Я с тобой развожусь, предатель

Глава 15

— Маша, никаких обид. Я тебе очень благодарна за все, что ты сделала и, да, конечно, хотела бы, чтоб ты продолжила на меня работать, но, как женщина, тебя хорошо понимаю. Главное — это семья. Работа, знаешь ли, холодной ночью не согреет.

— Спасибо большое, Наташа. У меня, честно, как камень с души упал…

— Вот и океюшки. Лишний вес нам ни к чему, — отозвалась она. — Удачи тебе! И знай, что если вдруг ты захочешь вернуться, то двери моего салона всегда открыты.

Положила трубку я с тяжелым сердцем. Было неудобно, что я фактически подвела эту женщину, а еще… О том, что “еще” просто не было сил думать. Они были нужны на домашние дела, на заботы об Анечке. Все это поглощало меня в дневное время суток. Что до ночи… Я так и не смогла заставить себя лечь в одну постель с Даном и следующей ночью и той, что была после, и после. Не могла и все тут. А потому снова спала с дочкой.

— Маша, ты долго собираешься в детской кантоваться? — разбудил меня посреди ночи голос мужа.

Он навис огромной тенью надо мной и этим напугал до смерти. С колотящимся сердцем я села на диванчике, спустив ноги на пол.

— Я вопрос задал!

— Не ори, ребенка разбудишь! — шикнула на него, прижимая руку к груди.

Встала, на трясущихся ногах шагнула к кроватке, в которой заворочалась Анечка. К счастью, она не проснулась. Глубоко вздохнув, я вышла в коридор. Дан — следом.

— Ну? — привалился плечом к стене.

Я закусила губу. Смотрела в недовольное лицо мужа и не знала, что ответить. Да я себе самой не знала, что ответить, и не только о ночах…

— Так и будешь молчать? — надавил он.

— Я не могу, ясно? — прорвало меня, — Дан, ты ведешь себя как ни в чем не бывало, а я так не могу. Не могу, понимаешь?

Я зарыдала в ладони. Впервые за эти дни дала волю слезам, которые не переставая душили меня.

— Детка, — он обнял меня. А ощущалось это так, словно спину и плечи сжали холодные, жесткие тиски. Но сил отстраниться не было, — конечно я понимаю, прости. Просто я не знаю, что еще должен сделать, чтоб все было как раньше.

Что еще сделать? А что конкретно ты делаешь? Что? Что ты сделал за эти дни? Ничего! Ничего, от слова совсем. Разве только ведешь себя снова — как раньше. С работы за комп. Потом в кровать. И ноль, полный ноль внимания на дочь. И на меня, если не считать просьб чай сделать да борщ сварить. А, ну и сейчас, пойти с тобой в кровать.

Все это крутилось в голове, но сил озвучить тоже не было. Снова спорить, скандалить. Я понимала, что не смогу, а потому молчала. Пыталась перестать плакать, мысленно убеждая себя потерпеть еще немного. Ведь потом же станет лучше, да?

— Давай в воскресенье выходной устроим? В парк сходим, пиццу поедим? Что скажешь?

Я кивнула. Не хотелось ни пиццу, ни в парк. Никуда не хотелось с ним.

— А теперь идем в кроватку. Просто поспим вместе, ладно? Я безумно соскучился, Машка. Мне и этого хватит.

Я снова кивнула. Дала отвести себя в спальню и уложить в постель, которая пахла Даном. И запах этот сейчас душил. Как и тяжелая рука мужа на талии и жар его тела, прижатого к моему. Я не могла дышать. Капельки пота струились по спине и груди, а глаза обжигали слезы. Сердце стучало, как сумасшедшее. Я даже начала бояться какого-то сердечного приступа. Ну а что, они изредка и в тридцать бывают. Если со мной что-то случиться, то что будет с Анечкой?

В какой-то момент я не выдержала и выбралась из-под руки Дана и из кровати. На носочках прошла в кухню и заперла дверь. Несколько раз умылась холодной водой, потом накапала себе капель, заварила успокоительный чай. Села у окна и стала смотреть на ночную улицу. Не плакала. Почему-то сейчас не было слез. Вместо них было опустошение. Вакуум. Ничто. Я как выжатый лимон какой-то. Выжатый и высохший, как тот, который я выбросила из холодильника три дня назад, когда Дан привез меня сюда.

То чувство эйфории, радостное возбуждение, облегчение, что охватило меня, когда я собирала вещи, когда ехала с Даном в машине, играя с Анечкой, улетучилось уже давно. Почти сразу улетучилось после того, как я переступила порог этой квартиры, а Дан умчался на станцию. Вместо всего этого внутри поселилось… Отчаяние. Обида. Боль. Гадливость. Разочарование.

Как раньше не будет. Это невозможно, по крайней мере для тебя. Что до Дана… Ты делаешь ему “красиво”, как раньше, он ведет себя так же, как раньше. А еще не считает нужным хоть как-то показать, что ценит второй шанс, который ты дала вашим отношениям. Если сейчас все так, то что будет потом, со временем? Когда острота ощущений пройдет? Ничего хорошего.

Так что да, для Дана все как раньше. Хорошо и удобно. А для тебя все так же тяжело, но еще вдобавок после измены и после всего, что было после нее.

Я глубоко вздохнула. Ладно. Надо как-то попытаться уснуть, иначе завтра, то есть уже сегодня, буду как зомби. Утро вечера мудренее. Я просто устала. Просто слишком много всего. Завтра должно стать лучше. Дан просто занят. Много работает. Он не может все бросить и бегать вокруг меня, так не бывает во взрослой жизни. В реальной жизни. Так бывает только в сказках и надо это принять.

Вымыв чашку, я тихо вышла из кухни и пошла спать.

Данила

— Я так скучала по тебе, Дан, так скучала, — ворковала Дина, лежа на его плече. — А ты скучал по мне?

— Угу, — хмыкнул Данила, обводя ладонью округлое, упругое бедро.

После секса клонило в сон. Но уснуть мешали мысли. И злость мешала, сбросить которую даже с Диной не получилось. Расслабиться. Забыться. Не вышло от слова совсем. И это бесило еще больше.

— Да-а-ан, Данечка… Я так тебя люблю. Ты у меня самый-самый лучший.

Слова девки ласкали слух, согревали после того холода, которым его ежедневно обдавала Машка. Но прогнать тот полностью все равно не могли. Как и ощущение, что ничего не изменилось — тоже. Он-то думал, Машка выводы сделала и теперь все будет иначе, а она… Застывает бревном от его прикосновений, а о постели и речи не идет. Нет, ну первые дни он ждал. Думал оттает. Цветов ей купил, цацку золотую, на салон денег дал, на всякие там маникюры-педикюры. Четыре часа один дома с ребенком провел. Благо два из них Аня спала, но после истерику закатила такую, что у Данилы в ушах потом еще час звенело. Но Машке ни слова не сказал об этом, стерпел, чтоб приятное сделать. Да и она после салона такой милахой пришла, что как-то и претензии высказывать перехотелось. А потом, в воскресенье целый день их с малой гулял. Слушал хныканье девочки и Машкино сюсюканье, которые заняли половину этой “классной” семейной прогулки. Он стерпел и это. А, вместо благодарности хоть какой-то, опять был оставлен на ночь в одиночестве. В понедельник заболела Анька. Сопли, температура, ор по ночам. Машка злая и никакая. Почти два косаря на педиатра и таблетки там всякие. Почти два косаря, вашу мать! Педиатр обронил, что, как в садик пойдет, такое постоянно будет, это же пацаны рассказывали. Капец. Никакой жизни.

Во вторник малую попустило, зато слегла сама Машка с теми же симптомами. Просто супер. Теперь, вдобавок к работе, ему приходилось еще и жрать самому готовить потому что Машка попросила это сделать. И он не отказал. Жалко ее было, да. Хоть, по сути, он этого не должен делать. Он, Данила, деньги в семью приносит, а делать все по хозяйству — это задача Машки. Отец его никогда матери в этом не помогал, она всегда сама справлялась при том, что еще и работала и ничего.

Через несколько дней малая совсем выздоровела, как и Машка, но это снова ничего не поменяло.

В пятницу на пороге станции нарисовалась Дина. Он чуть ли не месяц назад ее послал, окончательно решив вернуть Машку. Послал некрасиво, не церемонясь, а она все равно пришла. Сходу на колени встала, даже ни слова, ни полслова упрека или претензии какой-то. И он решил — пофиг. На все пофиг. Он мужчина и имеет право удовлетворять свои потребности. Если жена не может их удовлетворить, то сама и виновата. Потом они поехали к Дине и полночи кувыркались в постели.

Маша не звонила. И не писала. Ей было плевать, где он. Ей на него плевать. И чего тогда изображать униженную и оскорбленную, м? Цирк этот с разводом устраивать? Манипуляция, может, какая, а он, дурак, повелся… Не может такого быть, чтоб баба добровольно променяла сытую жизнь на всем готовом на халупу в деревне и работу в тамошней “цирюльне”. Надо будет у мозгоправа уточнить. Хотя нет, не надо. Фигню он ему насоветовал. Еще и исподтишка, типа это он, Данила, сам до этого дошел. Гарантии там ей какие-то дать, отношение изменить, показать поступками, как сильно ценит. Ага, да. Еще разочек позвал — побежала, как миленькая потому, что хлебнула самостоятельной жизни и поняла, что без него она ноль без палочки. И никакому другому мужику нужна не будет с прицепом. Но оценить — не сумела. Потому что сам позвал. Эх…

Динино лепетание уже бесило. Хотелось от нее свалить. И еще хотелось узнать, чего это Машка не звонит.

— Я в душ, — сбросил ее руки с себя.

Промолчала. Умница.

В душе мылся долго. Чуть ли не полбутылки геля использовал. Машка что почувствует, опять же он виноват будет. Он, а не она сама.

Вытерся, оделся.

— Я наберу, — сказал Дине, предостерегающе посмотрев на девку, чтоб не думала лезть с прощальными поцелуями.

Прыгнув в тачку, снова проверил телефон. Там — ничего. Дураком себя мысленно обозвал. Повелся на бабскую манипуляцию и теперь должен и виноват. А вот серьезно, еще бы еще чуток подождал, сама бы прибежала и вот тогда…

Доехал. В окнах темень. Спит себе спокойно и его не ждет. А раньше ждала. Он как-то на круглосуточном СТО работал и смены там были убойные. То в час ночи приезжал, то в пять уезжал. А она ждала. И утром вставала проводить.

Поднялся, открыл дверь ключом. Свет врубил в прихожей. Взгляд за что-то зацепился. На месте детской коляски пустота. Зато на тумбе белый листок с Машкиным почерком. Сердце встало. Он взял листок в руки. На нем строчки поплыли в некоторых местах, как от влаги.

“Дан, извини, но я не могу. Просто не могу и все. Ничего не вернуть. Не признать это — значит только мучать меня и тебя. Мы с Анечкой уехали к бабушке. В понедельник с тобой свяжется мой адвокат по разводу. Пожалуйста, давай все сделаем по-человечески, молю тебя! Так будет лучше! Пожалуйста….”

Выругавшись, он смял бумагу и швырнул на пол. Вот, стерва! Маленькая, неблагодарная, избалованная стерва! По-человечески тебе, да? Он ей покажет “по-человечески”! Он сделает так, что Машка к нему на коленях приползет, но все, поезд ушел. Сама виновата!