Замужем за Монстром

Карамельные слёзы

Всё началось с тишины. Подозрительной, неестественной тишины посреди ночи.

Я проснулась оттого, что не слышала привычного посапывания Тихона. Обычно он спал в своей корзинке, застеленной старым одеялом, уютно свернувшись клубочком и издавая звуки, похожие на работу очень маленького, очень счастливого трактора. Но сейчас было тихо.

— Гриш, — шепнула я, толкая мужа в бок. — Тихон молчит.

Гриша, спавший сном праведного монстра, мгновенно открыл глаза. В темноте они засветились тревожным янтарём.

— Совсем.

Мы одновременно вскочили и бросились к корзинке. Она была пуста. Только скомканное одеяло и свежий погрыз на деревянном краешке.

— Тихон! — позвала я шёпотом, чтобы не разбудить остальных.

В ответ из темноты под кроватью раздалось странное сопение, перемежаемое каким-то скрежетом. Гриша мгновенно включил свою ночную «боевую» подсветку — глаза загорелись ярче, освещая пространство.

Под кроватью, в самом дальнем углу, сидел Тихон. Он был сосредоточен и явно чем-то занят. А рядом с ним валялись… остатки Фолиной любимой сухарницы. Той самой, жестяной, расписной, которую домовой берёг ещё от бабушки Гликерии.

— Ой, — сказала я.

— Ой, — эхом отозвался Гриша.

Тихон поднял на нас свою мордочку, и мы увидели ЭТО. Из его пасти, торчал… зуб. Клык. Маленький, остренький, но вполне себе настоящий монстрический клык. А рядом валялись ещё три, поменьше. И жестяная крошка от сухарницы.

— У него… — начала я.

В этот момент Тихон радостно улыбнулся нам своей новой клыкастой улыбкой, демонстрируя все четыре свеженьких зуба, и снова впился в остатки сухарницы.

— Надо спасать, что осталось, — скомандовала я, но было поздно.

Из своей каморки вылетел Фоля. Как он почуял беду сквозь сон — загадка, но домовые всегда чувствуют, когда страдают предметы их обожания.

— МОЯ СУХАРНИЦА! — завопил он таким голосом, будто прощался с жизнью. — КТО?!

Тихон, осознав, что его обнаружили, попытался спрятать остатки сухарницы за спину, но оттуда торчали только жестяные ошмётки. Он виновато посмотрел на Фолю, икая от испуга, и из его пасти выпал ещё один, только что отгрызенный кусочек.

Фоля схватился за сердце. Буквально. Он схватился за то место, где у него должно было быть сердце, и начал медленно оседать на пол.

Тихон, поняв, что совершил что-то ужасное, шмыгнул носом и… заплакал. Его слёзы были необычными — они светились в темноте бледно-голубым и пахли чем-то сладким, вроде карамели. От этого зрелища сердце разрывалось даже у меня, что уж говорить о Грише.

— Фоля, — строго сказал он. — У ребёнка зубы режутся. Он не со зла. Давай мы тебе новую сухарницу купим. Десять сухарниц!

— Десять! — всхлипнул Фоля, но его взгляд смягчился при виде плачущего Тихона. — А он… он что, плачет карамелью?

— Похоже на то, — я подхватила Тихона на руки, вытирая его сладкие слёзы. — Ну тише, тише, маленький. Мы не сердимся. Просто в следующий раз, когда зачешутся зубки, говори нам, хорошо? Мы найдём, что погрызть. Что-нибудь… не такое ценное.

Тихон шмыгнул носом (из носа брызнула пара карамельных искр) и уткнулся мордочкой мне в плечо.

— Ладно, — сдался Фоля, подходя и поглаживая Тихона по голове своей сморщенной ручкой. — Не убивайся так. Сухарница… дело наживное. А ты у нас один. Только в следующий раз, если зачешется, грызи вон Эйвена. Он старый, ему не жалко.

С печи донеслось возмущённое фырканье.

— И хорошо! — огрызнулся Фоля, но беззлобно.

Шум разбудил остальных. В дверях показалась заспанная моя мама в бигуди и с половником (её верный спутник), а за ней величественная Морвения, которая даже спросонья умудрялась выглядеть как существо из высшего общества.

— Что случилось? — хором спросили обе.

— У Тихона зубы режутся, — объяснила я. — Съел сухарницу.

Моя мама мгновенно включила режим «бабушка-спасатель».

— В Тенях есть настойка из корня забвения, — задумчиво ответила та. — Но для маленьких её разводят в пропорции один к десяти. И добавляют мёд.

Через полчаса вся наша разношёрстная компания сидела на кухне. Тихон, укутанный в три одеяла, посасывал из бутылочки разведённую настойку корня забвения с мёдом и довольно жмурился. На столе перед ним лежала гора специально отобранных «погрызушек»: старые деревянные ложки, кусок коры, принесённый Эйвеном из леса, и даже пара камешков, которые Воля зачем-то прокипятил «для дезинфекции».

— Ну что, — подвела итог моя мама, когда Тихон наконец уснул у неё на руках. — Первый зуб — событие. Надо записать.

— А что, — неожиданно поддержала Морвения. — Это рационально. По зубам можно отслеживать развитие. И… это память.

Гриша посмотрел на меня. В его глазах читалось: «Мир сошёл с ума, но мне это нравится».

— Слушайте, — сказала я. — А давайте заведём альбом? Для Тихона. С фотографиями, записями, его зубками, отметками о росте. Настоящий семейный архив.

— Гениально! — всплеснула руками моя мама.

Эйвен, свесившись с печи, задумчиво произнёс:

Тихон во сне улыбнулся, обнажив свои новенькие клычки. Ему снилось что-то хорошее. Возможно, он видел во сне, как его грызут проблемы с зубами, а не наоборот.

Утром мы нашли на крыльце небольшую посылку без обратного адреса. Внутри оказалась книга в кожаном переплёте с тиснением в виде трёх спиралей и записка: «Для записей о маленьком. Пользуйтесь. Мы будем наблюдать. С уважением, отдел аномальных семей».

— Они следят за нами, — констатировал Гриша.

В книге были чистые страницы, но некоторые из них уже светились едва заметными письменами — видимо, магия Теней адаптировалась к нашим потребностям. Моя мама тут же открыла первую страницу и вывела красивым почерком:

«Тихон Григорьевич. Первый зуб (четыре сразу) прорезался в ночь с 14 на 15 декабря. Съедена сухарница Фоли. Оценка событий: историческое. Бабушка Тамара».

— Теперь это официально, — довольно сказала она.

Морвения добавила ниже на древнем языке теней какую-то вязь, которую, по её словам, можно было перевести как «Да будет путь его полон сладких слёз и твёрдых, но съедобных предметов».

— Это благословение, — пояснила она. — Теперь Палата официально признаёт его членом расширенной семьи.

Мы сидели за большим столом, пили чай, и Тихон, счастливый и беззубый (потому что зубы — это временно, а завтрак — вечность), уплетал свою молочную кашу, периодически проверяя на прочность деревянную ложку.

В доме пахло утром, счастьем и немного карамелью — видимо, вчерашние слёзы ещё давали о себе знать.

— Знаете, — сказала я, глядя на всю эту картину. — У нас, кажется, получилось.

Тихон, услышав слово «зубастый», довольно оскалился и ткнулся мордочкой мне в руку. Фоля, проходя мимо, всё-таки не удержался и погладил его по голове, шепнув: «Сухарницу я тебе, конечно, не простил, но вообще-то ты хороший».

А за окном снова падал снег. Большими, пушистыми хлопьями, укрывая наш дом от всего мира. От всего, что могло бы нам помешать. Потому что этот мир, этот дом, эта странная семья теперь были под защитой. Самой сильной магии. Магии любви, принятия и тёплых объятий, в которых всегда есть место для одного маленького зубастого монстрика.