Валентина Серова. Круг отчуждения.

ГЛАВА 11 ВАСЬКА

Летом 1943 года Серова и Симонов наконец поженились. Свадьбу праздновали летом, как вспоминает С. Караганова:

«Я помню летнее платье Вали, цветы живые в маленьких вазочках у каждого прибора на свадебном столе... Гостей было немного.

Они часто потом бывали вместе на фронте — на Брянском, в Праге, Югославии».

М. Волина пишет, что добро дал сам Сталин. И на свадьбе гуляли Алексей Каплер со Светланой Аллилуевой, и Василий Сталин. «От своего бати — нашего общего Отца и Учителя — жениху и невесте совет да любовь передал — и пожелание! Симонову Константину — Анатолию, сыну Героя, за отца быть! И воспитать из него ленинца-сталинца!»

Не знаю, может, действительно Иосиф Виссарионович и благословил молодых. А с Василием Сталиным, бедовым летчиком, Валентина дружила, о чем мне рассказала А. Серова: «Я к ней как-то решила зайти, году в 1942-м, вот приезжаю вечером, иду по Малой Никитской, подхожу к дому, а ребятишки:

О, Васька Сталин приехал, Васька Сталин!

И машина стоит — черная, длинная. Так ребята кричали, видимо, повторяя за родителями. В общем, я, как услышу крики да как увижу машину, быстренько раз, повернулась — и обратно. Я не заходила. Если Васька, значит, пьет с ним Валентина!»

Вскоре после свадьбы Серова переехала на Ленинградский проспект. Не в квартиру Симонова — поменяла свою, на Малой Никитской, на маленькую квартирку в доме архитектора Бурова В. причудливом доме, построенном по принципу коридорной системы, два длинных коридора образовывали букву «Г». В конце одного жил Симонов, Валентина поселилась в конце другого, на том же этаже. Квартирки обе небольшие, неровные, даже пол покатый, но двухкомнатные. Маленький Толик, вернувшись из Свердловска, поселился с мамой и любил кататься на самокате из одной квартиры в другую. Хозяйство супругов — раздельное, вели две домработницы, у Симонова — Маша-черная, у Валентины — Маша-белая. Общего дома пока не было, тем не менее жили вместе, вместе принимали гостей. Много пили.

Тема «хмельной жизни» появилась у Симонова в первых же стихах. Водочка, коньячок — это святое. Вино тоже в доме не переводилось. Но Симонов — гедонист, он умел много и красиво пить. А Валентина...

Поначалу Симонову нравилось, когда она выпивала:

— Васька, ну выпей, Васька, ты так здорово читаешь, ты так здорово поешь.

Он дразнил ее, подогревал. Когда уезжал в командировки, оставлял ящиками вино в доме. Чтобы Ваське не было скучно. Возможно, он ощущал, что она думает о другом мужчине, что она мысленно целует, обнимает другого. Валентина помнила о Рокоссовском и не могла найти в себе силы на близость с Симоновым. А когда напивалась... И он это знал: выпей, мол, хорошенечко, и только тогда ты будешь хороша, ты будешь такая, как я хочу Моя. Наверное, так и началась болезнь Серовой.

Симонов давно мечтал о тепле своего будущего мирного дома и еще в 1942 году написал замечательную маленькую поэму «Хозяйка лома»:

Дом все-таки образовался, не такой, как у нормальных семей, похожих одна на другую. Тем не менее — дом. Жизнь налаживалась, ничего, что помогало вино. Тогда казалось, все нормально, в порядке вещей. Симонов называл Валентину «Васька». Он не выговаривал букву «л». Васька с интересом относилась к работе мужа, он доверял ей иногда важные поручения, она с охотой исполняла роль послушной секретарши, если в это занятие можно было вложить немного юмора и иронии. Разбирала его бумаги по папкам и оставляла свои пометочки — вот стихи, написанные до Васьки, а вот — Ваське.

«(Для Симонова)

Переделкино 2.12.43

Имею честь доложить

Вам, мой любимый, что

Ваши многолетние четвертаковые труды

расположены мной след. образом:

Папка № I: «Обыкновенная

история» и « История одной любви».

Папка № 2: «Беломорстрой», «Завоеватель»,

«День в путьсельхозе», «Горизонт»,

«Павел Черный».

Папка № 3: Критика на ваши произведения.

Папка № 5: «Мурманские дневники», «Репор-

таж из Мурманска», «2-е ремесло».

Папка № 6: «Родина», «Щорс». «Суворов»

Папка № 7: Пародии. Переводы.

Папка № 8: «Первая любовь»

Папка № 9: «Ледовое побоище».

Папка № 10: Стихи, которые Васька знал.

Папка № 11: Статьи, материалы,

документы, стеногр. выступления, письма.

Папка № 12: Стихи, которые Васька не знал

и не мог знать, потому что еще не был

Вашей (?) Васей.

Папка № 18: «Старая фотография».

Папка № 26: « Пять страниц».

Папка № 702: Чужие рукописи

Более для разбора Васику не представлено было четвертаковых трудов, посему перечисление заканчиваю на вышеуказанном.

Васька — жена».

Между тем незадолго до Валиной свадьбы Театр имени Ленинского комсомола вернулся из эвакуации, и Валентина решила вернуться в родные пенаты

В театре не все складывалось, как ей хотелось бы: началась серьезная работа, начались и интриги. Мелкие трения, обидные назначения — неназначения на роли, скандалы...

В статье «Неотправленное письмо» Серафима Бирман писала:

«Для меня всегда казалась немыслимой разлука с театром, с коллективом: я вся корнями врастала в жизнь театра, деля его радости, невзгоды, а главное — его сознательный труд.

Но с некоторых пор эта неразлучность с театром перестала казаться мне нерушимой. В Театре имени Ленинского комсомола стало мне нерадостно. Как странно, что в тяжелейших бытовых условиях эвакуации было полное единодушие, стремление к тому, чтобы стать поистине Театром. В Фергане мы все жили в помещении театра, каждый за рогожными «стенками», а в апреле сорок третьего года вернулись в Москву, разошлись по своим квартирам и этим как бы раскрошили целостность эвакуационного единения — творческого и человеческого. Я всегда была излишне впечатлительной. Грубое, в особенности несправедливое отношение ко мне и к кому-либо всегда рождает во мне стремление уйти — от человека ли, от коллектива... Тревожно, чудно и чудно вдруг порвать с привычным. Как-то заново чувствуешь жизнь, бескрайний ее простор, бесконечность ее возможностей».

В 40-е годы в Ленкоме был удивительный ансамбль: Берсенев и Бирман, Гиацинтова и Фадеева, Окуневская и Серова, Мурзаева, Пелевин, Шпрингфельд и многие другие. Тогда театр считался одним из самых интересных, и чтобы попасть на его спектакли, зрители простаивали в длинных очередях.

А за кулисами возникали свои сложности. Валентина конфликтовала и с Бирман, которая ее любила, и с Берсеневым, своим трепетным партнером — Сирано де Бержераком, и с его немолодой женой Гиацинтовой

Театр вернулся, но роль Роксаны ей не досталась. Ее место заняла красавица Татьяна Окуневская, только поступившая в труппу и позже рассказавшая в своих воспоминаниях о конфликте Валентины с «патриархами» Ленкома:

«Что было в действительности, знают только Валя и Тройка (Берсенев, Гиацинтова, Бирман) Разговоры же вокруг, что именно с Валей Тройка не сошлась характерами. Говорят, что у Вали вздорный характер, избалованна, малоинтеллигентна — все эти качества для Тройки неприемлемы. Более того, Гиацинтова по амплуа героиня и поэтому играет все главные роли, а Валя уже признанная героиня Ленкома.

Возникновение спектакля «Сирано» связано с творческой личностью Бирман: роль Сирано — ее пожизненная мечта, ставить спектакль должен был Берсенев, Роксана — Гиацинтова. Но Берсенев все перевернул: сам играет Сирано, ставит Бирман, и вот с Роксаны-то все и началось Гиацинтова уже с натяжкой играет молодых героинь, а Роксана — юная парижанка, красавица, в обнаженных туалетах. И все-таки Гиацинтова решилась. Начались репетиции, второго состава у Тройки не бывает, и Валя начала сама приходить на репетиции и сидеть на них, как теперь заведено в театрах. Одно это, мне кажется, могло вызвать у Тройки абсолютную неприязнь.

Война. Валя в эвакуацию с ними не поехала, а Гиацинтова все-таки играть Роксану побоялась, и Берсенев, воспользовавшись отсутствием Вали, решает от нее избавиться и приглашает меня на роль Роксаны, рассчитывая на то, что Валя «взорвется» и уйдет в другой театр.

Так ли все это или не так, но вот в такой ситуации я встретилась с Валей в коридоре нашей гостиницы, она выходила из номера Кости, того самого начинающего поэта... Если Валя будет драться за Роксану... во-первых, я умею драться только с мальчишками, во-вторых, ведь справедливости ради это ее театр и у нее большее право. Чем все это кончится?.. Неужели я опять провалюсь в никуда?

Мне кажется, что такое же противостояние, как у меня с Валей, у Бориса (Горбатова, мужа Окуневской. — Н.П.) — с Костей.

Костя стал известен своим стихотворением, посвященным Вале. У них роман.

Мне кажется, что и Борис, и Костя карьеристы и их противостояние состоит в том, чтобы идти нога в ногу по этой лестнице. Между нами четырьмя замкнулся круг.

...И опять Борис шагает в ногу с Костей. У Кости тоже вышла книга стихов, тоже средних, тоже поднята на щит, ведь много хороших и писателей, и поэтов на фронте. Их обоих выдвинули на Сталинскую премию. Валя с Костей поженились, я их встречаю счастливыми и всегда «подшофе».

Костя написал для Вали пьесу о молодежи, но Малому театру она не подошла, и Иван Николаевич взял ее для нас.

Теперь Костя часто бывает на репетициях, стал членом худсовета».

Добавлю, что театр стал буквально родным домом для Симонова, он занимал должность завлита, его отчим преподавал артистам и персоналу военную подготовку.

Возможно, Окуневская несколько путает, речь идет о более раннем периоде, но закулисный конфликт был — и нешуточный. Видимо, его тяжело переживала Бирман, о чем поведала в статье «Неотправленное письмо» (приводится выше). В. Серова писала Бирман в Алма-Ату, объяснялась, высказывала как режиссеру свои мысли о будущих ролях, которые хотела бы играть в театре, о бальзаковской пьесе, о Лидии в «Бешеных деньгах» А. Островского.

Серафима ей ответила:

«Алма-Ата, 3 апреля (1944 г.)

Сегодня мне легко начать письмо с.

«Дорогая Валентина», пока еще не Валя — это следующая ступенька, которая нами двумя должна быть оплачена так...

Дорогая Валентина, сегодня получила я Ваше письмо и сегодня же отвечаю, так как я свободно чувствую теперь себя с Вами. Я знаю, что Вы, благодаря Константину Михайловичу, его любви к Вам, не потерявшей и человеческой грани, и благодаря надвигающемуся на Вас течению жизни — иногда доброй, часто очень жестокой, — Вы стали разумнее и более зрячей. Помните, я из Ферганы Вам писала о чаше жизни и о Ваших закрытых глазах? Я сама была больна дифтеритом, будучи уже далеко не в средних годах, а похуже, и тогда поняла, что значит смерть у порога моей жизни. Смерть учит жизни, поэтому я без охраняющих средств осмотрительности и предосторожности пишу Вам доверчиво и думаю, что Вы не заставите меня в этой моей к Вам доверчивости раскаяться.

Так вот: с Вами работать я хочу. «Бешеные деньги» только около того, что Вам нужно на театре, но это только вокруг центральной точки — это не снайперское попадание.

Бальзак же интересует (не знаю, как эта пьеса соответствует репертуарному плану театра ?).

Вообще же Бальзак острее, бесшабашнее и созвучнее с тем, что я не устаю узнавать по жизни в людях. Я-то сама думаю, что театр должен давать зарядку людям в напряженнейшие годы войны — это как вода жаждущему, а не «как устам вкусный лимонад» гурману. Я искренне, всем сердцем считаю самую беспечную комедию оборонной пьесой. Укрепить дух, прогнать уныние от зрителя, родить надежду — это великий и поистине священный долг советского актера. Только те советские пьесы, которые не фото советского человека (снятая на бульваре «моментальная» фотография), а портреты, — только те пьесы интересны, только те драматурги, которые вскроют сущность наших дней и сегодняшнего человека, — настоящие драматурги. У нас много людей, ногтями изнеженных рук царапающих действительность. Я верю, что Константин Михайлович у порога того, чтобы написать настоящую пьесу, чтобы помочь нашим актерам отворить свои безгласные «уста». И Горбатов напишет. Верю его искренности к Родине.

Думаю, что Вы понимаете, что я не ханжа и что я хочу пьесы земной, и яркой, и трудной, и победной, как наша земля и как наши люди. Много написано, не знаю, ясно ли? Короче говоря, хочу ставить с Вами или комедию острейшую или острейшую советскую пьесу. Но без «диетического» стиля...

...Я отдавaлa свое сердце целиком театру, так же и Иван Николаевич, и Софья Владимировна. Вы меняли к ним отношение, но, Валентина, однако, знайте, — эти люди, и я в их числе, любят Театр с большой буквы. Мы все грешные люди, глупо пялиться на лики святых, нет, мы люди, иногда стервенные, но мы любим искусство и этой любви не изменяем и не изменим.

Будьте верной театру, искусству драматической актрисы — докажите, что театр для Вас не витрина, в которой, выставляясь, повышаешь себе цену, — я всегда буду держать Вас за руку. Но я должна знать, что в минуту тоски моя рука, протянутая Вам, не встретит эту пустоту, а иногда и острый кашель. Конечно, я тоже причиняла боль людям близким и неблизким, знаю, что я трудный, иногда неудобоваримый человек, но я сознательно не делала ничего злого и подлого. В этом я в себе не сомневаюсь...

В том письме, которое до Вас не дошло, я писала, что меня смущает тень Клавдии Михайловны. Я мало ее знаю как человека, немного как актрису, но я глубоко чту ее за ее призвание к сцене, которое неоспоримо. Я думаю, простите, что Вы недооцениваете артистичность своей матери, Вы бы тогда многое поняли, и вам обеим было бы легче. Простите, что вмешиваюсь. Но раз я Вами заинтересована, значит, мне до всего в Вас есть дело. И раз Вы себя обрекаете на творческий союз со мной — держитесь стойко. Я буду глядеть на Вас пристально. Я буду интересоваться, каким человеком растет Ваш ребенок — какого сына вы создадите духовно, что он красивенький физически — это я знаю. Это очень серьезно для меня — работать с Вами. Я хочу и для других людей, чтобы Вы стали лучше, строже. Это простительное тщеславие. Видела Вас в «Сердцах четырех». Теперь, как о самой себе, обаятельное чередуется с черствостью, но нам всем нужно, чтобы ровными и неповторимыми звуками была бы пронизана песнь жизни. В Вас есть Жизнь...

Привет Константину Михайловичу и Клавдии Михайловне. Вас целую как воскресшую.

Серафима».

Коль скоро С. Бирман, человек очень принципиальный, заметила воскрешение Валентины, значит, жизнь в театре налаживалась. Как бы там ни было, Роксану Серова играла, и настолько успешно, что одна театральная легенда гласит: Валентину и Берсенева вызывали на поклоны по двенадцать раз. Это много. Окончательно Серова и Бирман сойдутся в работе над новой пьесой Симонова «Так и будет».

«С Бирман были связаны молодость, успех, период становления, творчески они (Серова и Бирман. — Н.П) были неравнодушны друг к другу, — пишет В. Вульф. — Бирман как режиссер сделала с ней Роксану в «Сирано де Бержераке», Джесси в «Русском вопросе» Симонова, играла с ней в «Так и будет». Пьесы Симонова способствовали росту театра. Серова играла Божену в «Под каштанами Праги», Валю в «Русских людях», Олю в «Так и будет» — в сущности, все они были написаны для нее.

Умная, острая Серафима Бирман вспоминала: «Каждый приход Симонова с новой пьесой одарял театр доброй надеждой на будущий спектакль. В этом процессе Симонов принимал самое живое участие. Он пылко увлекался театром, в нем жила воля к победе, это привлекало к нему актеров... Симонов — земной человек, закономерно, что он любит себя в искусстве, любит успех и ищет его, и все же эта эгоистическая любовь его неразлучна с любовью к искусству в себе...»

Это из книги Бирман «Судьбой дарованные встречи», она была опубликована в 1971 году, когда все уже было позади, имя Серовой Бирман теперь упоминала вскользь в главе «Перо современника», посвященной Симонову. Она знала, что он старается выжечь из памяти все, что было связано с именем Серовой, и не хотела наносить ему боль, прекрасно сознавая, что «выжечь» он ничего не мог и Симонов, и Бирман, и Серова — все помнили, как на сцене в годы войны играли «Сирано де Бержерака».

«Бирман считала лучшей ролью Серовой Ольгу в «Так и будет», — отмечает В. Вульф. — Шла война, Симонов приезжал с фронта на репетиции и снова уезжал на фронт. Пьеса пленяла живым ощущением времени Серова играла легко и поэтично. Простенький сюжет вызывал волнение зрительного зала, уже после войны играли «Так и будет», и всегда зритель бурно реагировал на спектакль. Серова была на гребне огромного успеха.

Бирман любила вспоминать работу над спектаклем «Так и будет». Начали репетировать в 1944 году, победа была близкой, хотя еще шли тяжелые бои. Читая ее письма к Серовой... ощущаешь удивительную чистоту, без примесей актерства, без «мути эгоизма». Они работали и верили в пьесу, в автора, хотя пресса особой симпатии ни пьесе, ни спектаклю не выразила. Что-то живое было в той старой, уже всеми забытой работе».

Спектакль ставил И. Берсенев. Сюжет пьесы «Так и будет» прост, мелодраматичен и до боли похож на вечную симоновскую историю о Валентине и ее мужчинах, только теперь место Серова, молодого Героя Советского Союза, занимает немолодой военный — напоминающий Рокоссовского.

Полковник Савельев (его роль исполнял Берсенев) солидного возраста человек, его жена и дочь отдыхали летом 1941 года в Прибалтике, попали в оккупацию и погибли. На фронте Савельев получил тяжелое ранение. Он возвращается домой. В квартире теперь живет другая семья — профессор Воронцов и его обворожительная дочь Ольга. Ольгу, естественно, преследует своими чувствами талантливый карьерист Синицын, но она влюбляется в военного с израненной душой, и он отвечает ей взаимностью. Сегодня это читать смешно и трогательно, но вся фабула напоминает истинно случившийся, или воображаемый, роман Валентины 1942 года! Жена и дочь, пропавшие в оккупации, несчастный, талантливый, отвергнутый друг. И даже то, что полковник остался жить в квартире, где теперь поселилась семья его новой избранницы, сходится. Впрочем, возможно, что слухи о том, 1942 года «сожительстве», будущего маршала (который не смог устроиться в гостиницу) с В. Серовой и были почерпнуты из пьесы мужа актрисы. 1944 год. Воспоминания в Москве о громком романе Валентины и Рокоссовского свежи. И более того, несмотря на то что, по свидетельству многих, роман давно исчерпан, легенда о нем живет. В воображении современников роман существует совершенно отдельно, и рядом — счастливая влюбленная пара: Поэт и Актриса, которая «ждет, как никто другой».

За пьесу «Так и будет» Симонов не удостоился премии, что стало для него неожиданным и неприятным исключением из правила. Спектакль пользовался шумным успехом у столичной публики, но вызвал и споры.

И. Юзовский опубликовал в «Литературной газете» за 3 февраля 1945 года весьма ироничную рецензию, отметив, правда, безупречную работу Бирман:

«Театр имени Ленинского комсомола создал очень теплый спектакль «Так и будет»: есть там атмосфера дружбы людей — тема этой дружбы составляет прекрасную черту симоновского творчества. Мужественный стиль симоновских героев автор немного портит известным, с некоторых пор модным у нас Хемингуэевским налетом, и это идейно мешает автору. Автор любовно относится к своим героям, но готов, чтоб утешить и обласкать их, пойти на благородную и утешительную, возвышенную ложь. Приезжает с фронта командир, потерявший семью, израненный, усталый, и автор вознаграждает его любовью миленькой девушки, которая должна приласкать его седую голову. Автор заодно устраивает и судьбу девушки. Устроен и отец девушки, профессор, — его дочка выходит замуж за симпатичного человека. И наконец, неудачный претендент на любовь девушки, молодой архитектор, устроен тем, что в нем обнаружен талант, который утешит его в неудаче.

При всей мужественности и сдержанности, с какой герой — командир — ведет себя, вы чувствуете некоторую бессознательную рисовку его своим несчастьем, своим горем, своими ранами; какие-то затаенные вздохи, которые он скрывает, конечно, но так скрывает, чтобы они все-таки были заметны. И нам кажется, что он ведет себя так, чтобы деликатно, но пожаловаться, достойно, но испросить нашего сострадания и обнаружить, стало быть, основательность своих претензий на вознаграждение в виде этой симпатичной отроковицы.

Единственный человек, которого автор не «устроил», — это женщина-врач майор Греч в блистательном исполнении Бирман. Греч — немолодая женщина, некрасивая женщина, она в стороне от событий, совершающихся в пьесе, но любопытно, что долго спустя после спектакля, когда вы начинаете забывать и о командире, и о девушке, и о профессоре, и о молодом архитекторе, когда исчезает доброжелательная улыбка к ним и к их счастью, когда рассеивается окутывающая вас атмосфера душевной теплоты, единственный человек, который остается у вас в сознании и надолго, — это майор Греч. Она прошла огонь и воду войны и полюбила этого командира, которому спасла жизнь, вылечила и выходила его. Но она скрывает свою любовь от других и даже от себя, и до такой степени скрывает, что вы по каким-то отдаленным намекам, неосторожно оброненным ею, догадываетесь об этом чувстве. Она умеет побороть свое горе... и делает это с таким юмором, она пронизана, как лучами, такой светлой иронией, в ней столько силы жизни, размаха жизни... что этот момент мужественного преодоления, эта демонстрация воли, ума, души человека в тысячу раз больше утешает и удовлетворяет вас, чем то филантропическое счастье, которое автор, как рождественский дед, вытащил из своего мешка и подарил своим любимцам.

Мы говорим, что после войны наступит мир, но мы заблуждаемся, если думаем, что настанет тишина и идиллия. Мира в этом смысле не будет. В этом смысле и раньше не было мира...

Нужна ли нам убаюкивающая, ласкающая литература, под крылом которой мы должны спрятаться от грозы жизни, чтобы увидеть «небо в алмазах»?»

С Юзовским Симонов разберется чуть позже, когда назреет сталинский вопрос о «безродных космополитах».

Нам же интересно другое: почему Симонов так намеренно и так часто использовал сюжеты Валиной женской судьбы? Что это, самоистязание, особенное удовольствие?

И еще одна тайна: страдающий поэт — в какой мере для Симонова образ, поэтическая метафора?

Стихи он посылал, как письма. А письма, они действительно способны были — единственно из всего необъятного наследия Симонова — составить конкуренцию его стихам. Стихи его лирические и как любовная лирика вошли в историю литературы. Письма пронизаны высокой эротикой. Этот жанр в советской литературе, увы, не был открыт, а если бы был, то, несомненно, именно Симоновым и именно в письмах 40-х годов. Желание, страсть, даже стремительность, болезненность обладания — вот то, почему он и решил сжечь эти письма, уничтожить их. Чувственность писем превосходит чувственность лирики многократно. Не случайно и не вдруг сам Симонов как-то изрек, что единственное, что от него останется, — это «С тобой и без тебя» и военные дневники. И письма, они, несомненно, стали бы классическим произведением эпистолярного жанра, и если бы соединить можно было ее безыскусные, простые письма с его — молящими, всепроникающими, беспомощными, содержащими такую мольбу на встречу, такие воспоминания о ее теле, запахе, глазах, руках, ее ласках письма, — получился бы действительно гениальный роман двадцатого века. Но этого романа нет. Часть сгорела в камине в Красной Пахре — ее, Валентины, письма. Свои Симонов уничтожил, как я уже писала, перед самой смертью. Но отдельные листочки долетели до читателей и стали фактом литературного наследия поэта.

Письма К. Симонова к В. Серовой. (Опубликованы в «Общей газете» в ноябре 1995 года.)

Военные:

«Васенька! родная моя!

Только сейчас вернулся с линии фронта. Последние два дня сидел в Тарнополе, было интересно, близко от немцев в самом городе — но безопасно, ибо у них уже нет снарядов, только пулеметы. Бои там идут жестокие, за каждый дом, как в Сталинграде, сопротивляются свирепо до конца. (...)

Я сидел на крыше и видел штурм во всех подробностях, а из дома взял тебе на память распятие и вот посылаю тебе в письме — молись богу за своего непутевого мужа.

Родненькая моя и нежно любимая, знай, что очень без тебя скучаю, а что в письме пишу не о том, а о Тарнополе — так чтоб тебе, хвостик, было интересней.

Люди идут и идут вперед, и кажется, нет пределов человеческих. Война еще большая длинная и интересная — надо нам еще много работать и самоотверженно писать — иначе уподобимся тем из нашей братии, кого сами же презирали в первый год войны.

Милый мой и ненаглядный — ты же у меня умница моя родная — пойми и не сердись на меня за то, что я полон и увлечен своим делом сейчас.

Если б это было не так — то из меня не вышло бы настоящего человека, —а с ненастоящим такой чудной девке, как ты, нечего и знаться и целоваться и так далее под рифму (глагольную). (...)

Если какие осложнения с ролью в картине — прямо от моего имени к Г. Ф. Александрову.

Целую еще раз тебя.

Васька Васенька мой и лапы твои милые

К.

1944».

«Васька! Милый мой. (...)

А у меня впервые в жизни какое-то глупое чувство — я сижу вот в номере — и не понимаю — почему, собственно, я сижу в этой голой чужой комнате и один — а не дома — и с тобой.

Несмотря но любовь и страсть, на все, я все-таки лишен должно быть лишен был все эти годы чувства своего дома — и как новорожденный младенец оно сейчас просто вопит во мне (...) Я бы повесился от тоски, если бы не заранее принятое решение писать стихи. И так я встаю как всегда и в 8 уже сижу за работой. Сейчас я параллельно пишу «День неудачного боя» — это из дневника, откуда и «Метель», но будет вдвое, наверное, длиннее — и кроме того пишу большое стихотворение — помнишь о том письме, которое нам показали на Брянском фронте от жены убитого. Его я сегодня кончу, и если мой нос мне не изменяет, оно прозвучит в другом смысле, но так же как «Убей его». Когда кончу его, буду продолжать одновременно писать и поэму и мелкие стихи. (...)

Васька, как ты живешь? Васька, ты мне дальше не смей худеть. Васька, смотри у меня не пьянствуй с этим будущим фронтовиком — Софкой. Васька, как ты спишь — я сплю плохо, чего и тебе желаю.

Васька, я тебя люблю. (...)

P.S. Кажется, у меня прорезается фамильная привычка в системе писания писем. Если будет туго с деньгами — пойди к Гр Бор. Хесину — покажи ему эту приписку и попроси выписать несколько тысяч тебе. Васька милый, еще раз целую твои милые нежные лапы много раз и очень люблю тебя, больше, чем когда бы то ни было. Твой муж и покорный слуга К».

(Без даты.)

«Любимая моя!

Трудно написать то что хочется тебе сказать. (...) Пишу тебе стихи, наконец третьего дня почувствовал, как что-то словно прорвалось и они начали получаться как-то легко и неожиданно — не писаться, а выходить сами как когда-то в сорок первом году. Вчера посмотрел на первый лист своего истрепанного зеленого блокнота — там написано «С тобой и без тебя. Книга вторая». Сейчас в нем осталось всего несколько чистых листов — книга выходит и, по-моему выйдет скоро и будет непохожа на прежнюю, чем-то лучше, больше и старше. Я написал после твоего отъезда четыре стихотворения и начал пятое — но посылаю тебе с этим письмом всего одно. Я не хочу лишать себя счастья видеть твои задумчивые, счастливые и чуть удивленные глаза, когда я приеду и буду и их и другие тебе читать сидя против тебя. Я постараюсь написать их больше, чтобы продлить эту минуту счастья. Я не могу не писать тебе стихов.

То что я посылаю — больше чем стихи для меня. Сейчас — это вера в наше счастье, в то, что его ничто не пресечет. Я писал эти стихи легкие и спокойные по форме грубо и чувственно я видел тебя, хотел тебя вспоминал твои ночные лепеты и поэтому должно быть, как мне кажется, осколок моей страсти засел в этом стихотворении.

Я кажется pacxвастался, но это неважно, я тебя люблю, и мне хочется вновь по мальчишески и по-мужски — быть твоей гордостью. Все-таки ничего лучше не написано о мужчине, который любит, чем «Желаю славы я».

Да, хочу, чтобы твой слух был поражен всечасно, и для этого готов на все.

Работаю как вол — стихи, дневники, беседы и даже скажу тебе по секрету — маленькая повесть, которую начал писать урывками между поездок.

Я хочу жить иначе чем мы жили я хочу вот так же и впредь работать и быть свободным вдвоем с тобой — я хочу многих минут и часов счастья, бывших у нас с тобой здесь — перенести в Москву, я хочу просыпаться вместе обнимая тебя и никуда не гонясь и не торопясь.

Мы так можем много доставить счастья друг другу, когда мы прижаты друг к другу, когда мы вместе, когда ты моя, что кощунство не делать это без конца и без счета. Ох как я отчаянно стосковался по тебе и с какой тоской и радостью я вспоминаю твое тело. Я тебя люблю. Валька, и мне сегодня ничего не хочется писать тебе больше. Сейчас еще рано — чуть рассвело, уезжаю на два дня на передовые (...) — а сейчас как будто держу тебя в руках и яростно ласкаю тебя до боли до счастья до конца и не желаю говорить ни о чем другом — понимаешь ты меня, моя желанная, моя нужная до скрежета зубовного, я даже ношу в кармане твое письмо и помню его и боюсь перечитывать — оно волнует меня и бесит тем, что я бессилен вот сейчас так же грубо и торопливо, как это бывает, когда приезжаю издалека, схватить тебя в свои руки и, задыхаясь от счастья и желаний, сделать с тобой все что захочу. (...)

К.

1945.III.20.»

«Васенька! Ненаглядная моя.

Только что кончилась война (...) Голова идет кругом. В комнате десять человек, все что-то кричат, на улице стреляют и пускают ракеты. Ненаглядная моя, наконец все это кончилось — как-то странно и счастливо и непонятно, необычайная усталость. Мне сегодня и вчера не повезло — должно быть, чем-то отравился — всего второй день ломает и выворачивает — и даже не могу выпить ни глотка за окончание войны — ну выпьешь ты за нас обоих. (...)

Еще ничего не понятно, что произойдет в ближайшие дни, сколько здесь надо будет пробыть, и когда можно возвращаться. (...) Я хочу застать еще в Москве сирень — увидеть, увидеть тебя скорей желанье мое. (...) Васька милый целую твои нежные руки, твое желанное тело, и что тебе еще сказать — ты сама договори за меня остальное. (...)

Твой К.

1945. 7 мая. Берлин».

С момента объявления войны и до подписания мира Симонов всегда был первым, вездесущим голосом — предвестником скорой победы. Поэт и военкор не жалел себя. Прямо с передовой, где он отличался недюжинным бесстрашием, Симонов неожиданно прилетал в Москву и мчался в театр, вбегал за кулисы. Серова репетировала и играла главную роль в его новой военной пьесе; наутро в «Красной звезде» появлялась статья собственного военного корреспондента К. Симонова, газеты и журналы наперебой печатали его свежие стихи, а кинохроника снимала его на фронте в гуще бойцов.

Симонову очень везло, он бывал на фронте множество раз, ни разу не был ранен, лишь однажды контужен.

Апофеоз его военной карьеры выглядел более чем убедительно. 8 мая Симонов среди лучших советских журналистов присутствовал на подписании акта о полной и безоговорочной капитуляции Германии в Карлсхорсте. И даже, потупив очи, сам признавался, что стащил там — на память о великом историческом событии — ценный сувенирчик со стола.

Валентина видела мужа редко, чаще оставалась одна, ждала. Но тогда, в дни войны, это было и естественно, и понятно.