Замужем за Монстром

Удовольствие безмолвия

В доме было тихо. Фоля, набегавшись за день, досматривал свои домовые сны где-то в тёплых недрах печки. Воля угомонился в корыте, изредка посапывая и пуская лёгкие, едва заметные пузыри. Эйвен ушёл в ночной дозор, его силуэт растворился среди теней на чердаке. Даже Мора, наша стеснительная русалка, уплыла в свой колодец, убаюканная настоечкой и чаем.

Мы остались одни. Вдвоём. В нашей спальне, залитой всё тем же вечным, сообщническим лунным светом.

Он сидел на краю кровати, опустив голову, и я видела, как напряжена его спина, как вздымается и опадает шерсть на загривке от глубокого, сдерживаемого дыхания. Я подошла и встала между его коленей. Мои пальцы сами нашли его морду, приподняли её, заставляя посмотреть на меня.

Его глаза горели. Не жёлтым, опасным огнём, а глубоким, тёмно-янтарным пламенем, в котором плескались целые миры. Миры, где я была центром, осью, единственным смыслом.

— Я люблю тебя, — сказала я просто.

Это не требовало ответа. Ответ был в том, как он выдохнул, как его огромные лапы легли мне на талию, как он прижался лбом к моему животу, замирая на мгновение в благоговейном поклонении.

Я запустила руки в его шерсть на затылке, перебирая пряди, массируя кожу под ними. Он выдохнул снова — долгий, счастливый, освобождающий звук. Его пальцы сжались на моих бёдрах, притягивая ближе, вдавливая меня в его тепло, в его мощь. Я чувствовала жар его тела даже сквозь ткань платья.

— Алиса, — прошептал он моё имя, и в нём было всё.

Он целовал меня сквозь ткань. Там, где его губы касались моего живота, оставалось влажное, горячее пятно, которое тут же холодил ночной воздух. Контраст обжигал, заставляя кожу покрываться мурашками, не имеющими ничего общего с холодом.

Я помогла ему снять с меня платье. Медленно, позволяя каждому сантиметру освобождающейся кожи встречаться с его взглядом. Он смотрел так, будто видел меня впервые. Будто каждое обнажившееся плечо, каждый изгиб был чудом, достойным отдельной поэмы.

Когда я осталась в одной тонкой сорочке, он протянул лапу и кончиками когтей — невероятно осторожно, едва касаясь — провёл по кружеву, от ключицы до бедра. Я вздрогнула. Это было почти невесомо, но внутри отозвалось вспышкой, электрическим разрядом, пробежавшим по позвоночнику.

— Ты дрожишь, — заметил он, и в его голосе прозвучало беспокойство.

— Хорошо, — выдохнула я. — Это хорошо. Не останавливайся.

Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и уложил на кровать, на гору подушек, которые мы сгрудили для уюта. Сам лёг рядом, нависая, закрывая меня от всего мира своей тушей. Мы смотрели друг на друга. Дыхание смешивалось, становилось одним на двоих.

Потом началось исследование. Он водил лапами по моему телу, и каждое его прикосновение было новым открытием. Тыльной стороной ладони, покрытой мягчайшей шерстью, — по внутренней стороне руки, от запястья до локтя, заставляя меня выгибаться от щекотной нежности. Подушечками пальцев — по ключицам, по шее, по скулам, изучая, запоминая рельеф. Кончиками когтей, спрятанных настолько, что оставалась лишь лёгкая, дразнящая линия — по рёбрам, по животу, замирая у самого края сорочки.

Я отвечала ему. Мои руки тонули в его шерсти, гладили, сжимали, исследовали в ответ. Я нашла местечко за ухом, от которого он закатывал глаза и издавал глубокое, вибрирующее урчание, отдававшееся у меня в груди. Я провела ладонями по его груди, чувствуя под пальцами мощные мышцы, перекатывающиеся под тёплым мехом. Я притянула его голову к себе и поцеловала в губы. Впервые. По-настоящему.

Это было странно — целовать губы, не похожие на человеческие. Но в этом была своя, неповторимая сладость. Мягкие, тёплые, чуть шершавые, они отвечали мне с такой жаждой и нежностью, что у меня закружилась голова. Он учился. Он пробовал. Он отдавал всего себя этому единственному, простому действию.

Сорочка исчезла. Я не заметила когда. Осталось только ощущение его шерсти на моей коже везде, его жара, его запаха. Он опускал голову ниже, и его дыхание, его губы, его язык исследовали каждый сантиметр моего тела. Шея, ключица, грудь — он касался везде, и везде оставлял после себя влажный, горячий след и трепещущую, жаждущую продолжения кожу.

Когда его губы коснулись моего живота, я выгнулась, вцепившись в его плечи. Он замер, поднял на меня взгляд — в лунном свете его глаза казались двумя бездонными озёрами — и улыбнулся той своей, немного неуклюжей, но бесконечно нежной улыбкой.

— Это ты меня такой делаешь, — выдохнула я.

Дальше не было слов. Был только язык наших тел. Его движения становились всё более уверенными, мои — всё более откровенными. Я тянулась к нему, раскрывалась, приглашала. Он входил медленно, почти мучительно осторожно, давая мне время привыкнуть, принять, захотеть ещё.

И когда я приняла его полностью — это было завершением круга. Мы стали одним целым. Два существа, дышащие в унисон, смотрящие друг другу в глаза, не смея оторваться, не смея моргнуть, чтобы не потерять эту секунду абсолютного, пугающего, счастья.

Он двигался во мне, и каждое движение отзывалось дрожью во всём теле. Это была не просто физическая близость. Это был разговор. Самый честный, самый глубокий, на который только способны души. Он говорил мне: «Ты моя. Я твой. Навсегда». Я отвечала ему: «Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду».

Ритм нарастал. Его дыхание сбивалось, становилось хриплым, рваным. Мои пальцы впивались в его шерсть, сжимались, гладили — я не знала, что делаю, просто не могла не касаться, не чувствовать его под собой, надо мной, везде. Мы поднимались куда-то вместе, к вершине, где не было ничего, кроме нас и этого бесконечного, слепящего света.

Вершина настигла нас одновременно. Я вскрикнула, закусывая губу, чтобы не разбудить дом, но он заглушил мой крик поцелуем, проглотил его, сделал частью нашего общего мгновения. Его тело напряглось, выгнулось, и он издал тот самый звук — глубокий, звериный, полный не боли, а освобождения, который вибрировал во мне, разнося тепло по каждой клеточке.

Мы рухнули вниз, обессиленные, мокрые, счастливые. Он скатился с меня, но тут же притянул к себе, укутывая своим телом, своей шерстью, своей заботой. Я уткнулась носом ему в подмышку (странное место, но пахнущее самым родным в мире лесом) и закрыла глаза.

Он вылизывал моё плечо, мою шею, лёгкими, ласковыми движениями. Успокаивал. Лечил. Благодарил.

— Я не думал, что можно чувствовать так много, — прошептал он в темноту. — Что моё сердце… оно разорвётся от того, как сильно я люблю.

— Не разорвётся, — сонно пробормотала я. — Оно теперь моё. Я его берегу.

Он фыркнул — тихо, довольно.

— Спи, моя Алиса. Я посторожу.

И я уснула. Под защитой самого страшного и самого нежного в мире чудовища. Под его сердцебиение, которое было для меня лучшей колыбельной. Под шелест его дыхания, смешивающегося с моим. В полной, абсолютной безопасности единственных в мире объятий, где не нужно было быть никем, кроме самой себя.