Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 20

Очередной визит в кабинет Демидова отличался от предыдущего кардинально. Если в прошлый раз я входил туда как завоеватель, пинком открывающий ворота вражеской крепости, то сегодня я чувствовал себя… ну, скажем, кризис-менеджером, которого пригласили в сумасшедший дом, чтобы объяснить пациентам, почему нельзя есть штукатурку.

Павел Николаевич сидел за своим огромным столом, как свергнутый монарх в изгнании. Сюртук на нем был безупречен, но лицо — серое, с желтизной, как старый пергамент. Он смотрел на меня не с ненавистью, а с какой-то обреченной усталостью человека, которого заставляют пить горькое лекарство.

Я не стал садиться. Я расхаживал по кабинету, раскладывая на всех доступных поверхностях — столе, приставном столике, даже на подоконнике — свои схемы.

— Итак, Павел Николаевич, — начал я, останавливаясь напротив него и опираясь кулаками о столешницу. — Мы закончили лирику. Приступаем к физике. Я изучил ваши книги. Всю эту вашу… «библию металлургов».

Демидов дернулся, словно от удара током.

— Не смей, — прохрипел он. — Это наследие…

— Это сборник рецептов для самоубийц, — жестко перебил я. — Я не буду ходить вокруг да около, времени нет ни у меня, ни у твоих домен. Давай по пунктам.

Я ткнул пальцем в первый лист, где была схематично (но понятно для идиота) нарисована домна в разрезе.

— Пункт первый. Дутье. Ваши меха — это прошлый век. В прямом смысле. Кожа сохнет, трескается и дает утечки. Давление скачет, как пульс у чахоточного. Печь «дышит» неровно, зоны горения гуляют вверх-вниз по шахте. Итог — «козлы», непроплав, дикий перерасход угля.

Демидов скривился, как будто я заставил его жевать лимон.

— Мои деды так лили! — выдавил он свой коронный аргумент. — И отцы так лили! И железо наше гремело на всю Европу!

— Гремело, — согласился я. — Пока Европа лила в ямах. А теперь они ставят паровые машины. Я предлагаю выкинуть ваши меха к чертям собачьим. Ставим центробежные нагнетатели. Турбины, Павел Николаевич. Ровный, мощный поток воздуха. Давление постоянное. Температура в горне поднимется градусов на двести минимум. Это даст более жидкий шлак и лучшее отделение металла.

— Турбины… — он выплюнул это слово, как ругательство. — Машины ломаются. А кожа — она живая.

— Кожа гниет, — отрезал я. — А железо работает. Дальше. Шихта.

Я перевернул следующий лист.

— Вы сыпите руду как бог на душу положит. «Тележка того, тележка сего». Вы хоть раз делали химический анализ? Знаете, сколько у вас там кремнезема? Сколько серы?

— Мастера на глаз видят! — взвился Демидов. — По цвету искры! По излому камня!

— Мастера твои видят фигу, — я был безжалостен. — Глаз замыливается. А вечером, после штофа водки, глаз вообще видит двойню. Мы вводим весовой контроль. Строгий. Каждая тележка — через весы. И дробим. Ты кидаешь в печь булыжники размером с голову, они не успевают прогреться и восстановиться. Половина железа уходит в шлак. Будем дробить до грецкого ореха.

Демидов схватился за голову, как будто я предлагал ему сплясать канкан на могиле прадеда.

— Дробить… Это ж сколько людей надо! С молотами!

— Паровые дробилки, Павел Николаевич, — я постучал себя по лбу. — Мы в девятнадцатом веке, а не в каменном. Я дам чертежи. Архип с твоими мастерами соберут.

— И самое главное, — я выложил на стол свой козырь. Козырь был черным, блестящим и пачкал руки. Кусок угля, который я прихватил с собой. Тот самый, от вогулов.

— Топливо. Вы жжете лес. Миллионы кубометров леса. Это дорого, это долго, и это… преступно. Уголь древесный хрупок, в высокой домне он крошится в пыль под весом шихты, забивает проходы газам. Печь задыхается.

Демидов посмотрел на черный камень с брезгливостью.

— Каменный уголь? В домну? Ты спятил, Воронов. Он же с серой! Он испортит чугун, он сделает его ломким, как стекло! Англичане пробовали — вышло дерьмо.

— Англичане научились коксовать, — парировал я. — Выжигать серу и летучие вещества. Получается кокс. Твердый и пористый. Он держит вес столба шихты в двадцать метров высотой! Мы можем строить домны в два раза выше ваших! А этот уголь… — я подбросил кусок на ладони, — этот уголь уникальный. Антрацит, почти чистый углерод. Серы минимум. Вогулы показали месторождение. Мы уже его возим.

— Вогулы… — Демидов побледнел. — Ты связался с дикарями? С язычниками?

— Дикари оказались умнее твоих приказчиков, Павел Николаевич! Они знают цену камню.

Я подошел к карте на стене и провел пальцем жирную линию.

— Логистика. Сейчас ты возишь руду на лошадях по грязи. Полгода — распутица, заводы стоят. Я предлагаю другое решение. Не рельсы. От этого сам отказался — слишком уж долго и затратно колейку делать… паровой вездеход. Пока паровой, а там посмотрим.

Демидов молчал. Он сидел, ссутулившись, как старик. Весь его аристократический лоск слетел, оставив голую, испуганную суть человека, который понимает, что его мир рушится.

— Ты хочешь перестроить всё… — прошептал он. — Камня на камне не оставить.

— Я хочу, чтобы ты перестал топить небо ассигнациями, — я сел напротив и посмотрел ему прямо в глаза. — Слушай меня, Павел. Твои «традиции» — это кандалы. Они тянут тебя на дно. То, что я предлагаю, — это спасательный круг. Да, он жесткий. Да, он из железа и пара. Но он держит на плаву.

Он поднял на меня взгляд, полный мучений.

— Но если мы всё изменим… если мы откажемся от того, как делали деды… что останется от Демидовых? Мы станем просто… придатком к твоим машинам?

— Вы останетесь хозяевами, — соврал я. Или не соврал. — Но хозяевами умными. Которые управляют процессом, а не молятся, чтобы горн не погас.

Тишина в кабинете сгущалась, как кисель. Демидов сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Казалось, он сейчас либо взорвется, либо рассыпется в прах от злобы.

— Ты считаешь копейки, как уличный лавочник, — процедил он наконец, и в его голосе звенело ледяное презрение. — Ты тычешь мне в нос своими графиками и весами, словно это имеет значение перед лицом Истории. Ты, безродный пёс, пытаешься учить меня управлять колоссом, который стоял здесь, когда твои предки еще в лаптях навоз месили.

Он рывком поднялся на ноги. Сюртук натянулся на груди. Лицо пошло красными пятнами. Лев решил рыкнуть напоследок.

— Мой опыт! — гаркнул он, ударив ладонью по столу, но звук вышел глухой и ватный. — Моё чутьё! Ты не понимаешь масштаба. Ты видишь уголь, а я вижу Империю! Ты видишь шлак, а я вижу славу рода! Убирайся вон со своими турбинами!

Я даже не пошевелился. Сидел в кресле, и смотрел на него, как психиатр на буйного пациента. Его крик разбивался о мое спокойствие.

— Слава рода, говоришь? — тихо переспросил я. — Павел Николаевич, давай отбросим лирику. Твоя «слава» сейчас стоит ровно столько, сколько за неё дадут старьевщики.

Я взял со стола лист бумаги, на котором только что набросал примерный расчет потерь, и поднял его перед собой.

— Вот твоя Империя, — я щелкнул пальцем по бумаге. — В цифрах. Без пафоса. Ты сжигаешь лишних тридцать пудов угля на каждую тонну чугуна. Тридцать пудов! Каждый день и каждый час. Знаешь, сколько это в ассигнациях?

Демидов молчал, тяжело дыша.

— Я посчитал, пока ты тут упражнялся в крике, — продолжил я безжалостно. — Ты выбрасываешь в трубу пятьсот рублей в день. Только на угле. А брак? Твои «мастера с 'чутьём» портят каждую четвертую отливку. Трещины, раковины, непровар. Это еще тысяча. Каждый божий день, Павел Николаевич, ты берешь полторы тысячи рублей, сворачиваешь их в трубочку и… сжигаешь.

Я наклонился вперед, глядя ему прямо в переносицу.

— Ты костер из денег развел, чтобы согреть свое эго. И самое страшное — это не твои деньги. Это деньги твоих кредиторов. И, к сожалению, это наследство Анны.

Упоминание Анны заставило его дернуться.

— Не смей приплетать её…

— Смею, — перебил я, и в моем голосе лязгнула сталь. — Потому что теперь мы, к моему огромному сожалению, в одной лодке. И если твой корабль пойдет ко дну, воронкой затянет и нас. Мне не нужны твои заводы ради власти. У меня своей власти хватает — вон, грамота в кармане греет. Мне нужны твои заводы рабочими. Эффективными.

Я встал и подошел к окну. За стеклом серый город жил своей жизнью, не подозревая, что судьба градообразующих предприятий висит на волоске.

— У тебя есть два пути, дядя, — я повернулся к нему. — Первый: ты затыкаешь свою гордыню куда подальше. Мы ставим турбины. Мы вводим химлабораторию. Мы делаем из твоей богадельни лучший металлургический комплекс в Европе. Англичане будут в очередь стоять за нашей сталью. Ты останешься в истории как реформатор, как гений, который шагнул в новый век.

Я сделал паузу.

— Второй путь: ты продолжаешь молиться на «чутьё» и «дедовские заветы». Через полгода банк забирает Нижний Тагил. Через год Невьянск. Ты становишься банкротом. Посмешищем. Стариком в штопаном халате, который рассказывает санитарам, какой он был великий.

Демидов рухнул обратно в кресло. Весь воздух вышел из него. Он выглядел маленьким и сморщенным.

— Ты не понимаешь… — пробормотал он, глядя в стол. — Деньги… это проблема временная. Я найду перезаклад…

— Не найдешь, — мягко сказал я.

Это был момент для контрольного выстрела.

Я сунул руку во внутренний карман сюртука. Нет, на этот раз там не было векселя на убийство. Там лежал маленький, невзрачный блокнот, в который Степан, мой гений промышленного шпионажа и бюрократии, заносил самые интересные находки.

— Я знаю про Шайтанский завод, Павел Николаевич.

Демидов замер. Его глаза расширились, став похожими на два блюдца с мутным чаем.

— Откуда…

— Не важно, откуда. Важно — что. Зеленое сукно, карты, полночь, такие же игроки, как и ты. Клуб Английского собрания в Москве, три месяца назад. Ты играл с князем… как его, — я стал перелистывать страницу, но Демидов лишь махнул рукой. Я поднял голову, продолжая. — И тебе не шла карта. Совсем не шла.

Лицо Демидова стало цвета несвежей извести. Губы его затряслись. Это была тайна, которую он хранил даже от своего духовника. Тайна, способная разрушить его репутацию окончательно и бесповоротно. Проиграть завод в карты — это не просто разорение. Это позор, после которого офицеры стреляются.

— Ты поставил на кон закладную, — я говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово падало в тишине кабинета, как камень в колодец. — На Шайтанский завод. И ты проиграл. Фактически, этот завод тебе уже не принадлежит. Ты просто тянешь время, умоляя князя об отсрочке, надеясь отыграться или найти чудо.

— Молчи… — просипел он. — Христа ради, молчи…

— Чуда не будет, — продолжил я, игнорируя его мольбу. — Князь ждет до Пасхи. А потом он предъявит права. И тогда домино посыпется. Кредиторы, узнав, что ты проигрываешь активы в вист, разорвут тебя на куски за неделю. Опись имущества, долговая яма и позор на всю Россию.

Я подошел к столу и навис над ним.

— Ты в капкане, Павел. И твоя нога уже хрустит. Единственный, кто может тебя вытащить — это я. С моими технологиями, с моими деньгами от «зимней промывки», с моим влиянием при дворе. Я могу выкупить твой долг. Тихо. Без шума. Но только если ты перестанешь строить из себя обиженного монарха и начнешь работать.

Он поднял на меня взгляд. В нем была смесь ужаса и какой-то жалкой надежды.

— Ты… ты выкупишь?

— Может быть. Если увижу, что ты готов меняться.

Я выпрямился, одергивая сюртук.

— У тебя неделя, Павел Николаевич. Ровно семь дней. Думай. Смотри на свои дымящие трубы и думай. Если через неделю я не увижу приказа о начале модернизации и допуска моих инженеров во все цеха…

Я наклонился к его уху.

— … Я напишу Николаю Павловичу. И не про технологии. Я напишу про то, как бездарно разбазаривается стратегический ресурс Империи. И про карты напишу. И про долги. Я удушу тебя, Павел. Не руками — бумагой. Я завалю суды исками от имени Анны, я обрушу твой кредит доверия до нуля. Ты закончишь жизнь в богадельне, а твои заводы всё равно достанутся мне. Только уже как трофей, а не как партнерское наследие.

Я развернулся и пошел к двери. У порога я остановился, но не обернулся.

— Семь дней, Демидов. Время пошло.

Ровно в полдень седьмого дня, на горизонте показался кортеж.

Я стоял на крыльце конторы, допивая остывший чай, и наблюдал. Игнат, расположившийся рядом и точивший огромный нож о брусок (чисто для антуража, конечно), хмыкнул в усы.

— Едут, Андрей Петрович. Пунктуальные, чтоб их. Как на собственные похороны.

— А это они и есть, Игнат, — отозвался я, ставя кружку на перила. — Похороны их амбиций.

Кортеж Демидова впечатлял. Три кареты. Не легкие дорожные брички, а тяжелые, основательные возки, запряженные четверками лошадей. Лакированные бока, гербы на дверцах, кучера в ливреях, которые уже успели забрызгаться грязью по самые уши. Они смотрелись здесь, среди тайги, угольных куч и дымящих труб, так же неуместно, как балерина в забое.

Первая карета остановилась, и лакей (бедолага, спрыгнул прямо в жирную, чавкающую лужу) распахнул дверцу.

Сначала показалась трость с набалдашником из слоновой кости. Потом блестящий сапог. И, наконец, сам Павел Николаевич Демидов.

Он выглядел… собранным. Передо мной стоял Хозяин. Одет с иголочки, лицо каменное, взгляд цепкий, колючий. Он приехал не сдаваться, а искать пятна на солнце, чтобы ткнуть меня носом в любую мелочь и сказать: «Ага! Я же говорил! Твои игрушки — пшик!».

Следом из двух других карет выгрузился «десант».

Три старика.

Я чуть не присвистнул. Это были не просто мастера. Это были, мать их, патриархи. Хранители Скреп.

Первый — кряжистый, широкий, как дубовый пень, с бородой, в которой можно было спрятать пару контрабандистов. Он смотрел на мои постройки так, словно увидел Содом и Гоморру в одном флаконе.

Второй — сухой, жилистый, с длинным носом и бегающими глазками. Этот напоминал старого бухгалтера, который знает, где украдена каждая копейка, потому что сам её и украл.

Третий был самым колоритным. Высокий, сгорбленный, с лицом фанатика-старовера, готового сжечь себя в срубе, лишь бы не креститься тремя перстами. В руках он сжимал шапку так, будто хотел её задушить.

— Андрей Петрович, — кивнул Демидов, подходя к крыльцу. Тон сухой, официальный. Никаких «племянничков».

— Павел Николаевич, — я спустился на одну ступеньку, но руку жать не спешил. — Вижу, вы привезли тяжелую артиллерию.

Демидов обернулся к своей свите.

— Знакомься. Илья Кузьмич, главный мастер Невьянского завода. Савва Лукич, хранитель рецептур Нижнего Тагила. И Прокопий Федорович… он отвечает за прокат уже сорок лет.

«Старая гвардия», — подумал я. Люди, которые молятся на цвет пламени и плюют в тигель на удачу.

— Рад видеть, — соврал я. — Надеюсь, господа не очень растряслись в дороге? У нас тут, знаете ли, не Невский проспект. У нас тут производство.

Илья Кузьмич, тот, что похож на пень, сплюнул в сторону.

— Производство… — прогудел он басом, от которого завибрировали стекла в конторе. — Дым да срам. Железо тишину любит. А у тебя грохот, как в преисподней.

— Железо любит жар и точный расчет, отец, — парировал я. — А тишина хороша на кладбище. Прошу.

Я широким жестом пригласил их на территорию.

Это была моя сцена. Мой театр. И актеры уже знали свои роли.

Первое, что бросалось в глаза — идеальный порядок. Никакого мусора. Инструмент сложен, дорожки (гати, проложенные досками) чисты.

— Чистенько… — процедил Савва Лукич, тот, что сухой. — Небось, к приезду мели? На показуху?

— У нас так всегда, — спокойно ответил я. — Грязь под ногами — грязь в голове. А грязь в голове — брак в литье.

В этот момент ожила радиорубка. Через открытое окно было слышно, как трещит разрядник.

ТРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!

Старики вздрогнули и перекрестились. Прокопий Федорович побледнел.

— Свят-свят! Что за бесовщина?

— Связь, — бросил я.

Из рубки высунулась голова Аньки.

— Андрей Петрович! С «Змеиного» передают! Помпа номер два вышла на режим. Давление в котле шесть атмосфер, подача воды стабильная. Просят добро на увеличение выборки грунта.

Я достал карманные часы. Щелкнул крышкой.

— Передай: добро. И пусть там посмотрят сальники. Прокладка новая, может травить.

— Есть! — Аня исчезла, и снова затрещала искра.

Демидов смотрел на меня, прищурившись. Он понимал. Он слышал про это когда приезжал Опперман. А вот его «гвардия» была в шоке.

— Это ж как? — прошептал Илья Кузьмич. — «Змеиный» — это ж семь верст лесом… Ты что, голос туда послал?

— Мысль, Илья Кузьмич. Я послал туда мысль. Быстрее, чем летит пуля. Пока вы шлете гонца с запиской, и он пьет чай на полдороге, я уже знаю, сколько угля сожгли и сколько руды подняли. Это называется управление.

Мы двинулись дальше. К сердцу прииска. К насосной станции.

Там ритмично, с тяжелым уханьем работала паровая машина. Огромный маховик крутился, блестя смазкой. Шатуны ходили туда-сюда с гипнотической точностью. Вода из шахты лилась широким, мощным потоком в отводной желоб.

Рабочие вокруг машины не суетились. Они делали свое дело спокойно и размеренно. Парень в чистой рубахе ходил с масленкой, смазывая узлы. Никто не орал, не матерился, не бил лошадей.

— Машина… — Прокопий Федорович подошел ближе, глядя на маховик с суеверным ужасом. — Бездушная железяка. Она ж не чувствует. Руда — она живая. Ей руки нужны, тепло человеческое. А тут… пар да поршни. Мертвое оно.

— Мертвое? — я усмехнулся. — Подойди, отец. Положи руку на цилиндр. Только не обожгись.

Он опасливо протянул руку, коснулся теплого металла кожуха. Вибрация машины передалась ему.

— Эта «мертвая» железяка, Прокопий Федорович, делает работу за пятьдесят твоих мужиков с ведрами. Она не устает. Не пьет. Не просит выходных. И она дает мне сухую шахту на глубине, где твои «живые» руки уже коченеют от ледяной воды.

Демидов молчал. Он смотрел на манометр. На стрелку, которая стояла как влитая. Он понимал: это стабильность. То, чего у него не было.

— А теперь — главное блюдо, — сказал я.

В этот момент земля дрогнула.

Из-за поворота, со стороны лесосеки, показался «Ерофеич».

Мой любимый монстр. Угловатый, страшный, обшитый клепаными листами, похожий на броненосец, который заблудился и выполз на сушу. Из трубы валил густой черный дым. Гусеницы с лязгом и хрустом перемалывали весеннюю грязь, оставляя за собой ровную колею, в которой можно было хоронить надежды конкурентов.

Но главное было не в самом вездеходе. Главное было в том, что он тащил.

На прицепе, на огромных волокушах, лежала гора бревен. Стволов двадцать вековых елей. Груз, который потребовал бы десятка подвод и взмыленных, падающих от натуги лошадей.

«Ерофеич» тащил их играючи. Он рычал, пыхтел паром, но пёр вперед с неумолимостью ледника.

Фома сидел на верхотуре, за рычагами, с видом императора Вселенной. Увидев нас, он дернул шнур гудка.

ТУУУУУУ-У-У!!!

Рев парового свистка перекрыл все звуки тайги. Вороны с карканьем взлетели с елей.

Лошади в кортеже Демидова, стоявшие у ворот, забились в упряжи, храпя и кося налитыми кровью глазами. Кучера повисли на вожжах, матерясь на чем свет стоит, пытаясь удержать обезумевших животных.

А «Ерофеич» просто прополз мимо нас, обдав волной жара.

Старики стояли, открыв рты. Савва Лукич крестился мелкими, частыми движениями. Илья Кузьмич теребил бороду так, что казалось, сейчас вырвет клок.

— Господи Иисусе… — прошептал он. — Антихристов конь.

— Это не Антихрист, Илья Кузьмич, — я подошел к ним вплотную, перекрикивая удаляющийся лязг гусениц. — Это двадцать пять паровых лошадей в одной упряжке. Которые едят уголь, а не овес. И которые не сдохнут от надрыва.

Я повернулся к Демидову. Он стоял бледный, но его глаза горели. Он не смотрел на «Ерофеича» как на чудо. Он смотрел на него как купец. Он считал. Кубики леса. Время доставки.

— Ну что, Павел Николаевич? — спросил я тихо, когда грохот немного стих. — Будем дальше книги прадедов листать и искать «душу металла»? Или признаем, что мир изменился?

Демидов медленно перевел взгляд на меня.

— Это… убедительно, — выдавил он. — Но железо… Качество самого железа. Машина может возить бревна. Но варить сталь? Сталь требует чутья!

Я кивнул Игнату. Тот поднес мне образец. Небольшой брусок стали, который мы отлили вчера. Тигельная. С добавкой марганца, который Фома аккурат две недели назад нашел недалеко от места добычи угля. Шлифованная с одной стороны до зеркального блеска.

Я протянул его Илье Кузьмичу. Старому мастеру.

— Держи, отец. Глянь.

Он взял брусок недоверчиво, как змею. Повертел в руках. Тяжелый. Холодный. Он достал из кармана маленький напильник и с силой, с визгом, провел по грани.

Напильник скользнул, едва оставив царапину.

Старик замер. Он провел пальцем по следу. Поднес брусок к глазам, ловя свет на изломе (я специально дал кусок с отколотым краем, чтобы была видна структура).

Зерно было мелким и равномерным.

— Как? — хрипло спросил он, поднимая на меня глаза, полные растерянности и, где-то в глубине, профессионального восхищения. — Как ты так сварил? В горне? Не может быть… Оно ж звенит! Оно чистое, как слеза!

— А это, Илья Кузьмич, химия, — улыбнулся я. — И точный контроль температуры. Никакого «ока в гневе». Градус в градус. Грамм в грамм.

Я повернулся к Демидову.

— Твои мастера приехали искать, к чему придраться. Пусть ищут. Пусть пройдут по цехам. Пусть посмотрят на вагранку. Пусть посмотрят на весы. Но я тебе скажу одно, Павел. Ты привез прошлое, чтобы проинспектировать будущее. И прошлое только что сломало об него зубы. Вместе с напильником.

Демидов молчал. Он смотрел на своих мастеров. На Илью Кузьмича, который все еще баюкал брусок стали, как драгоценность. На Савву Лукича, который нюхал воздух, где пахло не навозом, а углем и деньгами.

Он понимал. Он проиграл этот раунд еще до того, как выехал из ворот своего особняка.

— Показывай, — глухо сказал Демидов, и в его голосе больше не было хозяйской спеси. Была деловая хватка человека, который понимает, что если не запрыгнуть на этот паровоз (или вездеход) сейчас, то он переедет его и даже не заметит. — Показывай всё, Воронов. Как ты это делаешь.

— С удовольствием, — я жестом пригласил их следовать за мной. — Добро пожаловать, господа.