Выживала. Том 2

Глава 13 Приятные хлопоты

Время уже было 11 утра, и Женька засомневался, что они успеют сделать столько дел. Одно дело, когда ты на машине поехал, другое дело, когда на автобусе. Однако батя автобус ждать не стал. По дороге иногда проезжали жёлтые автомобили такси: «Волга» ГАЗ-24. Батя увидел первую попавшуюся «Волгу», вышел на дорогу, залихватски свистнул и помахал рукой. Машина притормозила и остановилась на автобусной остановке, несмотря на то, что в такси уже сидел пассажир.

— Шеф, до проспекта Металлургов надо, за рубль довезёшь двоих? — спросил батя, подойдя к водительской двери.

Увидел, что водитель согласен, махнул рукой Женьке, подзывая к задней двери.

— Садись, Семён, — молвил батя. — Сейчас поедем.

В такси на первом сидении ехал какой-то толстый мужик, который сразу же начал возмущаться, говоря о том, что он не подписывался ехать с двумя попутчиками. Однако таксист быстро приструнил его.

— Ваше какое дело, гражданин? — строго спросил таксист. — Вы едете до вокзала, а они до Металлургов. По одной линии, если бы нужно было сворачивать, я бы отказался.

Конечно, Женька сразу понял, что таксист решил подкалымить, как и многие таксисты, — толстый мужик платил по счётчику, а они с отцом на лапу. Впрочем, кого и когда это волновало… Не зря в СССР таксиста называли «шеф». По сравнению с пассажиром считался он на две головы выше…

…Таксист остановился на улице, не став заезжать во двор, который не имел проходного выезда.

Дома отдохнули пять минут после дороги, привели себя в порядок. Потом батя взял свой паспорт, паспорт мамы, справку из роддома, сказал Женьке одеваться, и вдвоём направились в ЗАГС, который находился у горсовета, то есть идти всего ничего.

— А как вы назовёте её? — полюбопытствовал Женька. — Ну… сестру, в смысле.

— У нас сразу договорённость была! — заявил батя. — Если пацан рождается, то называем Святославом, как моего деда звали, мамкиного отца. Если девочка, то Анастасией, как Машкину бабушку. Так что, Семёныч, будет у тебя сестра Настюшка.

Женька впервые услышал про деда отца. Раньше батя о нём, кажется, не говорил. Вроде бы мельком, что погиб. А где и как, никогда не заострял внимание. Как-то неловко было спрашивать больше, да и сейчас явно не лучший момент для этого…

…На удивление, в ЗАГСе выдали свидетельство о рождении ребёнка буквально через считанные минуты. Это действительно было большим удивлением для Женьки. В своём времени, чтобы попасть в подобное учреждение, нужно было записаться через «Госуслуги» на определённое время, прийти, оплатить пошлину, потратить фиг знает сколько времени. Да ещё и не зайдёшь просто так, охранник на входе обшмонает и через металлоискатель прогонит.

Сейчас же, когда вошли в ЗАГС Городского исполнительного комитета Совета народных депутатов Центрального района, никаких охранников у входа не было. Даже милиции не было! Сидела лишь старушка-вахтёрша с накинутой на плечи шалью. На вопрос, куда обращаться, сразу же указала номер кабинета.

Отстояв небольшую очередь, прошли в кабинет, подали документы, батя написал заявление на выдачу свидетельства о рождении ребёнка, и тут же, подождав всего ничего, получили новенькое свежее свидетельство о рождении. Выдававшая женщина только спросила, какое имя, фамилию, отчество будет носить ребёнок.

— Некрасова Анастасия Григорьевна, — уверенно сказал батя.

Через несколько минут вышли и направились в магазин: нужно было в овощном купить матери грецкие орехи, потом наколоть их молотком, ядра ссыпать в кулёчек.

Ещё в роддом требовалось много чего, что мама не успела или забыла захватить: кожаные тапочки, которые можно дезинфицировать, зубную щётку с пастой, мыло, мочалку, молокоотсос из аптеки, стеклянную баночку с пластиковой крышкой, и ещё кое-чего. Вдобавок нужно дома пожарить котлеты, сделать картофельное пюре, положить в баночку и потом, собрав всё вместе, поехать обратно в Куйбышево… К сожалению, кроме бабки Авдотьи и загадочных Соловьёвых, с которыми не знались, родни у семьи Некрасовых здесь больше не было, полагаться не на кого. Даже бабка Авдотья не знала, что невестка разродилась…

…Невзирая на то, что Женька думал, что они не смогут сделать столько дел за оставшееся время, получилось не так: успели! Всё сделали вовремя! Приехали второй раз уже в 16:40. Передачи принимали только до 17:00, то, получается, успели впритык.

Зайдя в комнату приёма передач, сразу отдали передачу санитарке. С документами внутри лежала записка, которую батя написал перед тем, как выйти из дома. Женька видел, с каким трудом он подбирал слова, когда писал эту записку. Не привыкший общаться эпистолярным жанром, отец натужно выдавливал слова, в час по чайной ложке. При этом весь покраснел, и по лбу бежал пот. Иногда тихо улыбался про себя, словно писал какие-то приятные слова любви и счастья. Что пишет отец, Женька, естественно, спрашивать не стал. Это была тайна его отца и матери.

Когда санитарка принесла пустую авоську и ответную записку в ней, батя прочитал и махнул рукой, призывая Женьку идти за собой.

На улице уже вечерело, синий полумрак разлился по городу. Зажглись фонари. Идти по растаявшей дорожке с обратной стороны роддома стало совсем невозможно: снег проваливался чуть не по колено, поэтому батя сказал, чтобы Женька стоял на асфальтированном проезде, метрах в двадцати от роддома. Сам отец вынужден был подойти вплотную к окнам, иначе ничего не видно. Когда подошёл, опять начал кричать:

— Маша! Вторая палата! Маша! Вторая палата!

Во всех окнах уже горел свет, и в них показались, как минимум, 10 женщин. Девять из них, поглядев, что это зовут не их, ушли, и осталась одна, это была мама. Как Женька заметил, лицо у неё было очень бледное, почти как восковая маска, может, так казалось на фоне освещённого окна. Сейчас в руках дочери не было, мама просто стояла, смотрела на батю, потом тыкала пальцем в сторону Женьки, что-то говоря, но опять же, ничего не было слышно. Наверное, спрашивала, кормит ли батя сына. Потом помахала рукой и ушла. Отец с Женькой поехали домой.

— Что она написала? — спросил Женька, когда уже тряслись в грязном ЛИАЗе по пути домой.

— Сказала, из продуктов пока ничего не надо, чтобы завтра не ездили, лишний раз время не тратили, кормят так себе, но жить можно, — заявил батя. — Ещё сказала, что со здоровьем у малышки всё нормально, ест хорошо, стул хороший, если всё будет так дальше идти, то через 7 дней уже выпишут, в следующий понедельник. Так что опять предстоят нам большие дела. Вернее, мне предстоят. Надо купить ванночку для купания, детскую кровать и коляску. Деньги, надо сказать, большие. Поеду завтра у мамки просить.

— А может, мне завтра самому к матери съездить, сюда, одному? — предложил Женька.

— Не вздумай даже, Семён! — нахмурился батя. — Она сказала не ездить! Деньги на проезд не тратить. Я на машине послезавтра заеду сюда, всё, что надо, узнаю, привезу, увезу. Ещё ты сюда не таскался, чтобы потерялся по пути! Нет! Сиди дома! Ходи на тренировки.

…По правде говоря, на тренировки ходить уже было не так интересно, как в январе или в феврале. Лыжная трасса на стадионе превратилась в кашу, а кое-где и растаяла, особенно с южной стороны, там серел асфальт. На горе снег частично сошёл, а кое-где ещё держался, но тоже стал некачественным: растаял, раскис, появились глубокие проталины и рваные провалы. Ночью они замерзали, потому что по ночам стояли заморозки до −10 градусов, превращаясь в ледяные наросты, и кататься было невозможно.

— Всё, ребята, лыжный сезон закрыт! — объявила тренер Светлана Владимировна. — Сейчас сделаем упор на общефизическую подготовку и на специальную подготовку.

С одной стороны, конечно, фигово, что сезон по сути закончен, с другой стороны, хорошо: скоро лето!

Конечно, ошибкой было бы считать, что если тренировки на горе закончены, юным горнолыжникам будет какое-то послабление: Светлана Владимировна переключила тренировочный процесс с горных лыж на специальную физическую подготовку. Сейчас более интенсивно тренировали перескоки, координацию на бревне, делали кувырки, перевороты и даже пируэты, которые исполняют танцоры и фигуристы. Исполняли наклоны, повороты корпусом в разных положениях. По команде тренера имитировали спуск на склоне, при этом чётко реагировали на команды, делая движения, соответствующие воображаемому рельефу местности. Всё это способствовало наработке координации, умению в любых условиях держать равновесие, при этом активно работая ногами…

… Во вторник Григорий Тимофеевич после работы зашёл в хорошо знакомый барак на улице Завокзальной. Во дворе сидели старые кореша, которые увидели его, обрадовались и предложили вмазать за встречу. Однако Григорий Тимофеевич тактично отказался, постоял минут 10, покурил, узнал местные новости, отдав должное компании, потом зашёл в старую квартиру.

Маманя недавно пришла с работы и только что закончила ужинать. В доме порядок: тепло, топится печка, вода есть. Увидев сына, Авдотья Святославовна обрадовалась.

— Григорий Тимофеевич пришёл! — рассмеялась Авдотья, подошла к сыну и обняла его, похлопав по спине. — Ну, садись, трапезничать будем.

Наложила сыну солёных грибов, огурцов, квашеной капусты, варёную картошку, жареный минтай, нарезала хлеба. Налила морс из чёрносмородинового варенья. Григорий Тимофеевич с жадностью приступил к еде. После работы пойдёт и такое…

— Ну как, Авдотья Святославовна, здоровье? Работа? — солидно спросил Григорий Тимофеевич, наяривая простецкую еду.

По старообрядческому обычаю назвал он мать по имени-отчеству, так же как и она его. Потрафил матери.

— Всё хорошо, с божьей помощью, — сказала Авдотья Святославовна, с умилением глядя, как Гришка поедает угощенье. — Работаю. Как у вас дела? Лялька ещё не родилась?

— Родилась лялька вчера, — заявил Григорий Тимофеевич. — Девочка, назвали Настасьей, как и хотели. 3800 вес, 53 сантиметра рост. Вроде, всё хорошо.

— И ты мне ничего не сказал? — с укором спросила Авдотья Святославовна. — Чего вчера-то не заехал? Я бы, может, с работы отпросилась, съездила, Машку попроведывала. В окошко ей покричала. Уваженье оказала снохе.

— Мы сами вчера как белки в колесе, туда-сюда. Да она сказала, не надо её проведывать! — заявил Григорий Тимофеевич. — В понедельник уже выпишут. Чего, говорит, лишний раз будете ездить. Завтра на машине поеду. Я к тебе чего… Мы тут подиздержались маленько… До получки ещё далеко, нам кроватку детскую надо, ванночку для купания и коляску. Рублей 100 хоть займи до получки. Я Семёнову коляску не хочу брать: грязная, сколько лет хранилась, металл заржавел, а ванночка грязная, вся в паутине. В сарае оставил. Я что, дочку в такую мерзость класть буду? Пусть у тебя тут будут, там видно будет. Хотя… Не знаю… В раздумьях я. Ум нараскараку. Или старую отмыть? Так она опять же, никудышная, её и Машка не хотела брать.

— Бери всё новое, Гришка! Новому человечку божьему — новые вещи! А насчёт денег не выдумывай! Ну вот ещё! Я что? Совсем уже? Со своих деток не буду деньги брать! Я тебе и так дам! — возмутилась Авдотья Святославовна. — Пусть от меня вещицы будут внучке. Помру, память останется. У меня тут есть немножко, как раз хотела положить на книжку.

Авдотья Святославовна прошла в спальню, слышно, как оторвала какую-то дощечку и принесла 120 рублей, положила на стол перед Григорием Тимофеевичем. Поблагодарив мать, он положил деньги в кошелёк.

— Это в понедельник, значит, забирать будете? — поинтересовалась Авдотья Святославовна.

— В понедельник, — кивнул головой Григорий Тимофеевич. — Хочешь, поехали вместе, хочешь, приезжай вечером к нам домой. Внучку посмотришь.

— Никуда я не поеду, Гринька! — замахала руками Авдотья Святославовна. — Ребёночка чтобы глазить? Вот месяц исполнится, тогда и приеду. И вы тоже никого не зовите, никому малышку не показывайте! Людей знашь, сколько дурных вокруг? Поедешь Машку забирать, не забудь одеялко, в которое ребёночка заворачивать, ленточку красну купи, чепчик. Съезди накануне, узнай. Что надо-то будет ещё вам? Может, пелёнки, подгузники нашить?

— Это я тебе сейчас не скажу, но если тебе не трудно, на всякий пожарный, пошей, — согласился Григорий Тимофеевич. — Машка вроде шила, но сколько, не знаю. Штук по пять хотя бы сшей тёплых пелёнок и тонких. Ну и подгузников штук 10.

— Ладно, сделаю всё, как ты сказал, — заявила Авдотья Святославовна. — Может, ещё пару распашонок сошью, с вышивкой. Ты только мне сам сейчас машинку поставь. Завтра я после работы зайду, куплю у нас тут в магазине фланель и ситец, и сразу же шить начну.

Григорий Тимофеевич нутром почуял, что для матери шить пелёнки с распашонками для внучки — очень радостное и творческое занятие, поэтому притащил швейную машинку «Зингер» и поставил её на стол. Потом посидели ещё, поговорили, и отправился домой: времени уже было много…

Приехав домой, Григорий Тимофеевич понял, что еды в доме — ноль. Сам-то вроде поел, а сын некормленый весь день.

— Да ел я! — спорил Женька. — Там в холодосе колбаса есть и сыр.

— Это не еда! И завтра утром что-то надо есть! — вздохнула батя и устало достал из зимнего холодильника авоську с картошкой. Сразу же принялся чистить и варить суп с килькой в томатном соусе.

Женька давно заметил, что отец его, невзирая на любые сложности и усталость, никогда не откладывал дело в долгий ящик. Если можно, нужно и даже необходимо что-то сделать сейчас, всегда делал. Вот и сейчас, знает, что дома нет ничего из еды, значит нужно сварить, чтоб было, несмотря на то, что устал после работы. А кто ещё сварит? Никто.

— Я вот думаю, чего завтра к мамке брать, — словно размышляя, сказал отец, когда сварил суп и налил чашку Женьке. Впрочем, и сам не отказался похлебать горячего, несмотря на то, что ужинал у матери.

— Она сказала ничего не брать! — напомнил Женька.

— Это я помню, — согласился отец. — Но я же с пустыми руками не поеду. В общем, завтра заеду в продуктовый, куплю чего-нибудь. Хоть ряженки той же самой. Ещё завтра с тобой где-то около полудня пойдём кроватку купим, коляску и ванночку. Завтра на тренировку не ходи.

— Там же в сарае всё это было, — опять напомнил Женька.

— Там всё старое и грязное, — махнул рукой отец. — Не видел, что ли? Всё в паутине и дохлых мухах. В эту парашу маленького ребёнка класть? Нет, Семён, не стоит так делать. Мы люди, а не свиньи. Деньги я у мамки взял, поэтому поедем завтра и купим новое.

…В среду, 23 марта, Григорий Тимофеевич опять поехал к жене в Куйбышево, на этот раз на своей рабочей машине, посреди рабочего дня. Путёвка была оформлена на Киселёвск, и отклониться от маршрута нужно было всего ничего, пару сотен метров. Экспедиторша Клавка иронично посмотрела на молодого отца, но ничего не сказала, когда он по дороге в аэропорт свернул влево, к пятой больнице.

Время было ограниченное, поэтому Григорий Тимофеевич передал небольшую посылочку: кефир, варенец, две булочки, забрал грязные банки из-под еды, которые привозил ещё в понедельник, и записку, которую прочитал тут же, сев на сиденье у стола приёма передач. Жена писала, что у неё всё хорошо, так же как и у малышке. Из еды попросила отварить немного говядины, так как нужно восстанавливать кровь, и привезти в пятницу. Также написала, чтобы шёл к окну: покажет дочку.

Григорий Тимофеевич опять прошёл на уже знакомое место, где, несколько раз крикнув привычное «Маша, вторая палата!», увидел свою ненаглядную Марию Константиновну, которая опять показала дочку на руках. Постояла с минуту, держа ребёнка, потом помахала рукой и ушла. Григорий Тимофеевич с авоськой в руках отправился в больничный проулок, где стояла машина. Предстояло работать, ехать в Киселёвск…