Замужем за Монстром

Новое логово в старых стенах

Идея родилась отчаяния. Домик в деревне Подосинки, доставшийся мне от бабушки Лукерии, стоял заколоченным лет десять. Я помнила его смутно: резные наличники, печное отопление, огромный сад, который давно превратился в дикие джунгли. Бабушка говорила, что дом «со характером», но всегда тёплый и живой. Для меня он был символом детских каникул и теперь — последним прибежищем.

— Там будет тихо, — убеждала я Гришу, разглядывая на телефоне потёртые фото. — И там нет соседей снизу. И никаких экспертов по аномалиям.

Гриша скептически разглядывал изображение покосившегося крыльца.

Он был прав. Но у нас не было выбора. Через неделю после визита «эксперта» тётя Валя встретила меня в лифте с торжествующим лицом и сообщила, что «ваш таинственный питомец опять по ночам топает, и я уже всё Галине Петровне записала на диктофон!». Нас давили со всех сторон.

Мы уезжали тайно, почти бежали. Я сдала квартиру, разорвав договор с огромной неустойкой, которая съела все мои сбережения и авансы с новой работы. Анне соврала про семейные обстоятельства, она пожалела меня и выплатила зарплату за отработанные дни. Всё, что мы могли унести, уместилось в три сумки и в Гришу, который, закутанный в старое одеяло, изображал в такси «большую собаку неопределённой породы». Водитель всю дорогу нервно поглядывал в зеркало.

Путь в Подосинки занял три часа. Чем дальше от города, тем сильнее Гриша оживал. Он прижался мордой к стеклу, и его нос дрожал, улавливая новые запахи: влажную землю, хвою, дымок из далёкой трубы. В его глазах появился интерес, замещавший постоянную настороженность.

Дом встретил нас молчаливым упрёком. Он был больше и… самостоятельнее, чем я помнила. Под тяжестью времени и забвения он не согнулся, а как бы врос в землю, стал её частью. Мы распахнули скрипучую калитку и замерли на пороге.

Запах ударил в нос — не затхлости, а старого дерева, сушёных трав и чего-то неуловимого, сладковато-пряного. Внутри было темно, пыльно, но удивительно цельно. Вещи стояли на своих местах, будто ждали.

— Здесь кто-то есть, — тихо сказал Гриша, входя первым и осторожно ступая по скрипучим половицам. — Не враждебный. Но… наблюдающий.

Мы начали с уборки. Вернее, пытались. Стоило мне отнести первую охапку паутины и хлама на порог, как странный сквозняк — хотя все окна были закрыты — подхватил её и аккуратно вынес за калитку. Веник, прислонённый к печи, упал и сам прочертил по полу идеально ровную линию, сгоняя пыль в кучку.

— Я же сказал, — пробурчал Гриша, но без страха, с любопытством.

Вечером, когда мы сидели на разобранном чемодане и жевали бутерброды, в печной заслонке что-то грохнуло. Мы вздрогнули. Из тёмного отверстия медленно, с достоинством, выкатился… кусок угля. За ним второй. Они покатились по полу и остановились у моих ног. Сверху на них лежала сухая веточка можжевельника.

— Это… подношение? — неуверенно спросила я.

— Знак, — поправил Гриша. Он осторожно подошёл к печи, присел (что давалось ему с трудом) и тихо, почти вежливо, сказал в чёрный провал: — Мы пришли с миром. Ищем убежища. Я — Гриша. Это — Алиса, внучка Лукерии.

В печи зашипело. И из темноты навстречу ему выкатился ещё один уголёк, на этот раз тёплый, чуть дымящийся.

— Кажется, мы приняты, — облегчённо выдохнул Гриша.

Но главное знакомство произошло ночью. Я проснулась от того, что в доме было непривычно… шумно. Не скрип половиц, а тихие, деловитые звуки: лёгкое позвякивание посуды на кухне, шорох тряпки, бульканье воды. Я выскользнула из спальни.

На кухне, в свете луны, пробивавшемся через занавеску, хозяйничали двое.

Один, маленький, похожий на сморщенное яблоко в лохмотьях, с седой бородкой до полу, сосредоточенно начищал самовар, висевший на стене. Его пальцы, длинные и цепкие, двигались с невероятной скоростью.

Второй был более массивным, похожим на добродушного, но замшелого медвежонка. Он сидел в корытце у печи и с явным удовольствием мыл… мою же чашку. Вода вокруг него бурлила и парилась, хотя была холодной.

— Эй, — негромко сказала я.

Они оба замерли. Маленький обернулся, его блестящие, как бусинки, глаза сузились. Медвежонок уронил чашку в корыто (она чудесным образом не разбилась).

— Внучка Лукерии, — проскрипел маленький. Его голос звучал как шелест сухих листьев. — Наконец-то. Дом скучал.

— А это кто? — ткнул мохнатый лапой в сторону дверного проёма.

Там стоял Гриша, насторожив уши.

Маленький фыркнул.

Воля мотнул головой, с него брызнули капли, пахнущие берёзовым веником и мёдом.

Так состоялось наше представление. Фоля и Воля оказались старыми духами дома, верными слугами (а скорее, сожителями) бабушки Лукерии, которая, как выяснилось, знала толк в травах, заговорах и уважительном отношении к «местной администрации». Они приняли нас не сразу, а после того, как Гриша помог Воле вытащить закатившуюся под пол монетку 1924 года, а я нашла на чердаке Фолину любимую трубку, которую он безуспешно искал лет пятнадцать.

Наше логово обрело не только стены, но и стражей. Пусть Фоля ворчал, что «городские духи нынче слишком нервные», а Воля пытался по-дружески утопить Гришу в корыте (что для банника был знак высшего одобрения). Но когда ночью за окном пролетела чёрная, не отбрасывающая тени птица, и Фоля сердито щёлкнул в её сторону затворкой, а Воля зашипел, выпустив облако пара, мы поняли — мы под защитой.

Город и его угрозы остались там, за лесом. Здесь, в доме со характером, пахнущем яблоками и дымком, у нас появился шанс. Шанс не просто прятаться, а жить. И, глядя, как Гриша осторожно, чтобы не задеть, помогает Фоле вешать на печь для просушки старые вышитые полотенца, я впервые за долгое время почувствовала не тревогу, а странное, глубокое спокойствие. Это было начало новой, совсем другой сказки.