Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 17

Медовый месяц — это понятие буржуазное, придуманное людьми, у которых слишком много свободного времени и слишком мало настоящих проблем. У нас с Аней медового месяца не было. У нас начались медовые будни. И, черт возьми, это было куда сексуальнее, чем лежать на пляже и пить коктейли через трубочку.

Нашим «любовным гнездышком» стала мастерская. Сюда мы перетащили всё оборудование, разогнали лишних зевак и заперлись изнутри. Третьим лишним, но совершенно необходимым в нашем интимном техническом союзе стал поручик Раевский.

— Это варварство, Андрей Петрович, — скорбно произнес Раевский, разглядывая мой эскиз. — Это просто неприлично. Где эстетика? Где инженерное изящество? Вы предлагаете превратить тонкий прибор в… в табуретку!

Он сидел за верстаком, нервно крутя в руках наш первый, «героический» когерер — тот самый, собранный на коленке из стеклянной трубки и серебряных опилок. Раевский смотрел на мой чертеж новой модели так, словно я предложил ему нарисовать усы на Джоконде.

— Эстетика, Александр, осталась в Петербурге, в салонах, — жестко парировал я, макая перо в чернильницу. — Нам не нужно изящество. Нам нужна массовость. И надежность. Как у кирпича.

— Но позвольте! — он вскочил, взлохмаченный. — Располагать контуры вот так, на доске, прибивая их скобами? Это же уровень деревенского плотника! Индуктивность будет плавать! Паразитные емкости…

— Саша, сядь, — мягко, но властно сказала Аня.

Она сидела рядом со мной, склонившись над расчетами. Волосы собраны в небрежный пучок, рукава платья закатаны.

— Андрей прав. То, что мы делали для охоты на снайпера — это штучный товар. Кастом, как он выражается. Хотя, что это такое — так ниразу и не объяснил. Ну, да не важно. В общем, собрать такой может только Архип с его золотыми руками или ты сам. А нам нужно, чтобы радиостанцию мог собрать Ванька с закрытыми глазами.

— Но «технологичность сборки»… — пробормотал Раевский, пробуя на вкус мой термин, который я вбивал им в головы уже несколько месяцев. — Неужели это означает отказ от красоты?

Я вздохнул, откладывая чертеж.

— Смотри, поручик. Вот твой вариант.

Я ткнул пальцем в его схему. Красивую, спору нет. Все элементы расположены компактно, провода увязаны в жгуты, пайка — загляденье.

— Чтобы спаять это, нужен мастер уровня Архип. Если тряхануть этот ящик на телеге — половина контактов отвалится, потому что они висят в воздухе. А если сгорит катушка, менять придется весь блок, распаивая половину схемы. Это — скрипка Страдивари. А нам нужна, мать её, лопата. Лопата, которая умеет говорить точками и тире.

Я пододвинул свой чертеж.

Идея была проста до безобразия. Вместо хаотичного навесного монтажа, который был реализован у нас с Раевским, я предложил прообраз печатной платы. Только вместо текстолита и травления меди — проваренная в парафине сухая доска и жесткие медные шины.

— Модульность, — я постучал пальцем по столу. — Мы разбиваем станцию на блоки. Когерер — отдельная маленькая дощечка. Катушка Румкорфа — отдельный кубик. Ключ — отдельный узел. Всё это крепится на одной «материнской» доске. Соединения — не пайка встык, а под винт.

— Под винт? — ужаснулся Раевский. — Окислится же!

— А мы залудим и воском зальем, — вставила Аня, не отрываясь от вычислений. — Я пересчитала витки для катушки передатчика. Если мотать строго по шаблону, погрешность будет меньше пяти процентов. Настройку можно будет делать одним конденсатором, а не крутить всё подряд.

— Шаблон! — я поднял палец вверх. — Вот ключевое слово. Мы не будем настраивать каждую станцию часами, как рояль. Мы сделаем так, чтобы они собирались уже настроенными.

Дни проходили в лихорадке. Мы создавали то, чего этот век еще не знал — стандарт.

Я заставил Архипа выковать шаблоны для намотки. Тупо деревянные болванки определенного диаметра. Больше никакой «намотки на глазок». Десять витков — значит, десять. Проволока определенной толщины, изоляция определенной толщины.

Раевский сначала ворчал, глядя, как я безжалостно упрощаю его изящные схемные решения.

— Зачем мы убираем этот конденсатор переменной емкости? Он же дает плавность настройки!

— Он дает геморрой, Саша. Его сложно сделать, он боится сырости, и любой солдат свернет ему шею в первый же день. Ставим постоянный. Частота будет одна. Фиксированная. «Волна Воронова». Кому надо — пусть под нас подстраиваются.

К вечеру на верстаке лежало «это».

Прототип «Серии Б» (Быстрая). Выглядело оно, честно говоря, как гроб для хомячка, к которому прикрутили медную сантехнику. Грубая сосновая доска-основание, пропитанная вонючим составом из воска и канифоли. На ней — крупные, надежные узлы. Провода толстые, проложенные строго под прямыми углами и прижатые скобами. Клеммы — медные винты, которые можно закручивать хоть монетой, хоть ножом.

— Уродство, — констатировал Раевский, но в его голосе уже не было прежнего отвращения. Скорее, удивление.

— Зато не сломаешь, — я взял ящик и демонстративно уронил его на пол с высоты пояса.

БАМ!

Аня вздрогнула, Раевский схватился за сердце.

— Вы с ума сошли! Там же стеклянная трубка!

— Трубка в демпфере, — спокойно сказал я, поднимая ящик. — Войлок и пружинные зажимы. Смотри.

Я подключил питание. Щелкнул тумблером (еще одно мое нововведение — простой рубильник вместо хлипких контактов). Нажал на ключ.

ТРРРРРЯСЬ!

Искра в разряднике проскочила жирная и сочная. Звук был сухой и резкий.

— Работает, — выдохнула Аня, глядя на контрольный приемник в углу, который тут же отозвался щелчком. — И даже частота не уплыла.

Раевский подошел к «уродцу». Он потрогал крепления, подергал провода, пытаясь найти слабое место.

— Вы разбили процесс на операции, — медленно проговорил он, и я видел, как в его голове крутятся те самые шестеренки, перемалывая дворянские предрассудки. — Один человек может мотать катушки. Другой — резать доски. Третий — лудить контакты. А собирать…

— А собирать может любой, у кого руки растут выше пояса, — закончил я. — Причем быстро. По схеме.

Я достал лист бумаги, на котором схематично, почти как в инструкции к IKEA (простите, потомки, я украл у вас идею), был нарисован процесс сборки.

— Берем деталь А. Ставим на место Б. Закручиваем два винта. Берем провод В…

Аня засмеялась.

— Это же как шитье по выкройке! Андрей, ты гений. Ты превратил высшую физику в… в вышивание крестиком!

Раевский посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Знаете, Андрей Петрович… — сказал он тихо. — Когда вы говорили про «индустрию», я думал о дымящих трубах и огромных молотах. А индустрия, оказывается, вот здесь. В простоте.

Он закрутил одну из клемм до упора, с силой.

— Значит, серия? — спросил он, и в его глазах загорелся новый огонь. Огонь конструктора, который почуял вкус массового производства.

— Серия, — кивнул я, обнимая Аню за талию. — Завтра сажаем учеников за верстаки. Разделение труда, конвейер. Мне нужно десять станций к концу недели. И чтобы каждая работала так же, как эта, даже если ее пнет лошадь.

— Будет, — твердо сказал Раевский. — Я сам напишу… как вы это назвали? Технологические карты? Да, я напишу карты.

Они с Аней склонились над «уродцем», обсуждая, как лучше закрепить батарею, чтобы она не болталась. Я отошел к окну.

За стеклом выла февральская вьюга, заметая наш лагерь. Но здесь, в тепле мастерской, рождалось будущее.

Кабинетная тишина была обманчивой. Она пахла не пылью и сургучом, как в канцеляриях Петербурга, а крепким табаком, остывшим чаем и тем особым, металлическим запахом успеха, который ни с чем не спутаешь.

Степан вошел не постучавшись. Впрочем, теперь, будучи моей правой рукой и, по сути, финансовым директором всей нашей растущей империи, он имел на это полное право.

Он с грохотом опустил на мой стол гроссбух — толстую, обтянутую кожей книгу.

— Ну, Андрей Петрович, — выдохнул он, утирая лоб платком, словно только что разгрузил вагон угля. — Гляньте. Только сядьте сперва, а то ноги подкосятся.

Я отложил перо, которым чертил новую схему усовершенствованного Ерофеича — Ерофеич 2.0.

— Что там, Степан? Опять дебет с кредитом подрались?

— Если бы! — он раскрыл книгу, и страницы зашуршали плотной бумагой. Его палец, с въевшимися чернильными пятнами, ткнул в итоговую строку за февраль. — Зимняя промывка. Те самые тепляки, над которыми половина артельщиков смеялась, а вторая крутила пальцем у виска.

Я посмотрел на цифру. Потом моргнул. Потом посмотрел ещё раз.

Цифра не исчезла. Она нагло, жирно чернела на бумаге, издеваясь над здравым смыслом девятнадцатого века.

— Это… точно? — спросил я, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты не ошибся нулем? Или запятой?

— Три раза пересчитывал! — оскорбился Степан. — С Ванькой и счетами. Грамм в грамм. Золото тяжелое, жирное. Песок такой чистоты, что хоть сразу в кольца плавь.

Зимняя промывка. Безумная идея греть воду и грунт, строить отапливаемые сараи над шурфами, жечь тонны угля. Все говорили — разоримся. Демидовские приказчики ржали в кабаках, что «Воронов решил тайгу отопить».

А мы не топили тайгу. Мы топили лед недоверия.

— Это чистая прибыль? — уточнил я.

— За вычетом угля, жира для машин, продовольствия и жалования, — кивнул Степан, сияя как начищенный самовар. — Андрей Петрович, да мы с таким выхлопом можем пол-Урала купить. Вместе с деревнями и особняками. И на сдачу еще и балл на эту тему устроить.

Я усмехнулся. Купить пол-Урала — идея заманчивая, но у меня были планы поинтереснее.

— Золото в хранилище?

— Под замком. Игнат лично караул выставил.

— Добро. Готовь ведомости на премии. Артельщикам — двойной оклад за месяц. Мастерам — тройной. Мужики в грязи и пару горбатились, пока другие на печи лежали. Они должны почувствовать этот вес в своих карманах.

Степан кивнул, быстро чиркая что-то в блокноте.

— И вот еще что, — добавил он, меняя тон на более будничный. — Обозы пришли.

— Откуда?

— Со всех сторон, Андрей Петрович. Блокада-то — всё. После вашего перемирия — как сто бабок отшептало. С утра зашли тридцать подвод с мукой и солониной из Екатеринбурга. Купцы сами везут, в очередь встают. Цены сбрасывают, лишь бы мы у них взяли. Гвозди, инструмент — всё есть. Склады на «Лисьем» трещат.

Я встал и подошел к окну. Сквозь мутноватое стекло был виден двор. Там кипела жизнь.

Раньше каждый приезд обоза был праздником. Теперь это была рутина. Логистика. Кровеносная система, которую мы разблокировали, вынув тромб в виде Демидова.

— Распределяй, — скомандовал я, не оборачиваясь. — На «Лисьем» не солить. Грузите на «Ерофеича» и гоните на «Змеиный» и «Виширский». Там тоже жрать хотят. Инструмент — в первую очередь Архипу и на дальние участки. У нас не должно быть так, что в центре густо, а на периферии пусто. Единый организм, Степан. Понял?

— Так точно. Уже отправил на «Змеиный». К вечеру вернется.

— Ладно, Степан. Принимай командование канцелярией. А я завтра поеду. Хочу сам глазами увидеть, как наша империя дышит.

«Ерофеич» встретил меня сытым урчанием. Архип уже прогрел котел, и стрелка лениво подрагивала на рабочей отметке.

— Куда правим, Андрей Петрович? — спросил Фома, протирая ветошью рычаги.

— На объезд. Хочу все участки глянуть.

На площадку, кутаясь в соболью шубку (мой подарок, купленный всё-таки у заезжего купца за бешеные деньги), поднялась Анна.

— Не укачает, товарищ главный инженер? — подмигнул я ей, подавая руку.

— После того, как мы ехали под пулями, меня и на пушечном ядре не укачает, — фыркнула она, но в глазах плясали веселые бесенята. — Поехали, Воронов. Показывай свои владения.

Мы тронулись.

Это был не инспекционный рейд с целью найти косяки и раздать зуботычины. Это был круг почета.

«Ерофеич» шел мягко. Мы доработали подвеску — Анна настояла на кожано-войлочных подушках под осями катков, и теперь грохот стал тише, а ход — плавнее. Мы плыли над снегом.

Первым был «Змеиный».

Когда мы ввалились на территорию прииска, работа не остановилась. Люди привыкли к грохоту нашего монстра.

Я спрыгнул на снег и пошел вдоль промывочных желобов. Тепляки стояли ровными рядами, из труб валил дым.

Артельщики.

Я помнил их другими. Помнил ввалившиеся глаза, рваные армяки, запах немытого тела и страха. Помнил, как они смотрели на меня — как на барина, который может дать хлеба, а может и кнута.

Сейчас передо мной были другие люди.

Сбитенькие, крепкие мужики в добротных, одинаковых овчинных тулупах. На ногах — не лапти и не дырявые опорки, а крепкие валенки или смазные сапоги. Лица красные с мороза, но сытые. Спокойные.

— Здравия желаем, Андрей Петрович! — гаркнул бригадир Семён, подходя ко мне.

Он вытер руку о фартук и протянул её для рукопожатия. Раньше он бы шапку ломал и кланялся. Сейчас он жал мне руку.

— Как помпа, Семён? — спросил я, кивая на здание насосной.

Там, внутри, ритмично ухала паровая машина.

— Как часы, — расплылся в улыбке бригадир. — Воду достает — только успевай желоба подставлять. Раньше полсотни человек ведрами таскали, спины рвали. А теперь эта железяка пашет, а мужики на породу переключились. Выработка вдвое выросла, Андрей Петрович! Вдвое!

Я заглянул в насосную. Кочегар, молодой парень, сидел на чурбаке и читал книгу. Увидев меня, вскочил.

— Сиди, сиди, — махнул я рукой. — Что читаешь?

— Азбуку, — смутился он. — Анна Сергеевна велела. Говорит, неграмотный к механизмам не допускается.

Я посмотрел на Аню. Она стояла в дверях, довольная, как кошка, объевшаяся сметаны.

— Правильно говорит. Учись. Ученье свет!

Мы шли дальше. Мимо столовой, откуда пахло наваристыми щами и свежим хлебом. Мимо бараков, где на веревках сушилось чистое белье.

Не было нищих. Не было попрошаек. Не было того липкого ужаса перед завтрашним днем, который пропитывает воздух на обычных уральских приисках.

Эти люди знали: они получат свою долю. Честную. Без обмана. Они знали, что если заболеют — их вылечит Арсеньев, а не знахарка с сушеными жабами. Они знали, что их дети учатся в школе, а не гнут спину в забое.

— Смотри, — тихо сказала Анна, когда мы шли к вездеходу.

Она кивнула в сторону группы рабочих, которые перекуривали чуть в стороне от поленницы. Они смеялись. Громко, открыто. Один что-то рассказывал, размахивая руками, остальные хохотали.

— Они не боятся, Андрей.

— Да, — кивнул я. — Им больше незачем бояться.

Мы объехали все участки. Везде была одна и та же картина. Работа кипела. Не из-под палки, а с азартом людей, которые работают на себя.

На «Виширском» я увидел обоз. Десять тяжелогруженых саней, крытых рогожей.

— Куда путь держим? — спросил я возницу.

— На «Каменный лог», барин! — весело отозвался мужик. — Туда муку везем, обратно руду повезем! Дорога пробита, катись — не хочу!

Потоки. Товары, ресурсы. Всё это циркулировало по венам моей маленькой империи, питая её и делая сильнее.

Когда мы возвращались в Лисий, солнце уже садилось. Я стоял на площадке «Ерофеича» и смотрел на проплывающие мимо ели.

В кармане лежал отчет Степана. Цифры, от которых любой купец сошел бы с ума от жадности.

Но я вдруг понял одну странную вещь.

Мне было плевать на золото.

Для меня этот желтый металл перестал быть фетишем. Он перестал быть целью.

Теперь золото было просто топливом. Как уголь для «Ерофеича». Необходимая субстанция, чтобы крутились колеса прогресса.

Оно превращалось в медь для проводов. В кирпичи для новых цехов. В зарплаты учителям, врачам, артельщикам и охране.

Я вспомнил тот день, когда очнулся здесь, в тайге, голый и беспомощный. Тогда цивилизация казалась мне далеким, утраченным сном. Хаос был везде. В природе, в самих людях, в окружении.

Я посмотрел на Анну, которая что-то помечала в своем блокноте. Посмотрел на дымящие трубы приисков на горизонте.

Хаос отступил. Мы загнали его в трубы, сковали металлом, подчинили расписанию и уставу.

Мы построили машину. Не только паровой вездеход, но огромную, социальную и экономическую машину, которая работала. И я был её главным механиком.

— О чем думаешь? — спросила Аня, заметив мой взгляд. Она убрала блокнот и сделала шаг ко мне, положив голову на плечо.

— О том, что алхимия существует, — улыбнулся я, обнимая её. — Мы превратили грязь, холод и человеческое отчаяние в порядок. И это, знаешь ли, подороже любого золота будет.

— Философ, — улыбнулась она, но прижалась крепче. — У философа, кстати, вагранка требует ремонта футеровки. Архип жаловался.

— Значит, завтра займемся вагранкой, — легко согласился я. — А золото… пусть Степан считает. У нас с тобой дела поважнее. Нам еще будущее строить.

«Ерофеич» дал гудок, въезжая в ворота базы, и эхо разнеслось над тайгой, возвещая всем: здесь живут люди. И они пришли сюда навсегда.

Пахло весной.

Нет, не той романтичной чепухой, про которую пишут в дамских романах: подснежники, капель и щебетание птичек.

Это был запах победы.

Я стоял посреди нашего сборочного цеха (громкое название для расширенной избы, но черт возьми, мы заслужили право на пафос) и смотрел на ряды ящиков.

Десять штук.

Десять одинаковых, выкрашенных в казенный темно-зеленый цвет деревянных ящиков. С латунными уголками, крепкими кожаными ручками и замками, которые щелкали с приятным, надежным звуком, как затвор винтовки.

Это были не те первые уродцы, похожие на гробы для хомяков-переростков, с которыми мы экспериментировали месяц назад. Нет. Это была Серия.

— Ну, Андрей Петрович? — голос Раевского вывел меня из транса.

Поручик стоял рядом, вытирая руки тряпкой. На его щеке красовался мазок дегтя, мундир висел на гвозде у входа, а сам он щеголял в простой рубахе с закатанными рукавами. За эти полгода Александр сильно изменился. Из рафинированного столичного инженера-теоретика он превратился в настоящего производственника. У него даже взгляд стал другим — цепким, оценивающим. Он теперь смотрел на мир не через призму формул, а через призму допусков и посадок.

— Выглядят скучно, — констатировал я, проводя ладонью по крышке крайнего ящика. — Никаких завитушек, никакой резьбы. Прямые углы и функциональность.

— Как кирпич, — подхватил Раевский, и мы оба рассмеялись.

Это была наша внутренняя шутка. «Надежность кирпича» стала девизом последних месяцев. Мы выкинули всё лишнее. Всё, что могло отвалиться, заржаветь или запутать солдата.

Яков, наш главный мастер по «тонкой» механике, подошел к столу, держа в руках последний комплект аккумуляторов.

— Кислоту залили? — спросил я. — Плотность проверили?

— Обижаете, Андрей Петрович, — Яков хмыкнул, ставя тяжелые стеклянные банки в специальные гнезда внутри корпуса, обложенные пропитанным воском войлоком. — Как в аптеке. Пробки запарафинены. Даже если этот ящик с телеги уронить и он кувырком пойдет — ни капли не прольется.

— А если лошадь лягнет?

— Лошадь ногу сломает, — уверенно заявил Яков.

Я кивнул. Этого я и добивался. Военная приемка — штука жестокая, особенно когда принимают не интенданты за взятку, а люди, лично заинтересованные в результате. Николай Павлович шутить не любил.

— Открывай, — скомандовал я.

Яков откинул крышку.

Внутри царил идеальный порядок. Мой фетиш. Монтаж на шине, никакой «паутины». Каждый провод жестко закреплен скобами. Клеммы — огромные, под любую отвертку или монету. Инструкция — не талмуд на сто страниц, а деревянная табличка, прибитая к внутренней стороне крышки. Три пункта. «1. Подключи антенну. 2. Включи рубильник. 3. Жми ключ».

Для особо одаренных рядом была выжжена схема: куда тыкать провод «земля», а куда — провод «небо».

— Включай, — сказал я.

Раевский щелкнул тумблером.

Тишина. Никакого гудения, треска или искр. Так и должно быть. Режим ожидания.

— Передача, — скомандовал я.

Поручик нажал на ключ.

ТРРРЯСЬ!

Звук разряда был сухим и коротким.

— Ток в антенне есть, — констатировал Раевский, глядя на простой стрелочный прибор — гальванометр, встроенный в панель.

— Прием?

В другом конце избы, где стояла «ответная» станция, зашелестел, защелкал механизм самописца.

— Сигнал чистый, — доложила Аня. Она сидела там, в полумраке.

Я подошел к ней. Она подняла голову, поправила выбившуюся прядь. Усталая. Господи, какая же она была усталая. Синяки под глазами залегли тенями, пальцы испачканы чернилами и графитом. Но глаза сияли.

— Ты успел, Андрей, — тихо сказала она. — Март на дворе. Весна. И они готовы.

Я наклонился и поцеловал её в макушку.

— Мы сделали невозможное.

Я вернулся к столу, где лежал лист хорошей, плотной бумаги. Доклад.

Письмо Николаю.

Это был самый сложный документ, который мне приходилось писать в этом веке. Сложнее векселей, сложнее ультиматумов Демидову. Здесь нельзя было давить, нельзя было угрожать, но и лебезить было нельзя. Будущий Император не терпел лакеев. Ему нужны были исполнители. Твердые, знающие себе цену профессионалы.

Я взял перо. Обмакнул в чернильницу.

Почерк у меня был так себе — не каллиграфический, как у профессиональных писарей, а резкий, угловатый, «врачебный». Но я решил писать сам. Лично.

«Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Павловичу…»

Официальная шапка. Скучно, но необходимо. А дальше…

«Ваше Высочество. Приказ выполнен. Опытная партия аппаратов беспроводного телеграфирования системы Воронова в количестве десяти комплектов готова к отправке и испытаниям. Изделия прошли внутреннюю проверку на дальность, надежность и устойчивость к походным условиям…»

Я писал и чувствовал, как каждое слово ложится на бумагу тяжелым кирпичом.

«…Аппараты унифицированы. Детали взаимозаменяемы. Для обслуживания не требуется инженерного образования — достаточно грамотного унтер-офицера. Мы создали не научный курьез, а инструмент. Оружие связи…»

Я отложил перо, когда дошел до финала.

«…Готов лично представить изделия и продемонстрировать их работу в любых условиях, которые Ваше Высочество сочтет нужным назначить. Честь имею, Андрей Воронов».

Я перечитал. Сухо. По-военному. Никаких «смиренно просим» или «уповаем на милость». Я предлагал товар. Лучший товар в мире на данный момент. И я знал это.

Еще неделю назад мы с обозом отправили послание губернатору, о необходимости доставки груза. И вот, фельдъегерь прибыл.

— Степан! — крикнул я.

Дверь отворилась, и вошел мой управляющий. Он тоже выглядел торжественно, понимая важность момента.

— Сургуч готов?

— Так точно, Андрей Петрович.

Я свернул письмо, капнул красным сургучом и с силой прижал свою печатку. Ворон. Мой новый герб, который я сам себе придумал.

Потом я подошел к ящикам. Огладил шершавое, еще пахнущее маслом дерево.

Это была точка невозврата.