Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 11

На войне всегда заканчиваются патроны, на стройке — цемент, а на сборке парового «Франкенштейна» в глухой уральской тайге закончились заклепки.

Вот так просто. Без пафоса. Не взорвался котел, не треснул вал, не пришли жандармы арестовывать нас за мракобесие. Просто дно ящика, где еще вчера гремела гора железных «грибков», показало нам свое деревянное нутро, покрытое ржавой пылью.

— Пусто, Андрей Петрович, — констатировал Яков, переворачивая ящик вверх дном и высыпая последние три кривых обрубка. — И прутка тоже нет. Мы его весь на звенья для цепи извели.

Я стоял посреди цеха, глядя на скелет гусеницы, которая была собрана лишь наполовину. Она висела на «звере», как недовязанный шарф. Траки были готовы, цепь собрана, но без заклепок замкнуть контур и закрепить башмаки было невозможно. Нам нужны были сотни маленьких железных штырей.

— Куйте, — бросил я, отирая пот со лба.

— Некому, — глухо отозвался Архип от горна. Он даже молот не опустил, просто стоял, тяжело дыша, как загнанный мерин. — Петрович, побойся бога. Все рукастые на сборке. Остались калеки да дети. Если я сейчас мужиков с монтажа сниму гвозди ковать, мы к утру не соберем. А уголь — тютю. День-два и встанем.

Я огляделся. Люди шатались. Реально шатались, как пьяные. У Сеньки дрожали руки так, что он гайкой не мог в болт попасть. Глаза у всех были красные, воспаленные от копоти и бессонницы. Какой к черту кузнечный марафон? Они зубило себе в ногу загонят через пять минут.

Время утекало, как песок сквозь пальцы. Каждый час простоя приближал нас к холодной смерти лагеря.

Я вбежал в радиорубку и рявкнул:

— Аня!

Моя радистка сидела за аппаратом и услышав мой крик испуганно обернулась.

— Что стряслось, Андрей Петрович?

— Связь, — я схватил ее за плечи, оставляя на ткани черные отпечатки. — Отбивай сигнал на все посты. На «Змеиный», на «Виширский», на дальние заимки. Текст такой: «Срочно! Всем свободным мастеровым прибыть в Лисий. С собой иметь молотки и клещи. Задача — ковка крепежа. Вопрос жизни и смерти. Воронов».

Она посмотрела на меня секунду, оценивая степень моего отчаяния, и кивнула.

— Поняла. Сделаю.

Она развернулась и начала отбивать текст.

— А мы пока готовим пруток из всего, что есть, — скомандовал я зайдя в кузницу. — Режьте арматуру, распускайте обручи от старых бочек. Когда подмога придет, металл должен быть горячим.

Первые артельщики начали прибывать через четыре часа.

Сначала это были одиночные сани, запряженные взмыленными лошадьми. Потом потянулись пешие — на лыжах, с котомками за спиной. Люди шли через лес, по сугробам, услышав зов своего «Огненного Шамана».

Аня сделала невозможное. Ее сигнал разлетелся по тайге быстрее ветра.

Цех превратился в улей. Нет, в муравейник, в который плеснули кипятка.

Я не ожидал такого. Я думал, пришлют по паре подмастерьев с каждого участка. Но приехали все, кто мог держать молоток. Старики, которых списали в сторожа. Подростки, которые только учились держать инструмент. Женщины, которые тащили корзины с едой для своих мужиков.

Места у горна не хватало. Мы устроили конвейер.

Стук стоял такой, что дятлы в лесу, наверное, массово сошли с ума от зависти.

Дзынь! Дзынь! Дзынь!

Тысячи ударов сливались в единый ритм.

Я ходил проверяя качество.

— Короче руби! — кричал я мужику с «Змеиного», который в азарте махал молотом, как богатырь. — Нам заклепка нужна, а не костыль для шпал! Шляпку формуй ровнее!

— Понял, барин! Сделаем!

Моя Аня была рядом. Она стала моим адъютантом, ходила тенью за мной, она была моим вторым «я». Она подносила воду обезумевшим кузнецам, бинтовала пальцы тем, кто промахнулся, сортировала готовый крепеж по ведрам.

Я видел ее лицо в свете костров. Чумазая, уставшая до предела, с растрепавшимися волосами, в порванном платье… Господи, да она была прекраснее любой салонной красавицы в бриллиантах! В ней была жизнь. Настоящая, пульсирующая, горячая жизнь.

Она поймала мой взгляд, когда указывала на ведро с остывающими заклепками Сеньке. Устало улыбнулась уголком губ, смахнула прядь со лба тыльной стороной ладони, размазывая сажу еще сильнее.

— Мы успеваем? — одними губами спросила она.

— Должны, — так же беззвучно ответил я.

Я подошел к ней, взял из рук заклепку. Наши пальцы соприкоснулись. Руки у нее были ледяные.

— Иди погрейся, Аня, — тихо сказал я ей на ухо, стараясь перекричать звон металла. — Ты еле стоишь.

— Не пойду, — она мотнула головой упрямо, как молодой бычок. — Пока последний трак не встанет — не уйду.

Внутри лагеря царило какое-то дикое, первобытное единение. Этой ночью не было крепостных и дворян, не было начальников и подчиненных. Было одно племя, которое строило своего идола, чтобы спастись от гнева ледяных богов.

К полуночи ведра наполнились. Горячее железо остывало, шипя в снегу.

— Монтаж! — заорал Архип, голос которого уже напоминал скрежет ржавых петель. — Несите все сюда! Клепать будем!

Мы облепили «зверя», как муравьи гусеницу. Стук молотков изменился. Теперь это были короткие, глухие удары, которые плющили металл, замыкая звенья.

Я сам взял молоток. Аня держала оправку.

— Бьем! — выдохнул я.

Удар. Шляпка расплющилась, намертво схватывая дубовый трак и стальную скобу.

— Следующий!

Мы двигались по контуру, сантиметр за сантиметром одевая нашего монстра в броню. Спина горела огнем, руки налились свинцом, но остановиться было нельзя.

Оставался последний трак. Замыкающий. Самый сложный. Нужно было натянуть ленту винтом, свести проушины и вогнать палец, который мы выточили с микронным допуском.

— Натягивай! — командовал я Якову, который крутил винт натяжителя огромным ключом. — Еще! Еще пол-оборота!

Цепь натянулась, как струна. Дерево скрипнуло.

— Совпало! — крикнул Сенька, который лежал под гусеницей с лучиной.

Я схватил палец, смазанный жиром. Вогнал его в отверстие. Он зашел туго, с приятным чмоканьем.

— Шплинтуй!

Молоток звякнул последний раз, разгибая усики шплинта.

Тишина обрушилась на цех внезапно. Люди замерли, опустив руки. Только паровой котел тихо сипел, стравливая излишки давления, да потрескивали угли в горне.

Мы стояли и смотрели на него.

Он был уродлив. Господи, как же он был уродлив! Грубый, квадратный, похожий на гроб на колесиках, измазанный дегтем, маслом и сажей. Деревянные траки топорщились железными клыками, котел пугал своими клепаными швами, трубы торчали во все стороны.

Но для нас, для этих двух сотен измученных, грязных людей, стоявших вокруг в рваных тулупах, он был совершенством. Он был нашей «Джокондой», нашим «Давидом» Микеланджело, отлитым в чугуне и дубе.

— Готов? — прошептал кто-то в задних рядах.

— Готов, родимый… — выдохнул Архип и перекрестился широким крестом размашисто, чуть не задев меня локтем.

И тут цех взорвался.

— Ура-а-а-а!

Крик был нестройным, хриплым, сорванным, но таким мощным, что с балок посыпалась пыль. Люди обнимались. Грязные мужики хлопали друг друга по спинам, кто-то плакал, размазывая слезы по черному лицу. Женщины крестились.

Я стоял, опираясь о борт нашего вездехода, и чувствовал, как меня качает. Ноги подгибались.

Аня стояла рядом. Она не кричала. Она просто смотрела на машину и улыбалась. Той самой улыбкой, ради которой стоило перевернуть этот век с ног на голову.

— Поехали? — спросила она тихо, глядя на меня снизу вверх своими огромными, блестящими глазами.

— Поехали, — ответил я. — Завтра… или уже сегодня утром и поедем!

Настал день «Х». Или, как окрестили его мужики, день «Ерофеича».

Имя прилипло само собой, как банный лист к заднице. Когда мы, шатаясь от усталости, закончили шплинтовку последней гусеницы, Архип огладил клепаный бок котла своей ручищей и задумчиво пробасил:

— Ну вылитый мой дед Ерофей. Такой же угрюмый, пузатый, и перегаром от него несет за версту. Еще и тяжелый на подъем, зараза.

Артель грохнула смехом — нервным, истеричным, но искренним. Так наш «паровой танк» обрел имя. И теперь «Ерофеич» стоял на высоких стапелях из бруса, нависая над нами, как чугунный идол, требующий жертвоприношений.

По расчетам Анны — четыре тонны. Двести пятьдесят пудов, если говорить на местном наречии. Четыре тонны железа, дуба, воды и амбиций, которые нужно было спустить с метровой высоты на грешную землю, не перевернув и не раздавив половину сборной команды.

— Веревки проверили? — хрипло спросил я, обходя монстра по кругу в десятый раз.

— Пенька новая, просмоленная, — отозвался Яков, который, кажется, постарел за эту ночь лет на пять. — Блоки смазаны.

— Клинья?

— На месте.

— Ну, с Богом.

Операция предстояла почище нейрохирургии. Кранов у нас не было. Домкратов гидравлических — тоже. Была только физика за седьмой класс, система рычагов и грубая мужицкая сила.

План был прост и опасен, как бритва: мы подводим под гусеницы наклонные аппарели, сбиваем страховочные тумбы и на тросах, через полиспасты, медленно стравливаем махину вниз. Ошибка в синхронности — и «Ерофеич» клюнет носом, завалится на бок и превратит наши мечты (и пару человек) в мокрое место.

Я встал на ящик из-под гвоздей, чтобы видеть всю площадку. Голос я сорвал еще вчера, поэтому теперь сипел, как Дарт Вейдер с ларингитом, но меня слышали.

— Слушай мою команду! Без суеты! Кто дернет раньше времени — лично руки оторву и к котлу приварю!

Анна стояла чуть в стороне, прижимая к груди планшетку с расчетами развесовки. Она была бледнее снега. Кусала губы так, что, казалось, вот-вот пойдет кровь. Я понимал её: там, на бумаге, все сходилось. Центр тяжести, векторы сил, углы наклона. Но бумага терпит все, а чугун ошибок не прощает.

Она поймала мой взгляд. В её глазах плескался животный ужас пополам с решимостью камикадзе. Я подмигнул ей. Вышло криво, наверное, похоже на нервный тик, но она слабо кивнула в ответ.

— По местам! — скомандовал я, вскидывая руку.

Двадцать мужиков навалились на канаты. Архип с кувалдой встал у головных клиньев.

— Тянем помалу! Натягивай!

Веревки заскрипели, натягиваясь, как струны. Деревянные балки стапеля застонали, принимая вес машины. «Ерофеич» дрогнул, словно просыпаясь.

— Архип, выбивай!

Удар. Еще удар.

Передние чурбаки-подпорки отлетели в сторону. Теперь нос машины висел на канатах и задних опорах.

— Трав-и-и-и! — заорал я. — По полсажени! Синхронно! Левый борт, не отставать!

Машина накренилась. Медленно, неохотно она поползла носом вниз, на аппарели. Скрип стоял такой, что закладывало уши. Казалось, самому воздуху больно от этого звука.

Я смотрел на гусеницы. Дубовые траки с железными клыками коснулись наклонных бревен.

— Есть контакт! — выдохнул Сенька.

— Теперь задницу! — скомандовал я. — Подводи ваги! Снимаем с тумб!

Это был самый критический момент. Перенос веса. Машина сейчас балансировала, как канатоходец.

Внезапно раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Сухой, резкий треск.

— Стой!!! — завизжала Анна, и её голос сорвался на фальцет.

Я увидел это, как в замедленной съемке. Правая задняя опора — толстенный сосновый брус — пошла трещиной. Скрытый, внутренний сучок. Гнильца, которую мы проглядели.

Брус лопнул.

«Ерофеич» ухнул правой стороной вниз.

Рывок был страшный. Канаты на правом борту лопнули с пушечным хлопком, хлестнув по воздуху. Мужиков, державших их, швырнуло в сугроб.

Машина начала валиться на бок. Медленно, неотвратимо, как падающая башня.

Центр тяжести смещался. Еще секунда — и четыре тонны железа рухнут с полуметровой высоты на бок, сминая подвеску, котел, трубы… Это конец. Мы его не поднимем. Мы сломаем всё, что строили всё это время.

В голове щелкнуло. Ясно и без эмоций.

Вектор силы. Угол падения. Чтобы выровнять его, нужно убрать опору с другой стороны. Мгновенно. Резко. Дать ему упасть плашмя, а не кувырком.

— Прочь! — заорал я, спрыгивая с ящика.

Я не думал. Я просто увидел единственный шанс. Левая задняя опора все еще держала угол, заставляя машину опрокидываться дальше. Её надо было убрать. Выбить клин.

Я рванул вперед, прямо под накренившийся борт многотонной смерти.

— Андрей, нет!!!

Крик Анны резанул по нервам, но я уже был в зоне поражения. Я видел над собой черное, маслянистое днище, видел заклепки, которые мы клепали вчера. Оно надвигалось на меня, закрывая небо.

Валявшаяся в снегу кувалда Архипа перекочевала в руку по ходу движения. Тяжелая, пудовая.

Я перехватил рукоять, вкладывая в замах всё отчаяние, всю злость, всю свою жизнь, которая сейчас висела на волоске.

— А-а-а-а!

Удар.

Деревянный клин, державший левую опору, вылетел пулей. Балка, потеряв упор, спружинила и отскочила.

«Ерофеич» потерял последнюю точку опоры.

Я прыгнул в сторону, вжимаясь лицом в колючий снег, перекатываясь, пытаясь уйти из-под удара воздушной волны.

БУМ!

Земля подпрыгнула. Меня подбросило, зубы клацнули так, что я прикусил язык до крови. Снежная пыль взметнулась белым облаком, накрывая всё вокруг. Грохот удара отдался в печенках, в каждом позвонке.

Потом наступила тишина. Глухая, звенящая. Слышно было только, как сипит пар из предохранительного клапана.

Я лежал, уткнувшись носом в рукав, и боялся открыть глаза.

Он перевернулся? Разбился?

— Живой… — прошептал кто-то рядом.

Я поднял голову, сплевывая красную слюну на снег.

«Ерофеич» стоял.

Он не перевернулся. Он стоял на своих деревянных лапах, ровно, гордо, по брюхо в облаке снежной пыли. Снег под ним просел, спрессовался, но… держал! Он не провалился до земли! Он не утонул!

Мои широченные гусеницы, над которыми мы корпели, проваривая их в масле, сработали как снегоступы. Четыре тонны распределились по площади, и давление на грунт оказалось не больше, чем у лыжника.

— Стоит… — просипел я, чувствуя, как начинает колотиться сердце — только сейчас, запоздало догоняя события.

Ко мне подбежала Анна. Она упала на колени прямо в сугроб, хватая меня за плечи, тряся, ощупывая лицо дрожащими руками.

— Ты идиот, псих! Ты сумасшедший! — кричала она, и по её щекам текли слезы. — Тебя же могло… всмятку!

Её глаза были огромными, черными от расширенных зрачков. Она колотила меня кулачками по груди, вымещая страх.

— Расчет… — прохрипел я, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Расчет верный, Аня. Площадь опоры…

— К черту расчет! — она вдруг обхватила мою шею руками и прижалась мокрой щекой к моей щеке. — Живой… Господи, живой!

Архип подошел к машине. Осторожно, как к дикому зверю. Пнул трак носком сапога. Тот отозвался глухим, надежным звуком.

— Ну, Ерофеич… — прогудел кузнец, снимая шапку и вытирая пот со лба, несмотря на мороз. — Ну и напугал ты нас, ирод окаянный. Характер-то… характер дедовский, точно.

Он повернулся ко мне, сидящему в снегу в объятиях Анны, и широко ухмыльнулся в бороду.

— Амортизация, говоришь, Андрей Петрович? Дерево сыграет? Сыграло, мать его! Да так, что у меня чуть сердце не остановилось!

Сенька и Яков хохотали, присев в снег, сбрасывая напряжение. Это был истерический смех людей, которые только что заглянули в глаза бездне и показали ей кукиш.

Я осторожно отстранил Анну, заглянул ей в глаза.

— Ну что, инженер Демидова? — тихо спросил я. — Мы на плаву. Точнее, на снегу.

Она всхлипнула, вытирая глаза тыльной стороной забинтованной ладони, и вдруг улыбнулась — той самой сияющей, безумной улыбкой победителя.

— Мы на снегу, Воронов. Мы сделали это.

«Ерофеич» смотрел на нас своим уродливым телом, словно подтверждая: да, сделали. Теперь оставалось только растопить, подкинуть угля и проверить, умеет ли эта гора железа еще и двигаться. Но самое страшное было позади. Гравитацию мы победили. Осталось победить расстояние.