Замужем за Монстром

Тёща это сила

Отлично, вот лёгкая и юмористическая глава с неожиданным визитом мамы.

---

Глава 19. Свекровь, веник и традиции

Утро в нашем доме начиналось не с петухов (их не было), а с мирного посапывания Гриши из-под дивана, бульканья Воли в корыте и тихого ворчания Фоли, который выметал сонные тени из углов. Но в это утро Берегиня, которая к нашему общему удивлению оказалась большей поклонницей человеческого варенья, чем лесных ягод, объявила:

«Не пугаю» было относительным комплиментом. В селе Подосинки меня уже знали как «ту самую, что в бабушкином доме поселилась, странная, но тихая». Берегиня в человеческом облике сходила за «художницу-натуралистку». Такой тандем вызывал меньше вопросов.

— Гриш, ты тут справишься? — спросила я, натягивая куртку. — Хлеб уже в печи, суп на плите.

Гриша, с важным видом переворачивая блины на сковороде своей могучей лапой (он достиг в этом невероятного мастерства), кивнул.

Мы ушли, оставив дома кипящую мужскую (и не очень) идиллию. Дорога в село и магазин прошли без приключений, если не считать, что Берегиня умудрилась выменять у местной бабки пол-литра самогона на пучок «целебных» лесных кореньев, которые, как я подозревала, были самой обычной снытью.

А в это время в нашем доме раздался решительный стук в дверь.

Фоля, сидевший на припечке, насторожил уши.

Гриша, вытирая лапу об фартук, пошёл открывать. Он ожидал почтальона или соседа-дачника. Но на пороге стояла… моя мама. Та самая, с которой у нас были сложные, но в целом тёплые отношения, и которая последний раз звонила мне с вопросом: «Алиса, ты хоть котёнка себе завела? Чтобы не так одиноко?»

И вот она здесь. С сумкой-тележкой, полной домашних заготовок, и с лицом, выражавшим материнскую озабоченность, смешанную с ужасом долгой дороги по разбитой просёлочной дороге.

Её взгляд упал на Гришу. На огромного, лохматого, в клетчатом фартуке монстра, державшего в лапе кухонное полотенце.

Наступила тишина. Гриша, воспитанный, попытался улыбнуться, обнажив полный набор устрашающих, но чисто вымытых клыков.

Мама не издала ни звука. Её мозг, видимо, перебрал все варианты: «большая собака» (но собаки не носят фартуки и не говорят), «костюм» (слишком реалистично), «галлюцинация от усталости». Все варианты были отвергнуты. Сработал древний, пра-пра-праматеринский инстинкт: перед её дочерью стоит Чудовище.

— А-а-а! — вырвался у неё наконец крик. — Отойди от моей дочери, тварь!

И прежде чем Гриша успел моргнуть, мама с яростью загнанной в угол львицы выхватила из стоящего в углу веник (старый, берёзовый, Фолин любимчик) и нанесла Грише удар по морде.

— Мадам! Прошу вас! — взвизгнул Фоля, но было поздно.

— Я её мать! — кричала мама, размахивая веником, как мечом. — Где Алиса? Что ты с ней сделал? Запер в чулане? Загипнотизировал?

Гриша, прикрываясь полотенцем как щитом, пятился на кухню.

Эти слова подлили масла в огонь.

Банка описала в воздухе дугу. Гриша, наученный горьким опытом инспектора Борьща, ловко поймал её лапой. Но крышка не выдержала. С хрустом и звоном она отлетела, и ледяной рассол фонтаном хлынул Грише прямо на голову, заливая фартук, шерсть и свежеиспечённые блины на столе.

Наступила новая пауза. Гриша стоял, с него капало, в лапе — банка с огурцами. Мама, тяжело дыша, смотрела на это, всё ещё сжимая веник. С потолка капала вода — Воля, наблюдавший за происходящим через щель в полу, так переволновался, что устроил локальный потоп на кухне.

И тут в дверь вошли мы с Берегиней.

Картина, открывшаяся нам, стоила многого: мокрый, пахнущий укропом и оторопью Гриша, разгневанная мама с веником, Фоля, который в ужасе забился под печку, и всеобщий хаос.

— Мама? — осторожно сказала я.

Она обернулась. Увидела меня целую и невредимую. Увидела Берегиню, которая выглядела как очень спокойная, чуть экстравагантная женщина. Её взгляд вернулся к Грише, который несчастно пытался отряхнуться.

Берегиня, не теряя достоинства, прошла на кухню, взяла у Гриши банку, выловила один огурец и с аппетитом хрустнула им.

Мама медленно опустила веник. Её взгляд метался от моего счастливого лица к мокрому Грише, к хрустящей огурцом Берегине.

— Подкроватный монстр, если точно, — вежливо поправил Гриша, вытирая морду полотенцем. — Но сейчас, в основном, пекарь и хранитель очага. Очень приятно познакомиться. Я слышал о вас много хорошего.

Тон его голоса, полный искреннего уважения и лёгкой печали от огурцов, что-то сломал в маме. Она покачнулась. Я подхватила её и усадила на стул.

Мы пили чай с теми самыми, чуть подмоченными, но всё ещё вкусными блинами. Я рассказывала. Сжато, опуская самые жуткие подробности. О том, как он появился. Как защищал. О Сердце Леса. Мама молча слушала, изредка бросая на Гришу взгляды, в которых уже не было ужаса, а было жуткое, материнское любопытство смешанное с шоком.

Когда я закончила, она долго смотрела на Гришу, который сидел на полу, чтобы не казаться таким огромным, и застенчиво почёсывал за ухом.

Мама вздохнула, поставила чашку.

Гриша широко улыбнулся, намеренно показав все клыки.

Мама закатила глаза, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Потом она вытащила из своей сумки банку аджики.

Это было самое невероятное «семейное принятие» в истории. И когда вечером мама уехала, пообещав вернуться на «нормальную помолвку», мы с Гришей сидели на крыльце и смеялись. Над веником, над огурцами, над мокрыми блинами.

Дом вокруг нас мирно потрескивал, принимая новую, столь же необычную, но теперь уже официально одобренную главу своей истории.