– Хороший вопрос, – похвалил он и, выбросив окурок, поднял до конца боковое стекло.

– Тут дело в том, что прослушивать имеет смысл, если знаешь язык, на котором говорит противник… Вам, наверное, известно, что в Афгане есть и узбеки, и таджики. Это не совсем те, что живут у нас, но понять их худо-бедно наши азиаты могли. А вот языка пушту – это основная часть населения ДРА – у нас к началу ввода войск практически никто не знал.

– В это трудно поверить, – усомнился я, продолжая записывать.

Собеседник самолюбиво вскинул брови, но продолжил:

– …Я думал то же самое, когда, поймав волну с радиопереговорами «духов», передавал наушники лейтенанту из группы переводчиков. Тот с минуту слушал, глаза его беспокойно бегали, а потом он снимал «уши» и смущенно докладывал: «Мне этот язык не знаком…»

– Ну, и как же вы воевали?

– А вот так, практически на авось. Первое время большое количество добытой нами информации никакой пользы не приносило… Но радиоразведка занималась не только этим. Мы, например, разработали систему выявления командных пунктов управления противника. С земли это сделать достаточно сложно, поскольку горы – естественный ретранслятор, и они здорово искажают распространение радиоволн. Тогда мы прибегли к помощи вертолетов. В воздух поднимаются три «вертушки». Первая берет пеленгатором одно направление. Оператор слушает: «Ага, есть!» Но где конкретно – не скажешь. Тогда второй «вертак» берет пересекающее направление. Тоже есть! И теперь третьей машине осталось с точностью до градуса указать точку, откуда ведется передача. А если засекается не один, а сразу несколько передатчиков, работающих из одного места, значит, все – это целый пункт управления. Теперь ему одна дорога: на небо к Аллаху.

– Здорово! – отмечаю я, переворачивая лист в блокноте.

– Ну, это еще не все… Например, нам приходилось бороться с радиоуправляемыми фугасами. Знаете, что это такое?… Афганистан страна горная, и дороги там – это главное. Перекрыл дорогу – выиграл бой. А как ее перекроешь? Очень просто: достаточно на горе установить фугас, который взрывается по радио с расстояния нескольких сот метров. Колонна войск идет себе. Разведка доложила: «Впереди никого. Все спокойно». И тут вдруг душман, что сидит по другую сторону пропасти и в бинокль наблюдает за нашим передвижением, посылает радиосигнал, от которого фугас взрывается и обрушивает вниз тонны йамня… Все, вперед дорога закрыта. Наши в ловушке. Сзади их запирают точно таким же взрывом, и после этого спокойно расстреливают, как в тире, с другой стороны ущелья… И вот мы с успехом портили им эти игры.

– Разыскивали мины?

– Нет, зачем. Это работа саперов… Мы же, зная параметры, в которых противник подает сигнал, врубали станции помех. Душманский сигнал в таких условиях теряет свою чистоту, и фугас его не воспринимает. В итоге наши войска проходят беспрепятственно…

– Хорошо, – с удовлетворением сказал я и перевернул очередную страницу. – Но это все война как бы на расстоянии, без соприкосновения с противником…

Собеседник мельком, едва заметно, взглянул на часы.

– Такова была специфика нашей службы… Но личное оружие всегда находилось при нас. Были случаи, когда мы, радисты, начинали операцию, и нам же приходилось ставить в ней точку. Хотите знать, как выглядел полный цикл нашей работы в Афганистане?

– Ну, я за этим здесь и сижу…

– Так вот. Первой в дело включилась наша радиоразведка… Чуть позже мы уже научились понимать их пакистано-афганскую «феню» и по радиоперехвату без труда могли разобрать, в каком кишлаке они сосредоточились, сколько их и каковы их дальнейшие планы… По нашей наводке в этот район выдвигалась пехота. Заметив движение наших, местные жители спешно уходили в горы – они знали, чем это кончится… Но прежде, чем пехота достигнет цели и развернется, ее опережала вертолетная эскадрилья. Это целых 20 машин, которые зависают над «духовским» лагерем, словно 20 вставших в кружок стрекоз. И вот эти стрекозки НУР-Сами, пушками и пулеметами превращают лагерь душманов в месиво из камней, железа и человеческого мяса. Отстрелялись, ушли – по этим же координатам начинает работать артиллерия. Пошумела, повеселилась, тут и танки подошли – и та же песня. Танки устали, глядишь, уже штурмовики в небе зачернели – и то же самое, по тому же месту… И вот когда вся техника отметилась в указанной точке – появляется матушка-пехота. Она прочесывает квадрат и добивает все уцелевшее… Иногда участки были довольно обширные, и начальство привлекало в прочесывание нас, радистов. До сих пор не забуду, как шли мы по склону – жарко, пыльно, от тротиловой гари во рту, как кошки насрали. Идем, нехотя перешучиваемся. Живых, ясно, никого не находим… И тут справа – кусты. Я крикнул солдатику, что рядом шел: «Чесани для порядку!» А ему, дураку, лень. Он рукой-то раздвинул ветки – а там аксакал сидит с ружьем, ив парня этого в упор как звезданет…Тот успел руками прикрыться, так от этих рук одно месиво осталось, а весь заряд в грудь вошел… Его тут же подхватили и к вертолету понесли…

– Выжил? – спросил я, затаив дыхание.

– Не знаю…

– А дед что?

– А дед… Я его через переводчика спрашиваю: «Ты зачем же, гад старый, душманам служишь?» А он посмотрел вокруг, где кроме него и нас не осталось ничего живого, и говорит: «Это вы – душманы*»…

[* Душман – враг (афганск.]

Бульдозер настойчиво скреб землю где-то справа от нас, ни на минуту не прекращая своих усилий. В салоне «восьмерки» противно запахло его солярочным перегаром, но мой визави словно не чувствовал этого.

– …Ну, деда того мы, конечно, тут же прикончили…

– Не жалко было?

Мой собеседник впервые проявил металл в голосе:

– Да разве на войне противника жалеют, когда он "товарищей твоих кладет без счета?!

Я закусил зубами верх авторучки, помолчал, поняв, что проявил некоторую бестактность. А потом спросил:

– И все-таки я не понимаю: у вас и пушки, и самолеты, и радиоразведка, и академии, и Генштаб, а они – тупее наших тупых, и в итоге мы все бросаем и спасаемся бегством, а они торжествуют победу. Почему?

– А вот это главное, что я хочу тебе сказать… Ты садовод, нет?

– Не имею чести…

– Ну, все равно знаешь: для садовода главная боль – не урожай вырастить, а с сорняками справиться. Он их и топчет, и полет, и дергает, и химией травит – а они растут еще больше и становятся еще крепче. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что это их земля. А ты – пришелец здесь и чужак, и какие бы высокие цели тебя ни вели, ты – не трава, а трава – не ты. И каждый из вас должен жить по своим законам. А если ты все-таки влез в чужую жизнь – жди неразрешимых вопросов…

Я вдруг услышал, что бульдозер замолк. Его хозяин вылез из кабины и в нарушение всех правил чесанул прямо через проспект по ка-. ким-то своим срочным надобностям. Его гусеничная машина, словно подбитый танк, застряла на обочине, вздыбив нос со скребком.

Мой собеседник, теперь уже не стесняясь, снова посмотрел на часы.

– Ну что, свидание окончено… Большое спасибо, что выслушали. Может, и вправду что пригодится…

Он протянул мне руку. Я замешкался.

– Погодите… Мы только начали говорить о главном, а вы уже спешите…

– Меня действительно ждут. Я ведь теперь в коммерческой структуре. На мне хлопцы завязаны. И дисциплина – военная…

Он повернул ключ зажигания и снял машину с тормоза. Я не шевелился. «Душман» посмотрел в правое зеркало, и «восьмерка», тронувшись с места, свернула не на проспект, который вел к центру города, а на тихую параллельную улицу.

– …Я тебе больше скажу. В Афгане мы наконец-то опробовали наш несыгранный сценарий из прежних времен – войну на чужой территории. Была когда-то такая доктрина. Если бы в те годы осуществился план революционного похода за границу, о котором всегда мечтали большевики, отрезвление наступило бы уже тогда. А так все послевоенные десятилетия эта идея-фикс не давала нашим вождям покоя. Впрочем, были репетиции – Венгрия, Чехословакия. Ну, а сам спектакль сыграли в Афганистане…

Мы ехали по плохой, чуть не проселочной дороге, и сам собой закрывшийся блокнот, приплясывая на моих коленях, все норовил свалиться куда-то под ноги, пока машина не остановилась на светофоре.

– Извини, – сказал собеседник с едва читаемой улыбкой. – Если я и дальше поеду на третьей скорости, то и впрямь никуда не успею. – Он протянул мимо меня руку и открыл правую дверь. – Счастливо!

Я кое-как выбрался из машины, и мы даже не попрощались – дали «зеленый», «жигули» сорвались с места и исчезли за поворотом.

Я сунул блокнот с ручкой в карман. Ни имени, ни фамилии моего собеседника я записать не успел. Да и зачем они, если разобраться? То, что рассказал мне «душман» – это правда всего поколения. Выстраданная правда.

Павел ФЕДОТОВ