Замужем за Монстром

Проблемы только начались

Идиллия длилась чуть больше месяца. Ровно столько, чтобы я начала забывать, что такое постоянная тревога. И ровно столько, чтобы мир решил напомнить мне о своей любви к равновесию — через неудобства.

Первым звоночком стала соседка снизу, тётя Валя. Она подловила меня у почтовых ящиков, скрестив руки на выпяченной груди, с лицом, выражавшим праведный гнев и преждевременную победу.

— Алиса, дорогая, — начала она сладковатым тоном, от которого по спине побежали мурашки. — У нас разговор серьёзный.

«Дорогая» у неё всегда звучало как «негодяйка».

— Я слушаю, тётя Валя.

— У тебя там… что, собаку завели? Огромную, судя по топоту? — она прищурилась.

У меня ёкнуло сердце.

— Странно, — соседка протянула слово. — А то у меня ночами потолок ходуном ходит. То грохот, то будто что-то тяжёлое волокут… А вчера, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — я слышала… рычание. Дикое такое. И не по-собачьи. И смех! Женский смех и этот… рокот. Я думала, у тебя телевизор громко, постучала — тишина. А звуки-то идут.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Рычание. Смех. Это было вчера. Я рассказывала Грише про своего школьного обидчика, а он так возмущался, что начал ворчать, а потом я рассмеялась его шутке про директора-гоблина… И да, он, кажется, пару раз топа́л лапой от негодования.

— Это… фильмы, — выдавила я. — Я смотрю ужасы. С мощным сабвуфером. Извините, больше не буду.

Тётя Валя посмотрела на меня с нескрываемым недоверием.

Это было вторым, уже набатным звонком. Хозяйка, Галина Петровна, женщина железной воли и советской закалки, появлялась раз в полгода, чтобы проверить сохранность своего имущества — хрустальных слоников и потёртого, но «дорогого, из ГДР» ковра. Визит был назначен на послезавтра.

Я влетела в квартиру как ураган.

Он вылез из-под кровати, смахивая с уха паутинку. Увидев моё лицо, его уши прижались к голове.

— Хуже! — я схватилась за голову. — Нас раскрыли! Ну, почти. Соседка снизу жалуется на шум. Рычание, топот… И завтра придёт хозяйка. Если она что-то заподозрит… Она меня выселит! Нас выселит!

Гриша замер. Его мохнатая грудь перестала вздыматься. Казалось, он даже потемнел на пару оттенков.

— Она не знает про тебя, Гриш! Для неё ты — несанкционированное животное, нарушение договора, угроза её слоникам! Она поднимет такой шум… Нас с тобой точно разлучат.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, ледяным комом. Мы смотрели друг на друга, и впервые за всё время в его глазах я увидела не беспокойство, а настоящий, животный страх. Тот же страх, что сковал и меня.

— Я… я могу стать тише, — прошептал он. — Я могу не двигаться, когда ты не дома. Вообще не двигаться. Я научусь.

— Это не только в звуках дело, — я опустилась на пол рядом с ним. — Она придёт, будет всё осматривать. Увидит царапины на паркете у кровати… Запах… У тебя особенный запах, знаешь? Как осенний лес после дождя и… тёплой шерсти.

Он смущённо понюхал своё предплечье.

Мы провели весь вечер в лихорадочных приготовлениях. Я задвигала кровать, чтобы скрыть самые заметные царапины. Гриша, сжавшись до размеров крупной собаки (что давалось ему явным напряжением), вылизывал паркет, пытаясь языком, похожим на наждачную бумагу, соскрести следы своих когтей. Мы проветривали квартиру до состояния ледника, пытаясь выморозить его уютный аромат.

Наступил день икс. Галина Петровна вошла с видом ревизора из классической комедии. Щурилась, водила пальцем по поверхностям в поисках пыли, цокала языком, рассматривая уголки ковра.

— Живёте аккуратно, — нехотя признала она, и моё сердце ёкнуло от надежды.

И тут её взгляд упал на подоконник в спальне. На нём стоял тот самый «бриллиант» из росы — идеально круглый, размером с кулак, слегка поблёскивающий в луче света. Я забыла его убрать.

— Что это такое? — Галина Петровна подошла ближе и потянула носом воздух. — И чем это у вас пахнет? Не плесенью, нет… Каким-то… зверем. Диким. Вы собаку завели, Алиса? В договоре чётко прописано: «Никаких животных».

— Нет, что вы! — голос мой задрожал. — Это… ароматизатор. Лесной. А это… скульптура. Из стекла. Хобби.

Она посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом. В её глазах читалось полное недоверие. Она знала, что я что-то скрываю.

— Ладно, — наконец сказала она, делая пометку в блокноте. — Смотри у меня. Если ещё одна жалоба от соседей поступит — хоть на шум, хоть на запах — выселю в тот же день. Без разговоров. Квартира моя, и порядок в ней будет мой.

Дверь захлопнулась. Я стояла посередине комнаты, обняв себя за плечи, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Тишина в квартире была гробовая.

Из-под кровати донёсся едва слышный шорох. Показалась только пара горящих в темноте глаз, полных такой тоски и вины, что у меня сжалось сердце.

— Прости, — прошептал Гриша. Его голос был таким тихим, что я скорее почувствовала его вибрацию в воздухе, чем услышала. — Я причина твоих бед. Я… я уйду.

Эти слова ударили по мне больнее, чем угроза выселения.

Но глядя в его испуганные янтарные глаза, я сама в это не верила. Наша маленькая, хрупкая вселенная под кроватью дала первую трещину. И теперь нужно было что-то предпринять, чтобы она не развалилась на куски, унося с собой самое тёплое и необычное чувство в моей жизни.