Выживала. Том 2

Глава 11 Февраль 1977 года

В начале февраля 1977 года Женька Некрасов сдал норматив на третий юношеский разряд, после почти месяца тренировок. Перед этим ощутил, что прилично окреп, на тренировках по общефизической подготовке уставал меньше, и в лыжах многое получалось лучше, чем прежде. Норматив по общефизической подготовке сдал без проблем. По горнолыжной подготовке тоже.

— Вот видишь, Женя, как я и думала, всё хорошо, — радостно сказала Светлана Владимировна. — Поздравляю. Только вот беда: это как бы неофициально.

— Возраст? — догадался Жека.

— Возраст… — вздохнула Светлана Владимировна. — Третий юношеский по правилам официально только с 7 лет получить можно. Но ты не расстраивайся. Будешь ходить и кататься с ребятами. Мы тебе с завтрашнего дня и форму, и лыжи выдадим. Во внутришкольных соревнованиях будешь участвовать. Через год ещё раз подтвердишь разряд и на первенство города выйдешь. В этом сезоне соревноваться уже не получится: весна на носу.

Женька пожал плечами. Сказать тут было нечего, примерно это он и предполагал… В первой жизни он пришёл в горнолыжный спорт, когда исполнилось 9 лет, и сдал на третий юношеский только через год после того, как начал заниматься. Однако и нормативы тогда уже были другие, немного пожёстче, чем сейчас…

…Тем временем всё шло своим чередом. Всё свободное время, особенно вечерами, родители что-то делали в новой квартире, обустраивая своё жилище. Где-то подмазывали, где-то подбеливали. Единственное, что не стали красить, это окна, так как краска сильно воняет, а зимой открывать форточки на проветривание было проблематично. Хотя, окна кое-где облезли и явно нуждались в обновлении. Зато в остальном квартира оказалась выскоблена и обихожена.

Часто требовался электроинструмент: дрель, болгарка, шуруповёрт. Ничего этого не было даже в помине, ни в магазинах, ни у знакомых родителей. Большой дефицит! Батя делал всё вручную. Молотком и шлямбуром пробивал отверстия в стенах, забивал туда деревяшки, потом закручивал шурупы, на них вешал всё подряд: гардины, полки для книг и всякой всячины, два ночных светильника, репродукции картин, купленных для красоты. В основном, на картинах были пейзажи горной тайги и бурных рек.

На кухне сейчас вообще стало сказочно: на широком подоконнике стояла новая металлическая хлебница. Слева новый стол с тремя стульями. Справа, сразу у входа, холодильник, у раковины тумба, где хранились кухонные принадлежности и посуда. На стене, над тумбой и раковиной два навесных шкафа, сушилка для посуды. Всё как у людей!

В зале — родительская кровать, шифоньер и тумбочка с телевизором. Купили ещё комод для белья: деньги дала бабка Авдотья, когда первый раз приехали к ней в гости. В сущности, единственной необставленной комнатой была только спальня, где сейчас жил Женька. Спал он на раскладушке, но родители обещали купить кровать, письменный стол со стульями и шкаф для белья. Сейчас это сделать было невозможно, так как взять что-то в рассрочку можно было только после того, как будут выплачены текущие рассрочки, а родители сейчас влезли в них по самые уши, сразу вдвоём, даже невзирая на то, что матери через пару недель предстояло уходить в декрет.

Конечно, не забывали и об оставленной в бараке бабке Авдотье. Старались хотя бы раз в неделю приезжать по вечерам. Бабка жила скромно, лишь работой и молитвою. Жила она всегда скромно, деньги складывала на сберкнижку, лишь один раз распечатав её и дав 300 рублей на новоселье, который Некрасова потратили на комод и ещё кое-какие штуки.

— У меня там ещё есть! Купишь потом себе мотоцикл, когда вырастешь, али на свадьбу, — усмехалась бабка Авдотья, гладя Женьку по голове. — Мне-то куда их, в гроб чтоль брать?

Приехала один раз и к ним в новую квартиру, причём уже под вечер, в будний день. Нежданно-негаданно. Перед этим зашла в магазин, набрала полную авоську продуктов, даже по её мнению, скоромных.

— Маманя, ты как дорогу сюда нашла? — удивился Григорий Тимофеевич, запуская мать в квартиру.

— Язык хоть куда доведёт, — усмехнулась бабка Авдотья. — Вы же мне улицу сказали и дом. А тут люди добры подсказали.

Бабка ходила везде, смотрела на ванну, на унитаз, на обстановку, новую мебель. Накануне мама повесила новые ситцевые занавески синего цвета, с белыми ромашками, и квартира совсем преобразилась. Хотели ещё ковры на стену купить, но это была совсем уже роскошь, стоили они безумно дорого, где 500, а где и 700 рублей.

— Богато живёте, — уважительно кивнула головой бабка Авдотья. — Хорошая у вас квартира.

— Надо бы, маманя, и тебе тоже переезжать как-то, — задумался Григорий Тимофеевич. — Как можно под старость лет в бараке жить? Скоро не сможешь воду, уголь и дрова таскать.

— Кака мне квартира! — замахала руками бабка. — Всё у меня там хорошо! Живу сичас как у Христа за пазухой. Поем, потом помолюсь, потом радио послушаю, что люди говорят, да что в мире происходит. Глядишь, уже и спать пора. А там опять на работу.

Ночевать бабка не стала, сказала что у неё есть свой дом, и ушла. Не стала неволить молодую семью…

…В ближайшие выходные пошли с родителями в кинотеатр «Октябрь». Женька второй раз ходил в этот кинотеатр, первый раз летом, кажется, в июле. Был он построен ещё до войны, в неоклассическом стиле, хорошо оштукатурен и покрашен охрой в жёлтый цвет. Своей помпезностью походил скорее на театр обычный, драматический. Массивный портик, опирающийся на толстые оштукатуренные колонны, по верху идёт белая гипсовая лепнина и статуи по центру и бокам портика. Анфилада колонн по бокам, громадные двери с наборными обожжёнными филёнками и массивными бронзовыми ручками. Ко входу в кинотеатр вели широченные, во всё здание, гранитные ступени, кое-где с отвалившейся облицовкой.

С трудом открыв массивную дверь на мощной пружине, можно пройти внутрь. А там в фойе тоже колонны, оштукатуренные гипсом, натёртым до блеска, хрустальные люстры, бра, на полу узор из разноцветной наливной плитки, кассы с названиями фильмов на афишах и ценой билета.

Внутри особый запах, который присущ кинотеатрам, где пахнет всем сразу: бархатными портьерами, сидениями из толстой фанеры, паркетом пола в зрительном зале, из буфета доносятся аппетитные запахи пирожных, молочных коржиков, кексов, ромбаб, шоколадной картошки и лимонада.

В 21 веке Выживала последний раз ходил в кино лет в 20, тогда, помнится, не пропускал ни одной мировой премьеры. Каждые выходные старался с друзьями и девчонкой выбраться в ТРЦ, посмотреть блокбастер в 3D, потом посидеть в фудкорте, потом сходить на дискотеку. После этого настали долгие годы занятия экстримом, когда полностью забросил кино, и вот сейчас, сидя в кинотеатре, как будто снова окунулся в этот мир. Внезапно, здесь с родителями, почувствовал, как вернулись те давно забытые минуты абсолютного счастья, когда тебе лишь 20 лет, рядом горячее нежное девичье бедро, и вся жизнь впереди…

Конечно, сейчас, в 1977 году, кино было совсем не таким, и звук был не такой, изображение потусклее, цвета попроще, и фильм немного наивный, без спецэффектов и кровавых драм. Пошли на советско-американский фильм-сказку «Синяя птица», билеты на который стоили аж 50 копеек, детский — 25 копеек. Перед фильмом показывали несколько выпусков киножурнала «Ералаш», и для Женьки это тоже была своего рода весточка из прошлого детства.

Зал был полный, что в его время случалось крайне редко, даже если проходили громкие премьеры. И было видно, что люди реально смотрели кино, внимательно вглядываясь в каждый кадр и жадно ловя каждый звук. Здесь кино смотрели, а не жевали попкорн или пили колу через трубочки из больших стаканов. У советского человека каждый поход в кино оставлял незабываемое впечатление, ощущение праздника и счастья…

…Вообще, место, в котором они сейчас жили, несмотря на старый дом, было очень хорошим. Рядом был и драматический театр, куда они тоже ходили с родителями. Один раз, на чеховский «Вишнёвый сад». В театре что Выживала, что Женька были, стыдно признаться, вообще первый раз в жизни. И всё здесь имело свою неповторимую ауру, которая особенно остро ощущалась в первый день. Внешне драмтеатр чем-то был похож на кинотеатр, почти такое же неоклассическое здание с портиком и колоннами, разве что в драматическом намного больше зрительский зал и имеются, как и положено, партер, амфитеатр, ложи, балконы. А ещё оркестровая яма, колпак суфлёра на сцене, огромные бархатные занавесы, закрывающие сцену, и удобные мягкие кресла.

Да… Здесь всё носило налёт некой привычной каждому театралу элитарности: и философствующий длинноволосый, с лысиной на макушке, как у папы Карлы, гардеробщик, принимающий и выдающий пальто, по виду бывший артист, и дорогущий «артистический буфет», где завзятые театралы в антракте забрасывали по 50 грамм коньяка и бутерброд с чёрной икрой, а те, что попроще, стопку водки с половинкой яйца в майонезе. И публика, сплошь в костюмах и красивых платьях.

Женька, раскрыв рот и глаза от удивления, смотрел на спектакль, на игру актёров вживую, и поражался, что для того, чтобы посетить театр, ему пришлось переноситься в СССР, хотя в своём времени ему были доступны лучшие постановки Миланской Ла Скала и Парижской Гранд Оперы.

Был совсем рядом с домом кукольный театр, краеведческий музей со старинными чугунными пушками у входа, большой центральный парк имени Гагарина, и трёхэтажный универмаг, где можно было купить абсолютно всё, начиная от строительных товаров, заканчивая детской обувью и одеждой. Туда дети, а часто и взрослые, ходили как на экскурсию: пройтись по отделам, поглазеть, что продаётся и почём, купить в кафетерии беляш или пирожное со стаканом газировки.

Такие экскурсии по универмагу могли бы показаться странными, но большинство людей жили, не сказать что богато, скорее, по-среднему. На многие дорогие вещи, которые хотелось бы купить, денег или не было, или было жалко их тратить, зато всегда можно посмотреть на то, что продаётся в универмаге и сколько эти вещи стоят…

…Так, в тренировках, работе и хлопотах прошло время до конца февраля. Мама наконец-то ушла в декрет. Женька хорошо запомнил этот день. Последние два месяца она уже в рейсы не ездила, работала в конторе, на лёгком труде. Параллельно по направлению от работы выучилась в центре профессионального образования на секретаря-машинистку и в архиве печатала важные документы. Но в тот день, кажется, это была среда, пришла с работы раньше обычного, в 3 часа дня. Женька только что приехал с тренировки и даже успел с пацанами во дворе в хоккей катануть. Едва расположился дома за перекусом, как клацнул замок, открылась дверь и в квартиру устало ввалилась мама. В руках чемодан с вещами.

— Ну всё, сейчас буду дома сидеть! Ляльку вынашивать! — заявила она, присев отдохнуть на табуретку, стоявшую в прихожей, на которую садились для переобувания. — Вот, вещи с работы принесла. Женька, принеси мне попить.

Живот у неё уже был порядочный, и, похоже, через пару месяцев подходил срок к родам. Женька иногда задавался вопросом: кто у него будет, брат или сестра? Сейчас, насколько он понял, ультразвукового обследования ещё не было. А если было, то определить заранее пол ребёнка было невозможно. Во всяком случае, никто не знал, кто у матери в животе.

— А вы кого хотите? Мальчика или девочку? — поинтересовался как-то Женька у родителей.

— Нам хоть кого! — почти в один голос заявляли батя с маманей. — Кого бог даст, тот и будет нашим ребёнком любимым.

Естественно, как Женька и предполагал, когда мама плотно обосновалась дома, его вольнице пришёл конец. В отношении к сыну у Марии Константиновны не существовало понятия «отдохнуть» или «пойти погулять». Она считала, что сын должен заниматься делом.

В первую очередь, так как одной в тишине квартиры сидеть ей было очень скучно, возможно, сказывалась профдеформация человека, постоянно привыкшего работать с другими людьми, сын должен разговаривать и развлекать маму. Едва наступала хотя бы получасовая пауза тишины, Мария Константиновна сразу же нарушала её:

— Ты чего там делаешь, чего замолчал? Пакостишь?

Во-вторых, сына можно послать в магазин, за какими-нибудь вкусняшками, благо здесь магазины были совсем рядом. В-третьих, сына всегда можно отправить на кухню, например, принести попить воды из-под крана, или что-нибудь подержать, сделать по мелочи. Не сказать, что это было слишком напряжно, скорее, забавно. Вдобавок, так как сейчас их квартира находилась прямиком посреди дома, и здешний двор с третьего этажа в обеих направлениях просматривался очень хорошо, мама иногда садилась перед окном с вязанием или шитьём и зорко наблюдала, что делает Женька во дворе. Иногда стучала в стекло, если видела, что игры принимают излишне шаловливый и опасный в её понимании ход, например, начинается бросание снежками друг в друга, валяние в снегу, и тому подобные весёлые шалости.

Вдобавок, когда Мария Константиновна выходила из дома зачем-нибудь, обязательно брала с собой Женьку. Даже когда ходила в женскую консультацию. Подержать сумку, шапку, бумажки. И надо сказать, такой страдалец был не он один: довольно часто в этом увлекательном заведении попадались первые дети, которые всюду ходили с беременными матерями.

… Конечно, иногда попадались такие промежутки времени, когда их дружная компания оказалась предоставлена самой себе, родители либо были заняты, либо спали, и тогда в хоккей играть не хотелось. Как любые советские мальчишки, они были одержимы навязчивым желанием подробно исследовать округу, невзирая на строгий наказ никуда не уходить со двора.

После прогулок по универмагу первым делом ходили на площадь к горсовету. Это же святое место! На Новый год там ставили городскую ёлку. И это действительно была живая здоровенная восьмиметровая ель, которую на машине с полуприцепом привозили из леса, краном устанавливали на городской площади, потом наряжали огромными игрушками, которые собирали и шили в школах и детских садах из папье-маше, картона, больших листов бумаги, набивая их тряпками, а потом раскрашивая в разные цвета. На ёлке висели гирлянды из обычных лампочек, покрашенных краской в разные цвета. Чуть поодаль из завезённого самосвалами снега экскаваторами делали громадную горку, которая называлась «взрослая горка». Кроме взрослой была ещё «средняя горка» и совсем маленькая горка для маленьких детей.

После старого Нового года с ёлки начинала облетать хвоя, и её убирали, бензопилами прямо на месте пилили падшую лесную красавицу на чурки и отвозили на растопку в городскую баню. Потом об ёлке напоминала только масса зелёных иголок, лежавших на снегу до первого снегопада. Однако горки оставались до самой весны, пока не начиналось снеготаяние, и можно было ходить сюда и кататься. Правда, хулиганы иногда выбивали во льду целые глубокие ямы, в которые можно легко попасть ногой и травмироваться. Самым высшим шиком среди детворы было, конечно же, кататься со взрослой горки, и причём не сидя задницей на каких-нибудь картонках, а стоя. Кто же не ездил с громадной городской горки на двух ногах? Ездили все! Даже Женька с пацанами!

Мелкота забиралась по снежным ступенькам на высоту двухэтажного дома, иногда помогая себе руками, потом, держа друг друга за плечи, с визгом и уханьем катились вниз. Правда, на середине горы всё-таки не удерживались на ногах, валились и доезжали уже лёжа, кто на пузе, кто на заднице, пронзительно крича и визжа от восторга. Потом шли на среднюю горку, потом на маленькую. Правда, с маленькой гоняли родители, приходившие с совсем крошечными детьми, которым было по 2–3 года.

Катались до тех пор, пока на одежде не образовывались сосульки от налипшего, растаявшего и потом опять замёрзшего снега. Сосульки были явным доказательством катания на горке, оторвать их было невозможно, и, прежде чем идти домой, приходилось долго стоять в подъезде и ждать, пока они не растают. Зато сколько эмоций!

Рядом с площадью протекала речка под названием Абушка. Текла она через весь город и формировала часть неухоженного пространства, прорезающего Новокузнецк насквозь. Берега, и значительная часть местности вокруг заросли тальником и тополями. Речка даже в самый лютый мороз никогда не замерзала из-за бурного течения и тёплой воды: похоже, сверху, от промышленных предприятий, особенно от металлургического комбината, сбрасывали тёплые неочищенные сточные воды, идущие от охлаждения доменных и мартеновских печей, отчего вода реки казалась чёрной. Запах от неё тоже стоял неприятный, да и разводы нефтепродуктов встречались довольно часто. Однако разве это отталкивало кого-то из детворы от исследования берегов? Накатавшись на горке, пацаны шли на речку, спускаясь в пойму по крутым натоптанным тропинкам, по которым все ходили в импровизированные туалеты, там лазили по зарослям, временами поглядывая на быстротекущую чёрную воду. Занимались всякой ерундой: бросали палки в воду, снег, да и просто стояли и смотрели на воду, за которой, как известно, можно наблюдать целую вечность.

Женька осознавал, что подобные развлечения могли быть небезопасными, но слухи о том, что здесь кто-то когда-то утонул, не ходили.

Если направиться по речке вниз и перейти улицу Орджоникидзе, то можно было выйти в самые настоящие заросли, которые тянулись на несколько километров, до самого берега Томи. В этом месте оказалась набита лыжня, здесь проводили городские соревнования по лыжному спорту. Сразу за улицей Орджоникидзе, не доходя до этого пустыря, начата гигантская стройка. Выкопан котлован, забито множество свай, на которые поставлены массивные фермы, и собраны из железобетонных балок каркасы двух первых этажей. Рядом стояли два высоких башенных крана. На деревянной ограде, опоясывающей стройку, прямо у ворот, висела табличка: «Строительство шестнадцатиэтажного здания по улице Орджоникидзе, дом номер 35, ведёт трест 'Кузнецкпромстрой».

Территория интересной стройки, естественно, охранялась сторожами, но старшие пацаны из района рассказывали, что они залазили на эту стройку и бегали по балкам на высоте пока самого последнего построенного, третьего этажа. Так это или нет, проверить, естественно, было невозможно.

Один раз Женька с друзьями через пролом в заборе залезли на территорию стройки, хотели пройти дальше, чтобы тоже полазить по балкам над котлованом, однако у сторожки находилась собачья будка, у которой была привязана большая собака, которая, едва увидев группу пацанов, начала громко лаять, и, естественно, пришлось спасаться бегством.

Так в шалостях и пакостях прошёл февраль, и незаметно наступила весна…