Замужем за Монстром

Тихое утро

Я проснулась оттого, что замерзла. Во сне я откатилась на край кровати, подальше от источника тепла, и теперь холодный утренний воздух пробирал до костей. Не открывая глаз, я потянулась назад, ища привычную тёплую тушу, но рука нащупала лишь пустоту и сбитое одеяло.

Сердце на миг пропустило удар. Я села, разлепив веки.

В комнате было светло — снежное утро щедро заливало всё белым, искрящимся светом. Гриши рядом не было. Но через секунду мой нос уловил запах: шкворчащий бекон, свежие блины и что-то сладкое, ванильное.

Я улыбнулась и откинулась обратно на подушку. Мой монстр готовил завтрак. Ну конечно.

Тело приятно ныло, напоминая о прошлой ночи. Каждая мышца, каждая клеточка кожи хранила память о его прикосновениях, о его весе, о его дыхании на моей шее. Я потянулась, чувствуя себя одновременно разбитой и невероятно живой. Самой живой за всю свою жизнь.

В дверях спальни возникла лохматая тень. Гриша стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. В его руках, в одной лапе, если быть точной, был огромный поднос, заставленный тарелками. На его морде сияло такое неприкрытое, щенячье счастье, что я рассмеялась.

— Ты чего там застыл? Неси давай, замёрзла.

Он шагнул в комнату, осторожно, чтобы не расплескать чай, и поставил поднос на тумбочку. Сам опустился на край кровати, и она жалобно скрипнула под его весом.

Я придвинулась к нему, обвила руками его шею и уткнулась лицом в тёплую шерсть на плече.

Мы сидели так, вдыхая друг друга. От него пахло готовкой, печной золой и всё тем же лесом, который теперь казался не просто его запахом, а запахом дома. Моего дома. Нашего дома.

Завтрак мы ели в постели, что было строжайше запрещено правилами Фоли, он считал это «свинством и неуважением к хлебу». Блины, которые Гриша научился печь идеально тонкими, таяли во рту. Бекон хрустел. Чай был крепким и сладким. Но вкуснее всего было сидеть вот так, вдвоём, укутавшись в одно одеяло, и ловить его взгляды, в которых читалось одно и то же: «Неужели?»

После завтрака мы лениво валялись, переговариваясь ни о чём. Я рассеянно водила пальцем по его груди, рисуя узоры на шерсти. Он млел, закрыв глаза, и тихо урчал, как огромный довольный кот. Моя рука скользнула ниже, к животу, и он перехватил её, прижав к себе.

— И что в этом плохого? — усмехнулась я, но послушно замерла. — Воскресенье всё-таки.

— У нас нет воскресений, — философски заметил он. — У нас есть дни, когда мы должны проверять границы, успокаивать Волю, который опять поссорился с русалкой, и слушать Фолины лекции о том, как мы неправильно сушим бельё.

Я рассмеялась. Наша жизнь, такая странная и невозможная, теперь имела свои ритуалы и заботы. И в них было столько уюта, сколько я не испытывала никогда в своей «нормальной» городской жизни.

Мы всё-таки встали. Вернее, выползли ближе к обеду, когда Фоля начал демонстративно греметь вёдрами в сенях, намекая, что «некоторые могли бы и печь протопить, а не нежиться до второго пришествия». Гриша ушёл разбираться с Волиными проблемами, а я вышла на крыльцо, вдыхать морозный воздух.

Снег искрился так, что глазам было больно. Откуда-то из-за леса доносился далёкий, едва слышный перезвон — то ли церковный, то ли просто ветер играл в кронах. Я стояла, закутавшись в огромный вязаный шарф, подарок Берегини, которая, оказывается, умела не только лесом управлять, но и спицами орудовать, и чувствовала себя так, будто вся прошлая жизнь была сном. Чёрно-белым, унылым сном. А сейчас я проснулась.

Ко мне подошёл Фоля. Взобрался на заснеженную лавку рядом и тоже уставился вдаль.

— Что правильно? — спросила я.

— Всё. — Он махнул рукой в сторону дома, где из трубы уже валил дым. — Дом ожил. Давно такого не было. С Гликерией было хорошо, но по-другому. А сейчас… сейчас тут любовь. Настоящая. Это сила. Больше, чем любая магия.

Я посмотрела на старого домового, на его сморщенное, мудрое лицо, и улыбнулась.

— За что?

Он фыркнул.

Вечером мы собрались все вместе в большой комнате. Гриша, я, Фоля, Воля в своём корыте которое он теперь гордо именовал «мобильным постом наблюдения», Эйвен, свернувшийся на печи огромным сизым котом, и даже русалка из колодца — Мора — которую Воля наконец-то уговорил вылезти «познакомиться с семейством». Она сидела в тазу с водой, который специально для неё притащили, и пускала пузыри, стесняясь.

Мы пили чай с малиновым вареньем. Кто-то подозреваю Эйвен, притащил с чердака старый граммофон, и он играл что-то древнее, хриплое, но удивительно подходящее этому вечеру. Гриша сидел на полу, прислонившись спиной к моим ногам, и я рассеянно перебирала его шерсть на загривке. Он млел и урчал.

— Слушайте, — вдруг сказала я. — А ведь мы даже не отпраздновали.

— Что? — спросил Эйвен.

— Ну… свадьбу. Нашу. Вы все были свидетелями. Но ни тостов, ни танцев. Это непорядок.

Фоля оживился.

Воля забулькал: «А я могу организовать парилку! Для новобрачных! Это святое!».

Русалка Мора стеснительно предложила: «Я могу спеть… если никто не против».

Гриша поднял на меня глаза. В них было столько счастья, что у меня перехватило дыхание.

— Хочу, — улыбнулась я. — Наш праздник. Неправильный, странный, с монстрами и русалками. Самый лучший праздник в мире.

Через час стол ломился от угощений. Фолина настойка оказалась ядрёной, но невероятно вкусной. Воля всё же организовал импровизированную баню в сенях, и мы по очереди парились, выскакивая на снег. Мора пела — и голос у неё оказался чистым, как лесной ручей. Эйвен, разомлевший от тепла и настойки, рассказывал истории из жизни подкроватных монстров, от которых все покатывались со смеху.

А под конец, когда луна снова залила всё серебром, Гриша взял меня за руку и вывел на крыльцо.

— Спасибо, что появился, — ответила я. — В тот самый момент, когда я думала, что жизнь кончена.

Он наклонился, и я поцеловала его в нос, прямо в тёплую, влажную мочку. Он фыркнул и прижался щекой к моей голове.

— Каждый день, — прошептал он. — Каждый день теперь будет таким? Полным чуда?

— Каждый день, — пообещала я. — Иногда с проблемами, иногда с драками, иногда с банками огурцов от твоей тёщи. Но всегда — вместе.

Из дома доносился смех Фоли, бульканье Воли и тоненькое пение Моры. Где-то на чердаке Эйвен затеял возню с привидениями. А мы стояли на пороге своего дома, под бескрайним звёздным небом, и смотрели в будущее, которое больше не пугало.

Потому что самое страшное чудовище в моей жизни оказалось самым нежным сердцем, которое я когда-либо встречала. И оно билось рядом — ровно, надёжно, в унисон с моим.