Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 10

Самая дьявольская заноза сидела не в котле и не в поршнях. Она пряталась там, где соприкасается машина и русская зима. Движитель.

Я стоял над верстаком, на котором лежал эскиз, перечёркнутый уже раз десять. Уголь крошился в пальцах, оставляя грязные следы на бумаге. Голова гудела от напряжения.

В моей прошлой жизни всё было просто. Нужна резина? Идёшь в магазин. Нужен трак? Заказываешь на заводе. Здесь же, в девятнадцатом веке, слово «вулканизация» звучит как заклинание чернокнижника, а «полимер» — как имя демона.

— Ну, и на чем всё-таки эта дура поедет? — пробасил Архип, заглядывая мне через плечо. — Как ты назвал те хитрые лыжи?

— Гусеницы, Архип, — пробормотал я, не отрываясь от чертежа. — Нам нужны гусеницы.

— Это ж насекомые такие? — хмыкнул он. — Мохнатые.

— Вроде того. Только наши будут из дерева и железа.

Я зажмурился, вызывая в памяти картинки из интернета, который в этой реальности не изобретут еще лет полтораста. Снегоходы «Буран». Танки Первой мировой. Вездеходы «ГАЗ». Всё это мелькало перед глазами, дразнило совершенством форм и материалов. Но мне нужно было что-то примитивное. Кондовое. То, что можно сделать с помощью молота, зубила и какой-то матери.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в чистый угол листа. — Основа — цепь. Та самая, пластинчатая, которую мы с Анной родили. Но сама по себе она снег не удержит, провалится, как лом в прорубь. Ей нужна опора. Широкая лапа.

— Доски приколотим? — скептически спросил кузнец.

— Доски разлетятся. Лопнут на морозе от первого же удара. Нам нужен массив. Чурбаки, Архип. Дубовые чурбаки.

Я начал рисовать. Получалось грубо, но суть была ясна. Поперечные брусья, крепкие, как приклады мушкетов. Они должны ложиться на снег, распределяя чудовищный вес нашего «зверя».

— Дуб — дерево крепкое, спору нет, — почесал бороду Архип. — Но на морозе, Петрович, и дуб звенит, как стекло. Налетим на камень под снегом — и хрясь! Половину трака как не бывало.

Это была проблема. Дерево гигроскопично. Оно напитает влагу при оттепели или от пара, потом ударит мороз — и вода внутри разорвет волокна. Трак станет хрупким.

— Проварим, — ответил я, чувствуя, как решение всплывает в мозгу. — В масле проварим.

— В масле? — глаза Архипа округлились. — Это ж сколько масла надо? Ты меня без штанов оставишь, барин! То сало в цилиндры перевел, теперь масло на дрова?

— Льняное, конопляное — любое, что горит плохо, а впитывается хорошо. Можно даже дегтя добавить для вязкости. Если проварить дуб в кипящем масле, он влагу брать не будет. И гибкость сохранит. Станет как кость.

Архип помолчал, прикидывая.

— Вонища будет… — наконец изрек он. — Но дело говоришь. Как ручки для ножей пропитывают, только масштабом поболе. А цепляться чем будем? Гладкая деревяшка по насту скользить станет, как корова на льду.

— А вот тут, друг мой, вступает железо. Оковка.

Я дорисовал зубчатую скобу, охватывающую деревянный брус.

— Мы его в корсет закуем. Стальная полоса по краям, а снизу — клык. Зуб. Чтобы вгрызался в наст, крошил лед.

— Хребет динозавра, — вдруг раздался голос от двери.

Мы обернулись. Анна стояла на пороге, отряхивая снег с валенок. Щёки красные с мороза, глаза блестят. Она подошла, глянула на эскиз и сразу ухватила суть.

— Получится тяжело, Андрей, — констатировала она. — Инерция будет бешеная.

— Зато надежно, — парировал я. — Вездеход и должен быть тяжелым. Главное, чтобы не развалился.

Работа закипела такая, что чертям в аду стало бы завидно.

Лагерь превратился в гигантскую столярную мастерскую.

Я мобилизовал всех. Даже тех, кто едва ковылял. В «лёгком» лазарете, где лежали мужики с переломами и ушибами, я устроил филиал производства.

— Так, орлы! — гаркнул я, входя в палату и сваливая на пол охапку дубовых заготовок. — Хватит бока отлеживать. Кто может сидеть и держать нож — за работу.

— Да куда нам, Андрей Петрович? — заныл было Сенька, у которого нога была в лубке. — Мы ж хворые.

— Руки целы? Голова на месте? Значит, здоровы. Страна нуждается в ваших талантах. Нужно обтесать эти чурбаки под размер. Кто сделает десять штук — тому двойная пайка на ужин и чарка сбитня с медом.

«С мёдом» подействовало лучше любой патриотической речи. В палате зашуршали ножи и стамески. Люди, еще вчера стонавшие от скуки и боли, оживились. Они чувствовали себя причастными. Они не просто валялись балластом, они строили «Ковчег».

А на улице, у вагранки, творилась магия металла.

Архип, похожий на вулканическое божество, командовал ковкой «зубов». Полоса раскалялась, загибалась вокруг оправки, и потом с шипением насаживалась на деревянный брус. Дерево дымилось, обугливаясь и срастаясь с металлом намертво.

— Не перегревай! — орал я, бегая между чанами с кипящим маслом и наковальней. — Если дуб пережечь, он трухой станет!

В одном из чанов весело булькали уже готовые траки. Запах стоял специфический — смесь фритюра, дегтя и хвойного леса. Если бы ад имел кухню, там пахло бы именно так.

Я схватил клещи, чтобы вытащить очередной готовый трак из масляной ванны. Он был тяжелый и скользкий.

— Осторожней, Петрович! — крикнул Яков.

Но я поторопился. Клещи соскользнули по масляной поверхности. Трак плюхнулся обратно, подняв фонтан горячих брызг.

— Твою мать! — я отдернул руку, но капля кипящей смеси успела попасть на запястье, прямо в зазор между рукавицей и рукавом.

Боль полоснула резко, как ожог крапивы, помноженный на десять. Я зашипел сквозь зубы, тряся рукой. Кожа мгновенно покраснела.

— Андрей!

Анна оказалась рядом мгновенно, словно телепортировалась. Она схватила мою руку, стягивая рукавицу.

— Стой, не дёргайся, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений.

Она оттащила меня к сугробу с чистым снегом, зачерпнула горсть и приложила к ожогу. Холод обжег не хуже огня, но боль тут же начала отступать, сменяясь тупой пульсацией.

— Дурак, — беззлобно сказала она, глядя на покрасневшее пятно. — Куда ты лезешь голыми руками?

Она склонилась над моей рукой и начала дуть на ожог. Её дыхание было таким прохладным и щекотным. Прядь волос упала мне на руку, и это прикосновение отозвалось мурашками где-то вдоль позвоночника.

Я смотрел на её макушку, на выбившуюся шпильку, на нежную полоску кожи за ухом.

Ирония судьбы. Фельдшер скорой помощи, который латал половину лагеря, теперь стоял столбом и позволял барышне лечить себя снегом и дыханием.

— Сапожник без сапог, — хмыкнул я. — Обычное дело.

Она подняла на меня глаза. В них была тревога. И тепло. То самое, человеческое тепло, которого здесь, в ледяной пустыне, не хватало больше всего.

— Ты нам нужен с руками, Воронов, — тихо сказала она. — Голова у тебя светлая, но без рук ты чертежи не начертишь.

Архип громко заржал.

— Да я и носом могу, если приспичит, — попытался отшутиться я, но голос предательски дрогнул.

Она улыбнулась уголками губ, не отпуская моего запястья.

— Не сомневаюсь. Ты упрямый.

В этот момент мы снова поменялись ролями. Она была спасителем, я — пострадавшим. Эта маленькая инверсия сблизила нас больше, чем часы споров над чертежами. Мы стали просто мужчиной и женщиной, которые пытаются не сдохнуть и построить чудо.

— Ладно, жить буду, — я осторожно высвободил руку, чувствуя смущение от этой затянувшейся близости на глазах у всей артели. — Спасибо, доктор Куин.

— Кто? — не поняла она.

— Неважно. Просто… спасибо.

К вечеру мы собрали первую ленту.

Она лежала на снегу, длинная, хищная, похожая на позвоночник ископаемого ящера. Дубовые брусья, потемневшие от масла, блестели стальными клыками. Мы соединили их той самой штифтовой цепью, и теперь эта конструкция выглядела внушительно. Даже пугающе.

Архип подошел, пнул трак носком сапога. Тот глухо отозвался, вгрызаясь в наст.

— Тяжелая, зараза, — констатировал кузнец. — Пудов семь только одна лента. Потянет ли «зверь»?

— Потянет, — уверенно сказал я, хотя внутри грыз червячок сомнения. — У нас передаточное число дикое. Скорости не будет, но тяга — как у паровоза.

— А натягивать как? — спросил Яков. — Цепь же провиснет. С такой массой она на ходу слетит к чертям собачьим.

Это был второй вопрос, который мучил меня весь день. В современных танках есть ленивцы, механизмы натяжения на пружинах или гидравлике. У нас — ничего.

— Я думал эксцентрик на задней оси сделать, — начал я, — но там нагрузки на вал…

— Винт, — перебила Анна.

Она стояла рядом, всё еще держа в кармане платок со снегом, которым лечила мою руку.

— Просто винт, Андрей. Как на тисках. Сделать переднюю ось подвижной. Буксы в направляющих. И длинный винт с большой гайкой. Крутишь — ось уходит вперед, гусеница натягивается. Второй зажимаешь.

Я замер. Это было… гениально в своей простоте. Никаких пружин, которые мы не умеем калить. Никакой сложной геометрии. Просто пара «винт-гайка», которую Архип может выточить с закрытыми глазами.

— Амортизации не будет, — возразил Яков. — Жестко ударит.

— Дерево сыграет, — ответила Анна. — И снег. А если цепь растянется — просто подкручиваем гайку на пару оборотов. Дешево и сердито.

Я посмотрел на неё с нескрываемым восхищением.

— Ты знаешь, Анна Сергеевна… Если бы мы были в университете, я бы поставил тебе «отлично» автоматом.

— Я предпочитаю шоколад, — парировала она, хитро прищурившись. — Ты обещал Архипу два бочонка вина, а мне шоколад. Я помню.

— Будет тебе шоколад. Степан, — крикнул я, — ты заказал из города ящик шоколада?

Тот выскочил на крыльцо с ошарашенным лицом и хотел было возразить, но моя пантомима с подмигивающим глазом видать нашла отклик в его сознании. Он сделал крайне задумчивый вид, потом степенно кивнул и выдал:

— Конечно, Андрей Петрович, с прошлой оказией и отправил.

— Вот и молодец! Смотри, чтоб все привезли как я и просил!

— А вино заказал? — тут же подхватил Архип.

— И этот туда же… — буркнул я. — Заказал. Да, Степан? — крикнул я вслед уходящему управляющему. Давай, не отвлекаемся, Архип!

Мы стояли над этим деревянно-железным монстром, и я понимал: мы собрали ноги. Сердце бьётся, ноги есть. Осталось научить это чудовище ходить.

— Завтра монтаж, — скомандовал я, баюкая обожженную руку. — Готовьтесь, мужики. Завтра мы либо поедем, либо будем выглядеть самыми большими идиотами в Российской Империи.

Архип сплюнул через плечо.

— Тьфу на тебя. Поедем. Куда она денется с такой-то обувкой? Ей теперь сам чёрт не брат.

Гусеница лежала на снегу, черная, зубастая, готовая жрать версты. И я верил Архипу. Это было не изящное инженерное решение. Это была грубая сила, пропитанная маслом и волей. Как и всё, что мы здесь делали.

Звук был коротким и слегка хрустящим. Так ломается кость, когда в неё попадает пуля. Или так ломается жизнь, когда удача поворачивается к тебе своей костлявой задницей.

— Ох, ё… — испуганный возглас разрезал наступившую тишину.

Мы стояли вокруг «зверя», как хирурги вокруг пациента на столе. Яков, Архип, Анна и Сенька — молодой артельщик, которого мы приставили «подай-принеси». Именно Сенька держал примитивный рычаг, подпирающий ведущую звездочку — массивное чугунное колесо с зубьями, которое должно было передавать крутящий момент на цепь. Деталь уникальную. Деталь, которую мы отливали двое суток, портя форму за формой.

Сенька устал. Мы все устали. Его руки, скользкие от масла, просто разжались.

Звездочка рухнула на каменный пол цеха. Угол удара был самым неудачным из всех возможных — прямо на зуб.

Хрясь.

Зуб отлетел в сторону, звякнув о наковальню, как насмешка судьбы.

В цеху стало так тихо, что я слышал, как шипит остывающий шлак в углу. Сенька побелел, вжимая голову в плечи. Он ждал удара. Ждал крика. Ждал, что барин сейчас схватит дрын и перешибет ему хребет.

А я не мог даже вздохнуть.

Я смотрел на отломанный кусок чугуна и в голове у меня щелкал проклятый калькулятор.

Новая отливка — это форма. Форма — это день. Плавка — еще ночь. Остывание, обработка — еще сутки. Итого: два, а то и три дня задержки.

Три дня.

Уголь кончится послезавтра. Полностью. Котлы встанут. Лазарет остынет. Люди начнут мерзнуть.

Из-за одного скользкого пальца. Из-за одного гребаного закона гравитации.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает горячая, черная волна ярости. Она была страшнее всего, что я испытывал раньше. Хотелось взять молот и разнести этот цех. Хотелось выть. Хотелось уничтожить этого артельщика, который сейчас трясся как осиновый лист.

Глаза заволокло красной пеленой. В висках стучало: «Конец. Мы сдохнем. Все зря».

— Андрей Петрович… — прохрипел Архип, делая шаг ко мне, словно собирался закрыть собой парня. — Он не нарочно… Умаялся малец…

Я медленно поднял на него глаза. Наверное, взгляд у меня был страшный, потому что кузнец — мужик, который мог голыми руками гнуть подковы — отшатнулся.

Я не сказал ни слова. Если бы я открыл рот, оттуда вырвался бы такой поток мата и ненависти, что я бы навсегда перестал быть для них человеком. Я бы стал зверем.

Я развернулся на каблуках и, сшибая плечом косяк, вылетел из цеха в ночь.

За задней стеной кузницы было темно и холодно. Ветер швырнул мне в лицо горсть колючего снега, но я даже не поморщился. Внутри меня полыхал такой пожар, что мне было жарко.

Я дошел до поленницы, с размаху ударил кулаком по шершавому бревну. Костяшки ободрало, боль отрезвила на секунду, но не успокоила.

— Сука! — выдохнул я в небо. — Тварина! За что⁈

Почему именно сейчас? Почему, когда мы прошли через ад, когда собрали эту чертову машину из гнилья и палок, нас останавливает такая мелочь? Один зуб!

Я прислонился лбом к холодному дереву, жадно глотая ледяной воздух. Меня трясло. Не от холода — от отходняка и чудовищного давления.

На моих плечах висели сотни жизней. Игнат, Степан, дети в школе, больные в лазарете, Анна… Все они смотрели на меня как на мессию. А мессия только что облажался, не сумев предусмотреть человеческий фактор. Я загнал людей. Я лишил их сна. И теперь все рухнуло из-за того, что у одного пацана вспотели ладони.

Я сполз по стене вниз, закрыв лицо руками. Хотелось просто сидеть здесь, пока меня не занесет снегом. Сдаться. Признать, что девятнадцатый век победил. Что нельзя построить будущее одной лишь наглостью.

Снег скрипнул.

Я не поднял головы. Я знал, кто это. Только один человек мог пойти за мной сейчас, когда остальные боялись даже дышать в мою сторону.

Анна не стала меня утешать. Она не положила руку на плечо, не сказала ласковых слов.

Она подошла и с силой пнула носок моего сапога своим валенком.

— Вставай, Воронов.

Я поднял на неё мутный взгляд. Она стояла надо мной, скрестив руки на груди, закутанная в шаль поверх тулупа. В темноте её лицо казалось бледным пятном, но глаза… её глаза горели ясностью и уверенностью.

— Чего? — прохрипел я. — Иди спать, Аня. Все кончено. Угля нет. Запчасти нет. Мы приехали.

— Вставай, я сказала! — её голос хлестнул, как пощечина. — Ты что тут развел? Сопли на кулак наматываешь? «Все кончено»? Ты это скажи тем, кто тиф пережил! Скажи вогулам, с которыми кровью братался!

Она наклонилась, схватила меня за лацканы тулупа и дернула на себя. Сил у неё, конечно, было немного, но я поддался, поднимаясь на ноги.

— Ты кто такой, Воронов? — шипела она мне в лицо. — Ты инженер или баба базарная? У тебя деталь сломалась, а ты в истерику?

— Это чугун, Аня! — заорал я, срываясь. — Это гребаный серый чугун! Его нельзя склеить соплями! Его нельзя сварить, он треснет при остывании из-за углерода! Ты понимаешь это⁈ У нас нет времени лить новую!

— Так придумай, как сварить! — она толкнула меня в грудь. — Ты же гений! Ты же можешь, черт бы тебя побрал! Ты телеграф из воздуха сделал! Ты людей с того света вытаскиваешь! А тут зуб пришить не можешь?

— Я не сварщик! Я фельдшер!

— Ты Воронов! — она снова ткнула пальцем мне в грудь, туда, где колотилось сердце. — И ты сейчас пойдешь туда, в цех. И ты скажешь им, что делать. Потому что если ты сейчас не вернешься, они там все умрут. Не от холода, Андрей. От того, что ты в них веру убил. Сенька там в петлю готов лезть от страха. А ты тут себя жалеешь?

Её слова били точно в цель, пробивая броню моей жалости к себе. Она была права. Жестоко, безжалостно права. Я не имел права на слабость. Я был капитаном этого дырявого корыта.

— Варить чугун — это риск, — сказал я уже спокойнее, чувствуя, как рассудок возвращается на место выжженной ярости. — Шанс один из десяти. Если перегреем — побелеет и станет хрупким как стекло. Если недогреем — отвалится под нагрузкой.

— Значит, сделаем так, чтобы не отвалился, — она смотрела на меня в упор, не мигая. — Приварим. И усилим. Штифтами. Ты знаешь, как ставить штифты.

Меня словно током ударило. Штифты. Армирование.

— Рассверлить тело звездочки… — забормотал я, мозг заработал, выстраивая схему. — Вкрутить стальные гужоны. Нагреть все до вишневого цвета, не выше. Использовать буру как флюс. И проковать… Аккуратно, лаской, а не силой.

— Вот, — Анна выдохнула облачко пара и вдруг, неожиданно, улыбнулась. Криво, нервно, но это была улыбка союзника. — Вижу. Вернулся. Глаза больше не как у дохлой рыбы, — улыбнулась она.

Я стоял, глядя на неё, и чувствовал, как в груди разливается странное, щемящее чувство. Благодарность? Любовь? Восхищение? Все вместе. Она нашла меня в самой темной яме и вытащила за шкирку, как нашкодившего кота. Не пожалела, а дала пинка. Именно того, который был нужен.

— Спасибо, — тихо сказал я.

— Шоколад, Воронов. Ты должен мне уже целую кондитерскую фабрику. Идем.

Мы вошли в цех вместе.

Тишина там стояла гробовая. Сенька все еще сидел на корточках над сломанной деталью, размазывая по лицу грязные слезы. Архип и Яков стояли как на поминках.

Когда дверь скрипнула, все вздрогнули.

Я прошел к центру, на ходу сбрасывая рукавицы. Взгляд Архипа метнулся к моему лицу, оценивая степень угрозы. Но я был спокоен. Холоден, как ледник, и тверд, как та самая сталь, которой нам не хватало.

— Сенька, встать! — скомандовал я.

Пацан подскочил, трясясь.

— Прости, барин… Андрей Петрович… я отработаю… век буду…

— Заткнись, — я подошел к нему и положил руку на плечо. Не ударил. Сжал. — Руки из жопы растут, это мы исправим. Но плакать будешь потом. Сейчас ты нужен мне злой и собранный.

Я повернулся к кузнецу.

— Архип. Раздувай горн. Нам нужен ровный жар. Яков, тащи сверла и метчики. Самые крепкие, что есть.

— Андрей Петрович, — осторожно начал Архип, косясь на сломанный зуб. — Это ж чугун. Варка его не возьмет. Отвалится.

— Возьмет, — я подошел к верстаку и взял обломок. Тяжелый, холодный. — Сейчас мы с тобой, старый черт, совершим чудо. Мы будем делать операцию. Трансплантацию. Аня, рисуй схему сверловки.

В глазах Архипа мелькнуло недоверие, но потом, увидев мой настрой — и, главное, спокойный, деловитый вид Анны, которая уже раскладывала на верстаке мел — он кивнул.

— Как скажешь, Петрович. Операция так операция. Авось, пациент не помрет.

Работа закипела. Это была не грубая ковка, это было ювелирное искусство на грани магии вуду.

Мы рассверлили тело звезды в месте излома. Чугун сверлился плохо, крошился мелкой черной пылью, сверла скрипели, но мы загнали туда три стальных штифта на резьбе. То же самое сделали в отломанном зубе.

Теперь нужно было соединить.

— Греем! — командовал я, глядя на цвет металла в полумраке горна.

Нельзя перегреть. Ни градусом выше. Вишневый. Темно-вишневый. Цвет густой крови.

Архип работал мехами с чувствительностью скрипача.

— Буру! — Анна сыпала белый порошок в место стыка. Он плавился, растекаясь стеклянной коркой, сжирая окислы.

Мы сложили детали. Штифты вошли в пазы.

— Бей! — выдохнул я.

Но не кувалдой. Маленьким молотком. Часто, мелко. Тюк-тюк-тюк.

Архип проковывал шов, заставляя молекулы металла диффундировать, сплетаться в объятиях под слоем флюса. Стальные штифты внутри плавились, связывая хрупкий чугун в единый монолит.

Весь мир сузился до этого красного пятна металла. Пот заливал глаза. Спину ломило. Мы ворочали тяжелую деталь, не давая ей остыть неравномерно.

— В песок! — заорал Архип, когда последний удар был сделан.

Мы зарыли звездочку в ящик с горячим песком, чтобы остывание шло медленно, часами. Чтобы внутреннее напряжение не разорвало её.

— Всё, — я выронил клещи. Руки дрожали мелкой противной дрожью.

Было три часа ночи.

Мы стояли вокруг ящика с песком, как культисты вокруг идола. Грязные, черные, измученные. Но живые.

Я посмотрел на Анну. У неё на лбу был мазок сажи, похожий на боевую раскраску. Она встретила мой взгляд и едва заметно кивнула.

— Иди спать, Сенька, — сказал я парню, который так и стоял столбом все это время, подавая инструмент. — И помни: в следующий раз, если уронишь — я тебя самого вместо детали приварю. Понял?

— Понял, Андрей Петрович! — выдохнул он, и я увидел, как с его души свалился камень размером с домну. — Спасибо…

Архип вытер лицо подолом фартука.

— Ну, барин… Если оно держать будет… Я в церковь пойду. Свечку поставлю. Толщиной с руку.

— Будет держать, — сказала Анна твердо. — Куда оно денется? Мы ему выбора не оставили.

Я вышел на улицу, снова в ту же темноту. Но теперь воздух не казался таким холодным. Злость ушла, оставив место опустошению и странному, горькому удовлетворению.