Замужем за Монстром

Две мамы. Двух миров.

Это воскресенье начиналось как идеальное. Снегопад за ночь укутал наш дом пушистым одеялом, печка пылала жаром, от которого по комнатам разливалось довольное тепло, а Гришины блины с творогом и изюмом удались настолько, что даже вечно брюзжащий Фоля съел три штуки и не сказал ни слова критики.

Я сидела на кухне, пила чай и наблюдала, как Гриша в фартуке с вышитыми петухами колдует над новой партией теста. В его исполнении это выглядело одновременно умилительно и эпично: огромный лохматый монстр, сосредоточенно вымешивающий тесто могучими лапами, периодически нюхающий миску и довольно урчащий.

— Слушай, — лениво протянула я. — А твоя мама знает, что ты так умеешь? Ну, готовить, по дому помогать, заботиться?

Гриша замер. Его уши дрогнули и прижались к голове.

— Ну да. У монстров же есть мамы? Или вы из коконов вылупляетесь?

Он почесал затылок лапой, оставляя на шерсти мучные следы.

— Ой, — только и сказала я.

— Ой, — согласился он.

На том и порешили. Больше к теме не возвращались.

Ровно до обеда.

Сначала раздался стук в дверь. Не робкий, а уверенный, хозяйский. Я пошла открывать, и на пороге обнаружилась моя мама. С двумя сумками, заиндевевшими бровями и решительным выражением лица.

— Мама, — я обняла её, чувствуя, как от неё пахнет морозом, её духами и домом. — Ты чудо.

— Знаю, — кивнула она, входя и сразу начиная разгружать сумки на лавку в прихожей. — Где моё… где Гриша?

Гриша, услышавший разговор, осторожно высунулся из кухни. Мама, увидев его, на секунду замерла, но потом, взяв себя в руки, решительно шагнула вперёд.

Она протянула ему огромный пакет с носками. Гриша взял его двумя пальцами, осторожно, как бомбу. Заглянул внутрь. На его морде отразилось сложное выражение — смесь умиления, нежности и полного непонимания, зачем монстру шерстяные носки.

Мама просияла.

И тут дверь снова открылась. Сама. Без стука. И в проёме возникла ОНА.

Я никогда не видела Гришину маму, но узнала бы её из тысячи. Это была его версия, но женская, величественная и пугающе-прекрасная. Огромная, под два с половиной метра, с густой серебристо-серой шерстью, отливающей перламутром. Её глаза были не янтарными, а глубокого фиолетового цвета, и в них горела такая мощь, что мне захотелось немедленно спрятаться под стол. Одет (если это можно так назвать) она была в длинное, струящееся нечто, сотканное из самой тьмы и звёздной пыли.

В руках она держала… свёрток, завёрнутый в чёрный шёлк.

— Григорий, — произнесла она голосом, от которого, казалось, затряслись стены. — Мать пришла.

Гриша, мой большой, сильный, храбрый Гриша, побледнел под шерстью. Я это почувствовала. Он сделал шаг назад и врезался спиной в косяк.

— Палата Теней знает всё, — отрезала она. — Я взяла отпуск за свой счёт. Хочу посмотреть, с кем это мой сын связался.

Её фиолетовый взгляд упёрся в меня. Я выпрямилась, насколько могла (что было смешно на фоне её двух с половиной метров), и вежливо улыбнулась.

— Это мы ещё посмотрим, — многозначительно сказала она, но шагнула через порог.

И тут на сцену вышла моя мама.

Она вышла из кухни с половником в руке, увидела Гришину маму, на секунду замерла, а потом… её лицо расплылось в широчайшей, искренней улыбке.

Гришина мама опешила. Это было видно по тому, как её величественная аура на миг дрогнула. Она явно готовилась к битве, к отстаиванию чести рода, к допросу с пристрастием. А тут — половник, голубцы и искреннее русское гостеприимство.

— Я… не ем голубцы, — растерянно сказала она.

— А что вы едите? — не унималась моя мама. — Мы приспособимся! У нас тут все свои! Вон, Воля вообще воду любит, Фоля — сушки, русалка Мора — ряску, а Гриша, кстати, ваш сын, отлично усваивает борщ! Со сметаной!

Гришина мама посмотрела на меня. В её взгляде читалось: «Это что за экземпляр?»

Через полчаса происходило невероятное. За нашим большим деревенским столом сидели две мамы. Моя — с бокалом домашней наливки, и Гришина — с огромной кружкой (из тазика) родниковой воды, которую Воля наносил с особенным подобострастием. Между ними стояла тарелка с голубцами и гора блинов.

— …а он мне говорит: «Мама, я не буду пугать людей, я лучше буду печь!» — рассказывала Гришина мама, и в её величественном голосе вдруг прорезались нотки обычной материнской обиды. — Я два века его воспитывала, учила правильно скрипеть половицами, ставила голос для завываний, а он… в фартуке! С петухами!

— Ну и что плохого? — резонно заметила моя мама, отправляя в рот блин. — Мой бывший, Алисин отец, тоже всё по ночам где-то шастал, я уж думала, может, монстр какой. А оказалось — просто к любовнице ходил. А Гриша ваш вон, посмотрите, красавец какой, хозяйственный, заботливый. Дочь мою бережёт как зеницу ока. Что ещё матери надо?

Гришина мама задумалась. Её фиолетовые глаза смотрели на сына, который в это время, не обращая внимания на разговор, сосредоточенно поливал сметаной голубец.

— Лучше не бывает, — вмешалась я. — Он меня спас. Не раз. Он дом этот оживил. Он друзей нашёл, семью. Он самый лучший, — я посмотрела на Гришу, и он поднял на меня глаза, полные такой любви, что даже его мама, кажется, это почувствовала.

В наступившей тишине Фоля, который всё это время наблюдал из своего угла, не выдержал.

Гришина мама посмотрела на него, потом на Волю, который пускал радужные пузыри от полноты чувств, потом на нас с Гришей, сидящих плечом к плечу, и на мою маму, с надеждой протягивающую ей ещё один блин.

— А знаете, — медленно произнесла она. — В Палате Теней всё это сочли бы ересью. Но здесь… здесь есть что-то. Что-то настоящее. То, чего у нас в Тенях давно уже нет.

— Тепло, — подсказала моя мама. — У нас тут тепло. И не только от печки.

Гришина мама взяла блин. Осторожно откусила. На её величественном лице отразилось удивление.

— А то! — кивнула моя мама. — Слушайте, а давайте на «ты»? А то всё «вы» да «вы». Мы теперь родственницы. Я — Тамара. А вас как величать?

— Морвения, — немного смущённо ответила Гришина мама.

— Красиво, — искренне восхитилась моя мама. — Морвения. Прям как в сказке. Ну, будем знакомы, Морвения. Держите аджику, домашняя, пальчики оближете. Гриша, а ну-ка, неси ещё блинов! Мама приехала, кормить надо!

И Гриша понёс. С самым счастливым видом на своей лохматой морде.

А я смотрела на эту картину: две мамы, две совершенно разные женщины (и одна не совсем женщина), сидящие за одним столом, обсуждающие рецепты и монстрические традиции, и чувствовала, как моё сердце наполняется до краёв. Фоля, растроганный, украдкой вытирал слезу. Воля булькал особенно мелодично. Даже Эйвен спустился с чердака и теперь делал вид, что дремлет на печи, но на самом деле подслушивал.

— Знаешь, — тихо сказала я Грише, пока наши родительницы увлечённо обсуждали, чем отличается русалочья тоска от человеческой депрессии. — Твоя мама… она ничего.

— Твоя тоже, — ответил он, обнимая меня лапой. — Они спелись. Боюсь, теперь мы пропали.

— Почему?

— Потому что две матери, объединённые желанием нас осчастливить, — это сила, способная свернуть миры. Готовься к внукам. Вопрос времени.

Я рассмеялась и чмокнула его в лохматую щёку.

— Будем решать проблемы по мере поступления, — философски заметила я. — А пока… давай просто радоваться. У нас теперь две мамы. И обе нас любят. Это ли не чудо?

Гриша посмотрел на меня, на наших мам, на наш странный, шумный, полный любви дом, и кивнул.

А за окном всё падал и падал снег, укрывая наш маленький мир белым, чистым одеялом, под которым кипела жизнь — нелепая, прекрасная и абсолютно, безнадёжно счастливая.