Замужем за Монстром

Тягучее ожидание

Первый рабочий день в антикафе «Кодовое слово» начался и прошёл как в густом тумане. Анна, владелица, оказалась не начальником, а скорее энтузиасткой в свитере с оленями. Пространство пахло свежемолотым кофе, старой бумагой и доброжелательностью. Всё было так, как я мечтала: книжные полки до потолка, настольные игры, уютные диванчики, тихая фоновая музыка. И люди — не клиенты, а гости, которые приходили поработать, поиграть или просто посидеть.

Мне нужно было следить за порядком, готовить простые закуски и напитки, быть немного хозяйкой этого маленького мира. Всё, в чём я была хороша: предугадывать желания, создавать уют, видеть людей.

Но я была пустой скорлупой.

Каждый скрип половицы заставлял меня вздрагивать и оборачиваться, ожидая увидеть знакомую лохматую тень, крадущуюся между столиками. Грохот кофемолки казался отголоском далёкого, чужого рычания. Когда в зал ввалилась шумная компания студентов, их смех прозвучал для меня фальшиво и громко — не чета сдержанному, довольному урчанью под кроватью.

— Алиса, ты как? — Анна положила руку мне на плечо, и я дёрнулась. — Кажется, ты сегодня немного… не здесь. Всё в порядке?

— Да, да, конечно! — я заставила себя широко улыбнуться. — Просто вливаюсь в процесс. Всё замечательно.

И работа действительно была замечательной. Один парень, засевший с ноутбуком в углу, попросил пятую чашку чая и робко улыбнулся мне. Девчонки, игравшие в «Мафию», позвали меня судить спор. Пожилая пара вяжущих кроссворды попросила помощи с шестибуквенным словом «друг». Я машинально ответила: «Монстр». Они удивлённо подняли брови, и я, покраснев, выдавила: «Шутка. Наверное, „товарищ“».

Я справлялась. Даже хорошо справлялась. Но каждое маленькое достижение, каждый одобрительный кивок Анны тут же тонули в ледяном озере беспокойства. Я ловила себя на том, что в тишине между заказами пристально вглядываюсь в тёмный угол за стойкой, где стоял старый, покрытый пылью монитор. Ждала, что в его чёрном экране отразится пара знакомых янтарных глаз.

Обед я провела одна, на крохотной кухне, уставясь в стену. Вспоминала его испуганные глаза перед уходом. Слова: «Храни тебя тень». Было ли это прощанием навсегда? Что они могли сделать с ним? Отчислить окончательно? Стереть память? Или… уничтожить, как бракованную единицу?

Мысль была настолько чудовищной, что у меня свело желудок. Я отодвинула тарелку с бесплатным обедом, который Анна щедро предлагала сотрудникам.

После смены Анна выплатила мне аванс наличными — символическую сумму «на чай». Деньги лежали в кармане мёртвым грузом. Раньше я бы ликовала. Сейчас я думала лишь о том, что теперь я смогу платить за квартиру дольше, сохраняя наше логово, наш дом. Его дом. Если он вернётся.

Дорога домой была самой длинной в моей жизни. Я шла, почти не чувствуя ног, вцепившись в ключи так, что они впились в ладонь. С каждой ступенькой на восьмой этаж сердце билось всё чаще и безнадёжнее.

Я открыла дверь.

Тишина.

Не та, гробовая, что была после его ухода. А обычная, квартирная тишина. И в ней не было ни довольного шороха, ни сонного сопения, ни звука точимых о ножку кровати когтей.

— Гриша? — мой голос прозвучал громко и жалко в пустоте.

Ничего.

Я бросила сумку и побежала в спальню. Рухнула на колени перед кроватью, заглянула в привычную темноту.

Пусто.

Не просто пусто. Словно пространство под кроватью вымерло. Там не висела знакомая аура уюта и тайны. Там был просто тёмный зазор, заполненный пылью и одиночеством.

Он не вернулся.

Отчётливо, физически ощутимо во мне что-то надломилось. Вся натянутая за день нервная струна лопнула. Я схватила край матраса и разрыдалась. Не тихо, не сдержанно, а взахлёб, рыдая так, что сотрясалось всё тело. Я плакала о нём. О его глупом, доверчивом взгляде. О его пирожках. О том, как он пугал пыль. О том, как его тень обнимала меня в страшные минуты. Я плакала о своём монстре, которого, возможно, больше нет.

Слёзы текли на старый паркет, на те самые царапины, которые теперь казались не следом присутствия, а надгробными письменами.

Я не знала, сколько пролежала так. Когда слёзы иссякли, осталась только пустота и тяжёлое, давящее чувство на сердце. Работа, которая ещё утром казалась спасением, теперь была просто способом убивать время. Квартира превратилась в склеп.

Я встала, с трудом, будто мне было не двадцать шесть, а девяносто. Пошла на кухню, чтобы выпить воды. И тут мой взгляд упал на холодильник.

На его белой поверхности, на уровне моей груди, был отпечаток. Чёткий, будто сделанный влажной лапой. Отпечаток, напоминающий огромную, немного неуклюжую звезду с пятью лучами-подушечками. В центре него лежал маленький, совершенно круглый камушек, которого раньше там не было.

Сердце в груди сделало сальто.

Это был не клейкий след от пролитого сока. Это был знак. Его знак.

Он был здесь. Он приходил.

Но где он сейчас? Почему не вышел?

Я осторожно, как святыню, взяла камушек. Он был тёплым, будто его только что держали в ладони. Всю ночь я просидела на кухне, вцепившись в этот камень, прислушиваясь к каждому шороху. Но кроме скрипа старых труб и шума ветра за окном, не было ничего.

Радость от находки сменилась новой, изматывающей тревогой. Он жив. Он был здесь. Но что-то не так. Что-то удерживало его от того, чтобы выйти ко мне. И это «что-то» пугало меня гораздо больше, чем тишина. Я не отходила от холодильника, зажав камушек в ладони до боли. Его тепло постепенно угасало, но в груди продолжало биться маленькое, упрямое пламя надежды. Он был здесь. Значит, всё не кончено.

Но почему не показался? Был ли он ранен? Напуган? Или… за ним следили?

Я бросилась проверять квартиру с новой, лихорадочной тщательностью. Искала другие знаки. И нашла.

На подоконнике, где стоял «бриллиант» из росы, теперь лежали три сосновые иголки, аккуратно сложенные веером. В ванной, на зеркале, был едва заметный узор из пара — спираль, похожая на завиток шерсти. И самое главное — в спальне, прямо на моей подушке, лежал засушенный лепесток, пахнущий тёплой землёй и чем-то неуловимо знакомым — его запахом.

Он не просто был здесь. Он ходил по квартире. Оставлял мне послания, как делал раньше с «подарками». Но почему молча? Почему скрывается?

«Нарушение Протокола». Суд Старейшин. Эти слова висели в воздухе тяжким предчувствием.

Может, его наказали? Лишили голоса? Или права на материальную форму, и теперь он мог быть лишь тенью, лишь намёком на присутствие? Мысль о том, что он здесь, рядом, но я не могу его услышать или коснуться, была невыносимой.

Я села на пол в спальне, спиной к кровати, там, где он обычно устраивался.

Я замолчала, прислушиваясь. Ни звука. Но казалось, что сама тишина стала чуть теплее, чуть внимательнее.

— Мне сегодня помогали разгадывать кроссворд. Шестибуквенное слово «друг». Я сказала «монстр». Они не поняли шутки. А я не шутила.

Голос мой дрогнул. Я сжала в руке лепесток.

Я просидела так ещё час, разговаривая с пустотой, рассказывая о смешной шапке Анны, о студенте с пятой чашкой чая, о том, как боялась сегодня каждого скрипа. Я изливала в тишину все свои дневные впечатления, будто он действительно слушал, спрятавшись в складках пространства.

И перед самым рассветом, когда я уже начала клевать носом, сидя на полу, мне почудилось… нет, я точно почувствовала. Лёгкое, едва уловимое движение воздуха у моей щеки. Будто кто-то огромный и невесомый провёл рядом шершавым, но бесконечно нежным краем. И в этом движении не было ни слова. Только обещание. И тоска, равная моей.

Я не увидела его. Но я знала. Он слышит. Он борется. И наша война за наше общее логово ещё не проиграна.