Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 6

Проснулся я от того, что кто-то буравил меня взглядом.

Не просто смотрел, а именно сверлил — настойчиво, тяжело, словно пытаясь проделать дырку в черепе. Шея затекла, спину ломило от жестких шкур, а во рту было так сухо, словно я всю ночь жевал опилки пополам с карболкой.

Я разлепил глаза. Надо мной нависало лицо Хонт-Торума. Старик сидел на корточках, положив руки на колени, и наблюдал за моим сном с неподвижностью каменного идола.

— Жива, — каркнул он, едва заметив, что мои зрачки сфокусировались.

Это был не вопрос. Утверждение.

Я резко сел, чувствуя, как хрустят позвонки. Метнулся взглядом к лежанке.

Девушка не спала. Она лежала тихо, укрытая по самый подбородок пушистой рысьей шкурой, и смотрела на меня. Глаза — два темных омута, в которых больше не плескалось безумие лихорадки. Бледная, осунувшаяся, с запавшими щеками, но взгляд был ясный.

Она что-то прошептала, едва шевеля бескровными губами, и попыталась приподнять руку.

— Огненный Шаман, — перевел Хонт-Торум. В его скрипучем голосе прозвучало что-то новое. Благоговение? — Най зовет тебя Огненный Шаман. Она говорит, ты выпустил жар из её тела.

Я потер лицо руками, пытаясь согнать остатки сна. Огненный Шаман. Ну, спасибо, что не «Мясник с ножом». Карьерный рост, однако.

— Я просто врач, отец, — прохрипел я, вставая и расправляя затекшие мышцы. — Жар ушел, потому что мы выпустили гной. Теперь ей нужен покой, питье и чистые повязки.

Хонт-Торум тоже поднялся. Он был ниже меня на голову, но сейчас казалось, что он занимает половину чума. Из тени выступили Игнат и Фома. Игнат держал руку на кобуре, но уже расслабленно, без той нервной дрожи, что была вчера.

— Ты спас кровь рода, — торжественно произнес вождь. — Мои стрелы теперь твои стрелы. Мой чум — твой чум. Говори, чего хочешь.

Он махнул рукой, и двое воинов внесли в чум охапку шкур. Соболя. Черно-бурые лисы. Бобры. Мех струился, переливался в свете очага. Целое состояние по меркам Ирбитской ярмарки. За одну такую связку можно было купить дом в Екатеринбурге.

— Бери, — щедро сказал старик. — Мягкое золото. Много.

Игнат за моей спиной судорожно сглотнул. Я слышал, как алчность скребется в его душе маленькими хищными лапками.

Я покачал головой.

— Нет.

Хонт-Торум нахмурился. Сделал другой знак.

Внесли мешочек из невыделанной кожи. Старик развязал тесемку и высыпал содержимое на ладонь.

Самородки. Крупные, тяжелые, похожие на оплавленные капли солнца. Золото. Настоящее, дикое, немытое золото.

— Желтый камень, — сказал он. — Русские любят желтый камень. Бери. Скажу, где нашел.

Фома едва слышно присвистнул.

Соблазн был велик. С этим золотом я мог бы нанять сотню работников, купить лучшие машины у англичан, откупиться от всех Демидовых мира. Но это было бы потом, не сейчас. Я помнил, зачем пришел. Золотом котлы не натопишь. Золото не заставит воду бежать по трубам и не даст тепла в лазарете, где мерзнут люди.

Я посмотрел вождю прямо в глаза.

— Убери свой желтый камень, Хонт-Торум. И шкуры убери. Мне это не нужно.

В чуме повисла тишина. Вогулы переглядывались. Отказаться от золота и мехов? В их понимании это было безумием. Или наглостью.

— Чего же ты хочешь, Огненный человек? — сузил глаза старик. — Мою дочь?

— Нет, — я усмехнулся. — Пусть выздоравливает и рожает тебе внуков. Мне нужен черный камень.

— Черный? — переспросил он, словно ослышался.

— Тот самый, из-за которого твои люди пустили стрелу в Сеньку. Тот, что лежит на земле и пачкает руки. Тот, который вы не берете, потому что он вам без надобности.

Хонт-Торум смотрел на меня как на умалишенного. Потом перевел взгляд на Фому, требуя перевода, не ослышался ли он. Фома закивал, подтверждая.

Старик фыркнул. Коротко, отрывисто.

— Камень, который горит… — пробормотал он. — Дурной камень. Дым от него едкий. Духам не нравится. Зачем он тебе?

— Чтобы греть своих людей, — ответил я просто. — У меня их много, отец. И зима для нас так же страшна, как и для вас. Ваше дерево горит быстро. Черный камень горит долго. Горячо. Мне нужно много камня.

Вождь помолчал, разглядывая меня, словно диковинную зверушку.

— Ты даешь железо… хорошее железо… соль… жизнь моей дочери… за грязный камень?

— Да. И не только это.

Я шагнул к нему, протягивая руку.

— Слушай меня, Хонт-Торум. Мы заключим сделку. Не на один раз. На долгие зимы. Я буду брать черный камень, который вам не нужен. Взамен я дам тебе топоры из своей стали. Ножи, которые не тупятся. Ткань для твоих женщин — красную, как рябина, синюю, как небо. Иглы. Нитки.

Я сделал паузу.

— И если хворь придет в твои чумы снова… если медведь порвет, или жар нападет на детей… ты пришлешь гонца. И я приду. Или мои люди. И мы будем лечить. Бесплатно.

Глаза старика расширились. Он был мудр. Он понимал, что такое топор, и что такое лекарь, способный вытащить человека с того света. Для выживания рода в тайге это стоило тысячи камней.

— Ты говоришь странные вещи, Огненный Шаман, — медленно произнес он. — Но я вижу правду в твоих глазах. Русские обычно берут всё и не дают ничего. Ты даешь многое за мусор земли.

Он резко выхватил нож из ножен. Игнат дернулся, но я даже не моргнул.

Хонт-Торум полоснул себя по левому запястью. Выступила темная, густая капля крови.

— Дай руку, брат, — приказал он.

Я закатал рукав рубахи. Стальное лезвие обожгло кожу. Боль была острой, но короткой.

Мы соединили запястья. Кровь смешалась с кровью. Теплая, одинаково красная у инженера из будущего и вождя из железного века.

— Кровь на крови, — торжественно провозгласил Хонт-Торум, глядя мне в лицо. — Теперь мы одной стаи. Твои враги — мои враги. Твой голод — мой голод. Бери черный камень. Столько, сколько унесут твои нарты. Весь бери. Земля велика, она еще родит.

Он отпустил мою руку и повернулся к своим воинам. Рявкнул что-то резкое, командное. Те закивали, пряча ухмылки в меха. Им казалось забавным, что могучий шаман сменял горы бесполезной грязи на такие сокровища.

— Идем, — скомандовал старик. — Покажу путь. Не тот, которым вы шли, ломая ноги. Путь ручья. Там снег твердый, ветер выдул. Сани полетят как птицы.

Месторождение оказалось именно таким, как описывал Фома, только еще масштабнее.

Ветер сдул снег с крутого берега замерзшего ручья, обнажив черное, лоснящееся нутро земли. Антрацит выходил на поверхность мощным пластом, словно какой-то гигантский крот взломал земную кору.

Это было не месторождение. Это был склад готового топлива, созданный природой. Не надо бить шурфы, не надо строить крепи. Бери лопату, кирку — и грузи.

Вогулы работали споро, весело. Они смотрели на нас с легкой иронией — мол, дураки эти русские, грызут мерзлую грязь, — но помогали на совесть.

Хонт-Торум лично стоял на возвышении и наблюдал, как мои сани наполняются черным золотом.

Игнат и Фома работали как проклятые, грузя крупные куски в сани, разбивая пласт. Воины вождя подтаскивали глыбы, помогали увязывать рогожу.

Когда трое саней осели почти до самых полозьев под тяжестью антрацита, я дал команду «стоп».

Лошади тревожно фыркали, косясь на груз. Это был предел. Еще пуд — и они не сдвинут этот воз с места, даже по «пути ручья».

— Спасибо, брат, — я подошел к Хонт-Торуму, протягивая руку для прощания. — Ты спас моих людей. Твой огонь будет гореть в моих печах.

Старик крепко сжал мою ладонь. Его рукопожатие было сухим и жестким, как коряга.

— Пусть горит, — кивнул он. — Красная тряпка понравилась моей жене. Соль понравилась мне. Хороший обмен. Приходи еще, Огненный Шаман. Когда нужно — тогда и приходи.

Обратный путь мы проделали в два раза быстрее, чем дорога сюда. Вогульский «путь ручья» действительно оказался чудом логистики: по замерзшему руслу, где ветер вылизал наст до твердости асфальта, сани шли легко, почти не проваливаясь.

Но это все равно была каторга. Мы шли на лыжах рядом с лошадьми, подталкивая сани на подъемах, срывая спины, глотая морозный воздух. Каждый пуд угля давался с боем. Мои мышцы ныли, пот застывал ледяной коркой под одеждой, но внутри горел азарт.

Мы везли не просто уголь. Мы везли жизнь.

Когда мы вывалились из леса к воротам «Лисьего хвоста», солнце уже касалось верхушек елей.

Часовые на вышках закричали, увидев нас. Ворота распахнулись.

Архип встретил нас у самой котельной. Он стоял черный от сажи, злой, уставший, как собака. В глазах читалось отчаяние — я знал, что они сжигали последние крохи, разбирая старые заборы и сараи, лишь бы не остановить давление.

— Андрей Петрович! — гаркнул он, подбегая к головным саням. — Живые! Господи!

Он заглянул в сани.

Увидел черные, маслянистые глыбы, укрытые рогожей.

Схватил кусок. Сжал в огромном кулаке, словно проверяя, не сон ли это.

— Антрацит… — выдохнул он, и голос его дрогнул, дав петуха. — Жирный… Тяжелый…

Он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.

— Дошли… Дошли-таки, черти!

— Грузи, Архип! — сказал я, спрыгивая с саней и чувствуя, как ноги подгибаются от усталости. — В топку его! Дай жару! Пусть машины пожрут настоящего мяса, а не соломы!

Через час труба котельной выплюнула густой, черный клуб дыма. Паровик, до этого вяло сипевший, вдруг загудел басовито, мощно, набирая обороты. Тепло побежало по трубам в лазарет, в бараки, в школу.

Лагерь оживал. Мы выиграли этот раунд.

Вечером, сидя в конторе и грея руки о кружку с кипятком, я смотрел на огонь в печи. Степан, счастливый, подбивал итоги, что-то черкая в своей амбарной книге. Анна спала рядом на лавке, укрытая моим тулупом.

— Семьдесят пудов привезли, Андрей Петрович, — благоговейно сообщил Степан. — На неделю хватит, если экономно. А там можно еще ходку сделать.

Я смотрел на пламя и не улыбался.

Семьдесят пудов. Три воза. Неделя жизни.

А потом — снова в тайгу. Снова рвать жилы лошадям, ломать спины людям, рисковать на морозе.

Это не решение. Это заплатка.

Вогулы дали нам доступ к неисчерпаемому источнику энергии. Угля там — на сто лет вперед. Хватит на домны, на паровозы, на отопление целого города.

Но между нами и этим углем — сорок верст тайги и глубокого снега.

На санях мы промышленность не построим. На лошадиных хребтах индустриализацию не вытянешь.

Я сделал глоток. Вода была горячей, но мысли — холодными и ясными.

— Степан, — тихо сказал я.

— А?

— Сани — это тупик. Мы не навозимся. Нам нужен прорыв.

— Какой прорыв, Андрей Петрович? Дорогу мостить? Так зима…

— Нет, не дорогу. — Я поставил кружку на стол. Звук получился глухим, весомым. — Нам нужно то, что сожрет расстояния. То, что будет нести сотни пудов за раз, не уставая и не требуя овса.

В моей голове уже крутились чертежи. Рельсы. Узкоколейка. Или… для начала… локомобиль на гусеничном ходу? Или канатная дорога?

Я пока не знал, как именно. Но я точно знал одно: эра гужевого транспорта для «Империи Воронова» закончилась сегодня. Мы либо построим транспортную артерию из железа и пара, либо захлебнемся в собственном успехе.

На рассвете ворота лагеря снова распахнулись, выпуская пар изо ртов людей и лошадей.

Я стоял на вышке, плотнее кутаясь в тулуп, и смотрел, как серая змея обоза вползает в белое безмолвие леса. Фома, назначенный старшим, махнул мне рукой, поправляя лямку карабина. За ним тянулись сани — пустые, легкие пока что. Рядом с ними, проваливаясь в снег, шли артельщики. Двадцать крепких мужиков, сменяя друг друга, уходили в ледяной ад.

Это была уже вторая ходка.

«Карусель смерти», — пронеслось в голове.

Моя логистика сейчас напоминала тришкин кафтан. Мы отправляли людей, чтобы привезти уголь. Уголь сгорал, чтобы согреть этих людей и натопить баню, когда они вернутся полуживыми. КПД паровоза, который топит сам себя на ходу. Угля хватало ровно на неделю работы в щадящем режиме. Чтобы жить, а не выживать, обозы должны идти непрерывным потоком. Одна бригада уходит, вторая грузит, третья возвращается.

Челночный бег на сорок верст по пересеченной местности в минус тридцать.

— Долго они так не выдержат, Андрей Петрович, — раздался снизу глухой голос Архипа. Кузнец стоял у подножия лестницы, вытирая промасленной ветошью руки. — Лошади падут. А за ними и мужики сломаются. Не дело это — пуп рвать.

— Знаю, Архип, — я сплюнул вниз. Слюна замерзла, едва коснулась земли. — Знаю. Потому и думаю.

Я спустился. В механическом цеху, превращенном в лабораторию, Раевский колдовал над медными катушками и банками с кислотой — он спешил выполнить мое задание по «государеву заказу». Там пахло будущим: озоном и электричеством. А здесь, на улице, пахло прошлым: навозом и дымом.

Мне нужно было соединить эти два мира. Срочно. «Вчера».

Я заперся в своей конторе, подкинул в печурку остатки драгоценного антрацита — последние крохи из первой партии — и разложил на столе карту.

Сорок вёрст.

Это смешно для двадцать первого века. Полчаса езды на джипе. Двадцать минут на снегоходе.

Для девятнадцатого века, зимой, в тайге — это экспедиция. Это подвиг. Иногда приговор.

Я уставился на извилистую линию, которую начертил карандашом, повторяя маршрут Фомы. Ручей, перевал, снова лес.

— Думай, Воронов, — прошептал я себе под нос, постукивая циркулем по столешнице. — Ты инженер или кто? Ты водил вездеходы по тундре. Ты знаешь, как работает ДВС, гидравлика, пневматика. У тебя есть знания трех столетий. Неужели ты не придумаешь, как перетащить кучу камней из точки А в точку Б?

Варианты начали всплывать в голове, как карты в пасьянсе.

Вариант первый. Классика цивилизации. Железная дорога.

Узкоколейка. «Декавилька». Мечта любого промышленника.

Я закрыл глаза, представляя. Ровные рельсы, уходящие в перспективу. Маленький, юркий паровозик — «кукушка» — тянет за собой вереницу вагонеток. Стучат колеса, дым валит, груз идет тоннами. Красота. Эффективность.

И тут же картинка покрылась трещинами реальности.

Чтобы построить сорок километров полотна, мне нужно вырубить просеку. Выкорчевать пни. В мерзлой земле, которая сейчас тверже гранита. Нужно выровнять насыпь. Нужны тысячи шпал. И, главное, рельсы.

Я посмотрел на свои руки. Металл у нас был. Но катать рельсы? Даже самые примитивные, уголковые или полосовые? Нашей маленькой домны и кустарного прокатного стана не хватит. Мы будем строить эту дорогу год. А уголь нужен сейчас.

Плюс снег. Железную дорогу надо чистить. После каждого снегопада мне придется выгонять всю артель с лопатами, чтобы откопать пути.

— Отпадает, — вслух произнес я, перечеркивая воображаемую линию на карте. — Дорого. Долго. Мы сдохнем от холода раньше, чем забьем последний костыль.

Вариант второй. Канатная дорога.

Идея казалась соблазнительной. Воздушный мост. Плевать на сугробы, плевать на овраги. Вагонетки плывут над лесом, тихо и плавно.

Но двадцать первый век тут же дал мне оплеуху знанием сопромата.

Трос. Где я возьму сорок километров стального троса высокой прочности? Тот пеньковый канат, что вьют в городе, растянется под собственным весом, намокнет, обледенеет и лопнет, убив кого-нибудь. А стальной трос… Я могу попробовать свить его из проволоки, но это адский труд и ненадежное качество.

И опоры. Десятки, сотни опор, которые надо вкопать в мерзлоту, раскрепить, выровнять.

Слишком сложно. Слишком технологично для тайги и кувалды.

— Мимо, — отрезал я.

Оставался третий путь. Путь, который подсказывала мне моя прошлая жизнь.

Я вспомнил Полярный Урал. Вспомнил свой «ТРЭКОЛ». Огромный, на дутых шинах низкого давления, он плыл по снегу, по болоту, переваливался через камни. Он не просил дороги. Он сам был дорогой.

Вездеход.

Самодвижущаяся повозка, которой плевать на наст.

Но у меня нет резины. Нет вулканизации. Я не могу сделать шины низкого давления.

— А что я могу? — я встал и начал мерить шагами тесную комнату. — У меня есть пар. У меня есть железо. У меня есть дерево.

Если я не могу сделать колесо, которое не проваливается, я должен сделать то, что распределяет вес иначе.

Гусеницы?

Я вспомнил ранние трактора. Блинов? Холт? Нет, слишком сложно для нашей кузни. Траки, пальцы, натяжение… В снегу это все забьется, примерзнет и встанет.

А если проще?

Паровой тягач. Локомобиль. Но не тот неуклюжий монстр, что еле ползает по английским полям, а адаптированный под русскую зиму.

Я остановился у окна. Во дворе Архип с подмастерьями чинил ось на одних из саней.

Сани. Полозья.

Что, если скрестить паровоз и сани?

В голове начал складываться пазл.

Передняя часть — на широких, окованных железом лыжах. Управляемая.

Задняя часть — движитель.

Колесо? В глубоком снегу обычное колесо зароется. Чтобы оно гребло, оно должно быть огромным. Или широким, как бочка.

Или…

Я схватил уголек из ведра и прямо на столешнице набросал эскиз.

Рама из швеллера (сделаем). Котел — горизонтальный, жаротрубный (Архип с Раевским осилят, опыт есть). Цилиндры по бокам. Кривошип.

А вместо колес — два огромных барабана. Или гусеница, но простейшая. Деревянные плахи, скрепленные цепями, идущие вокруг направляющих колес. Как конвейерная лента, только с зацепами.

— Эй, Архип! — крикнул я, распахивая окно. Морозный воздух ворвался в натопленную комнату.

Кузнец поднял голову, щурясь от солнца.

— Зайди! Дело есть.

Когда Архип, топча снег валенками, ввалился в контору, я уже лихорадочно дорисовывал схему.

— Смотри, — я ткнул пальцем в угольный рисунок. — Хватит нам лошадей мучить. Железного коня делать будем.

Архип подошел, склонился над столом.

— Эвона как… — протянул он, разглядывая мои каракули. — Самобеглая коляска? Видал я картинки в журнале у Раевского. Только там колеса были. А тут у тебя что?

— Это, Архип, не коляска. Это танк, — вырвалось у меня слово из будущего. — Тьфу ты, тягач. Вездеход. Смотри сюда. Тут лыжа широкая, поворотная. А сзади — гусеница.

— Гу… сеница? — Архип попробовал слово на вкус. — Это как червяк, что ли?

— Вроде того. Цепь возьмем якорную, кованую. На неё плахи дубовые насадим, с шипами стальными. И пустим через два колеса зубчатых. Оно и давить на снег будет широко, не провалится, и грести будет, как зверь когтями.

Архип почесал затылок. В его глазах зажегся тот самый огонек безумного механика, на который я и рассчитывал.

— Котёл наш старый потянет? — спросил он, уже прикидывая в уме узлы.

— Маловат будет. Новый сварим. Нам мощь нужна, Архип. Чтоб он не себя вез, а пять саней с углем за собой тащил. Три сотни пудов играючи!

— Три сотни… — Архип присвистнул. — Это ж какая силища нужна. Цилиндры большими делать придется. И вал ковать… Ох, Андрей Петрович, задал ты мысль.

— Сделаем? — я посмотрел ему в глаза. — За две недели? Если все силы бросим?

— За две недели… — он прищурился, глядя на чертеж. — Если Раевский с расчетами подсобит, чтоб котел не рванул… И если мужиков с других работ снять… Сделаем. Куда денемся?

Это был риск. Создать сложную машину в условиях тайги, на коленке — авантюра чистой воды. Но если этот «паровой зверь» поедет, он не просто привезет уголь. Он изменит здесь всё. Он сожрет расстояния. Он сделает нас независимыми от капризов погоды и лошадиных сил.

— Мы не будем строить дорогу, — прошептал я, глядя на пустую карту. — Мы построим то, чему дорога не нужна.

Архип ушел к Раевскому обсуждать мою идею, а я снова кинул взгляд на окно, за которым скрылся обоз Фомы.

«Держитесь, мужики, — мысленно послал я им сигнал. — Потерпите немного. Скоро вам на смену придет железо».