Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 16

Дорога назад не казалась долгой. Она летела под полозья саней, смазанная адреналином и тем пьянящим чувством абсолютной, безраздельной победы, которое бывает только раз в жизни. Мы не просто вернулись из логова зверя живыми. Мы вырвали у него клыки и заставили этими клыками расписаться в собственной капитуляции.

Аня дремала, положив голову мне на плечо. Её лицо, освещаемое луной и редкими всполохами наших факелов, казалось безмятежным, но рука, обтянутая тонкой перчаткой, всё ещё крепко сжимала мой рукав. Словно боялась, что если отпустит — я исчезну, растаю, как морок, и она снова окажется в золотой клетке дядюшкиного особняка.

Но я был реален. И холодный ветер, бивший в лицо, был тоже реален. И тяжесть трофейного векселя во внутреннем кармане грела лучше любой печки.

— Подъезжаем, Андрей Петрович! — гаркнул Игнат с козел, оборачиваясь. Его усы были покрыты инеем, но глаза смеялись. — С «Глаза», поди, уже отстучали весточку. Небось, встречают как генералов после взятия Парижа.

Я усмехнулся. Наверняка, дежуривший отбарабанил морзянкой на все посты ещё час назад: «Барин едет! С невестой! Живой и с победой!». В нашей тайге новости распространяются быстрее, чем тиф, а уж хорошие новости — и подавно.

За поворотом открылся вид на распадок.

И сердце у меня дрогнуло. Не от страха, нет. От гордости.

Наш лагерь, мой «Лисий хвост», сиял огнями. Это были не тусклые лучины. Это было море факелов, костров и фонарей. Дым от «Ерофеича», стоявшего посреди двора, подсвечивался снизу багровым заревом, создавая впечатление, что мы въезжаем в кузницу богов.

Ворота были распахнуты настежь. Часовые на вышках не кричали «Стой, кто идет!», они палили в воздух из ружей, салютуя нашему кортежу.

— Просыпайся, спящая красавица, — шепнул я Ане, слегка касаясь губами её виска. — Мы дома.

Она встрепенулась, заморгала, сгоняя сон, и тут же выпрямилась, увидев огни.

— Боже мой… — выдохнула она. — Андрей, они все вышли?

— Все до единого.

Сани влетели во двор под оглушительный рев.

— УРА-А-А-А!!!

Это было не то канцелярское «ура», что звучало в особняке Демидова. Это был рёв двух сотен глоток, в котором смешались облегчение, радость и какая-то дикая, первобытная сила. Люди орали так, что с елей осыпался снег. Шапки летели вверх, мелькали варежки, кто-то бил в пустые бочки, создавая ритм, похожий на боевой марш.

Сани остановились в центре круга, прямо у гусениц «Ерофеича». Наш железный монстр тихонько попыхивал паром, словно тоже приветствуя хозяев.

Я спрыгнул на снег первым. Ноги немного затекли, но я этого не почувствовал. Я подал руку Ане.

Когда она встала на утоптанный наст, гул немного стих, сменившись восхищенным шепотком. Она выглядела… контрастно. В своём дорожном, но всё же дворянском наряде, на фоне черных от угля срубов и грубых мужицких тулупов, она казалась инопланетянкой. Но не чужой.

— Ну, Андрей Петрович… — прогудел Архип, шагая вперёд и протягивая свою лопатообразную ладонь. — Напугали вы нас. Думали, всё, съест вас Демидов с потрохами. Но с «Глаза» как отбили, что возвращаетесь да еще и с благословением… мы тут чуть ваш медицинский запас спирта на радостях не распечатали!

— Спирт не трожь, — рассмеялся я, пожимая его руку. — А вот кое-что другое сегодня откроем.

Я оглядел толпу. Лица. Усталые, обветренные, но сейчас — открытые и светлые. Федька, которого я когда-то лечил. Семён, ставший бригадиром. Женщины, кутающиеся в шали. Они ждали слов. Им нужно было подтверждение.

— Аня, — я повернулся к ней. — Прошу на сцену.

Я кивнул на «Ерофеича». Не было трибуны лучше, чем этот символ нашей борьбы.

Я подхватил её за талию и легко, словно пушинку, подсадил на площадку управления. Забрался следом. Мы возвышались над морем голов на полтора метра, стоя на броне нашего детища. Металл под ногами был теплым — котел еще не остыл.

Шум мгновенно стих. Только треск костров да сипение клапана.

Я снял шапку, несмотря на мороз. Ветер взъерошил волосы, но мне было жарко.

— Братцы! — мой голос, усиленный эхом распадка, полетел над головами. — Артель!

Я сделал паузу, встречаясь глазами с каждым.

— Долго говорить не буду. Мы были в городе. Были у самого Хозяина Горы. И знаете что?

Толпа подалась вперед, затаив дыхание.

— Он подписал всё! — я выхватил из кармана сложенную бумагу и потряс ею над головой. — Войны больше нет! Никто не тронет нас, никто не перекроет кислород! Уголь — наш, железо — наше, земля — наша! Мы победили не силой оружия, а силой правды! Демидов согнулся!

Взрыв крика был таким, что я на секунду оглох. Но я поднял руку, требуя тишины. Самое главное было впереди.

Я повернулся к Анне. Она стояла рядом, прямая, гордая, и смотрела на меня с такой нежностью, что у меня перехватило горло. В её глазах отражались огни факелов, и в этих искрах я видел своё будущее. Там не было страха. Там была вера. Абсолютная, безусловная вера в меня, в нас, в это безумное предприятие посреди снегов.

Я взял её руку. Снял перчатку. Её пальцы были теплыми.

— Но есть новость поважнее, — сказал я уже тише, но в такой тишине меня слышал каждый, даже на задних рядах. — Вы знаете эту женщину. Вы видели её в цеху, перемазанную сажей. Вы видели, как она рассчитывала мосты и лезла под паровой котел. Она — не просто барышня из города. Она — часть нашего механизма. Часть сердца этой артели.

По толпе прошел одобрительный гул. Архип кивал, как китайский болванчик.

— Сегодня я забрал её у прошлого, — продолжил я, сжимая её пальцы. — И она согласилась стать моим будущим. Официально, перед Богом и людьми, объявляю: Анна Сергеевна Демидова теперь моя невеста! И хозяйка здесь — наравне со мной!

На секунду повисла пауза — люди осмысливали услышанное. А потом началось столпотворение.

Женщины заголосили, утирая слезы умиления. Мужики орали «Горько!» и «Совет да любовь!». Шапки снова полетели в воздух. Кто-то пальнул из ружья.

Я смотрел на Аню. Она улыбалась, и по её щекам текли слезы, но она даже не пыталась их вытирать.

— Ты сумасшедший, Воронов, — прошептала она, но я прочитал это по губам. — Какой же ты сумасшедший…

— Я твой сумасшедший, — ответил я.

Я притянул её к себе. Здесь, на глазах у двух сотен людей, на крыше парового монстра, пахнущего углем и маслом, я поцеловал её. Не целомудренно, а крепко, по-настоящему, вкладывая в этот поцелуй всё, что мы пережили. Страх смерти, холод ночевок, жар вагранки, свист пуль и конечно же то, что я чувствовал к ней.

Толпа бесновалась. Для них это был не просто брак начальства. Это был знак. Символ того, что жизнь продолжается. Что после зимы приходит весна и любовь. Что можно сломать хребет даже Демидову, если рядом правильная женщина и верные друзья.

Я оторвался от её губ, чувствуя, как кружится голова. Повернулся к народу.

— А теперь слушай мой приказ! — гаркнул я, стараясь перекричать овации. — Степан!

— Я здесь, Андрей Петрович! — пискнул писарь, подпрыгивая в первом ряду.

— Открывай склады! Выкатывай бочки! Сегодня никто не работает! Мясо на вертела! Водку — на столы! Гуляем, братцы! За победу! За нас! За новую жизнь!

Рёв толпы стал оглушительным. Люди смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Напряжение последних недель, страх блокады, ожидание нападения — всё это уходило, растворялось в морозном воздухе вместе с паром от нашего дыхания.

Я посмотрел на Анну. Она смотрела на меня, и в её взгляде я читал: «Мы справимся. Что бы ни было дальше — мы справимся».

Я сжал её руку крепче. Теперь я отвечал не только за эти сотни душ внизу. Я отвечал за неё. За эту хрупкую женщину со стальным стержнем внутри, которая поставила на меня всё.

И я знал: я разобьюсь в лепешку, я переверну этот век вверх дном, я построю здесь хоть космодром, но она никогда не пожалеет о том, что вложила свою руку в мою ладонь на этой ледяной броне.

Гулянка выплеснулась на улицу, как перебродившая брага из бочки. Лагерь гудел, трясся и пел на два голоса.

С одной стороны басил Архип, затягивая какую-то протяжную, как вой метели, кузнечную песню, подыгрывая себе ударами пустой кружкой по столу. С другой — звенел заливистый, пьяный смех Ваньки и молодёжи, которые устроили шуточную борьбу на снегу, пытаясь завалить друг друга в сугроб.

Я сидел во главе длиннющего стола, сбитого из свежеструганых досок, и чувствовал себя патриархом. Или нет, скорее — капитаном пиратского судна, которое только что взяло на абордаж целый испанский галеон с золотом. В руках у меня была кружка подогретого вина со специями — местный глинтвейн, рецепт которого я, каюсь, подсказал Степану ещё месяц назад. Теперь это варево шло на ура, размораживая даже самые суровые души.

В воздухе висел запах жареного мяса — оно шипело на вертелах, истекая жиром в угли, пахло дымом, хвоей и тем особенным запахом, который бывает только у большой, сытой и счастливой толпы. Запах безопасности.

— Андрей Петрович! — ко мне подкатился Степан. Теперь это был не тот трясущийся алкаш-писарь, которого я нашел в начале своего пути. Сейчас это был вальяжный, слегка раскрасневшийся от вина управляющий. На нем был новый, добротный кафтан, а борода была расчесана так аккуратно, что хоть сейчас на портрет.

— Чего тебе, бюрократическая твоя душа? — лениво спросил я, сидя на самодельном троне, укрытым медвежьей шкурой.

— Докладаю! — Степан икнул, прикрыл рот ладонью и виновато улыбнулся. — Докладываю, то есть. По вашему приказу, Андрей Петрович, тепляки новые поставили. Аккурат там, где летом Михей жилу щупал. Думали — пустое, а там… Мать честная! Золото как из рога изобилия прёт! Песок жирный, тяжёлый. Промываем тёплой водой через гравитационку — выход такой, что я в ведомость писать боюсь, вдруг цифры не влезут!

Он хихикнул, довольный собственной шуткой.

— Молодец, — кивнул я. — Людей не загоняй только. Пусть сменами ходят.

— Обижаете, Андрей Петрович! — Степан всплеснул руками. — Всё по науке, как вы учили. График, пересменка, горячее питание. И вот что ещё… Я тут вожжи-то отпустил малёк. Контроль ослабил. Ну, думаю, попробую проверить. Люди ведь расслабятся и начнут по карманам тырить… А хрен там!

Он выпучил глаза, словно сам не верил в то, что говорит.

— Не воруют, Петрович! Представляешь? Привыкли к дисциплине. Поняли, что честно работать выгоднее, чем потом с волчьим билетом в тайге замерзать. Золото на весы кладут — грамм в грамм. Сами друг за другом смотрят. Артель, одно слово!

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тёплая волна. Не от вина. От осознания того, что всё было не зря. Мы перековали людей. Из забитого, вороватого быдла, готового удавить за медный грош, они превратились в команду. В братство.

— Это лучшая новость за сегодня, Степан, — серьёзно сказал я. — Налей себе ещё. Заслужил.

— Слушаюсь! — гаркнул писарь и, приплясывая, удалился в сторону бочонка.

Я повернул голову. Рядом сидела Аня.

Она весь вечер была тихой, словно оглушённой всем происходящим. Но эта тишина была не пустой. Она была наэлектризованной. Я чувствовал её плечо, прижатое к моему. Чувствовал тепло её бедра даже через плотную ткань платья.

Она держала свой бокал двумя руками, словно грелась, и смотрела на огонь костра. В отсветах пламени её профиль казался высеченным из античного мрамора, но оживленным каким-то внутренним, пульсирующим светом.

Я накрыл её руку своей.

Она вздрогнула и повернулась ко мне. Глаза у неё были темные, бездонные, с расширенными зрачками. В них плескалось что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Смесь усталости, облегчения и… голода. Не того, что утоляют едой.

— Устала? — тихо спросил я, наклоняясь к её уху.

— Нет, — одними губами ответила она. — Просто… всё еще не верю. Что мы здесь. Что мы…

— Поверь, — я сжал её пальцы. — Это всё реально. И запах дыма, и пьяный Архип, и… мы.

Игнат, сидевший напротив и с мрачной сосредоточенностью обгладывающий кусок мяса, вдруг поднял голову. Перехватил мой взгляд, обращенный на Аню. Усмехнулся в усы, хитро прищурился, потом демонстративно громко зевнул и толкнул локтем сидящего рядом Фому.

— Что-то меня в сон клонит, братцы. Пойду-ка я посты проверю, да и на боковую.

— Так рано же… — начал было Фома, но получил ощутимый пинок под столом и тут же заткнулся. — А, ну да! Спать охота — мочи нет! Всем спокойной ночи!

Народ за столом начал понимающе переглядываться и потихоньку рассасываться. Тактичность моих головорезов меня порой поражала.

— Идем? — спросил я Аню.

Она кивнула и встала.

Мы шли через гудящий лагерь к нашей избе. К новому, добротному срубу, который мужики поставили для меня ещё месяц назад, но в который я толком так и не заезжал, ночуя в конторе, через стенку от Ани.

Войдя внутрь, я захлопнул тяжелую дубовую дверь и задвинул засов.

Звуки праздника сразу стали глухими, далекими, словно из другого мира. Здесь пахло сушеной травой, свежим деревом и теплом от натопленной печи.

Аня стояла посреди горницы, спиной ко мне. Она медленно стягивала с рук перчатки. Каждый её жест был тягучим, плавным, словно мы оба находились под водой.

Я подошел сзади. Обнял её за плечи, уткнулся лицом в её волосы. Они пахли дымом костра и какими-то тонкими, едва уловимыми духами — наверное, единственное, что осталось у неё от прошлой жизни.

— Вот мы и дома, — тихо сказал я.

Она потянулась ко мне, и наши губы встретились.

Это был не тот поцелуй на броне вездехода — публичный, торжествующий. Нет. Это было столкновение двух планет. Взрыв сверхновой в замкнутом пространстве бревенчатой избы.

Мы пили друг друга, как умирающие от жажды в пустыне.

Мои руки скользнули по её спине, сжимая ткань платья, притягивая её ближе, ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. Я хотел вплавиться в неё, раствориться, стать единым целым, чтобы больше никогда, ни на секунду не отпускать.

— Андрей… — выдохнула она, отрываясь от моих губ, хватая ртом воздух. — Господи, Андрей…

Её пальцы лихорадочно расстегивали пуговицы моего кафтана. Путали петли, рвали ткань. Дворянская выдержка, светские манеры — всё это слетело с неё, как шелуха, сгорев в пламени момента. Осталась только женщина. Живая, горячая, любящая.

Я подхватил её на руки. Она была легкой, но в этой хрупкости скрывалась стальная пружина. Она обвила меня руками, прижимаясь всем телом, и я понес её к широкой кровати, застеленной грубым льняным бельем и шкурами.

Мы упали на кровать, не размыкая объятий.

Одежда летела на пол. Корсеты, юбки, рубахи — всё это было лишним, мешающим барьером между нашей кожей.

Когда мои ладони коснулись её обнаженного тела, меня словно током ударило. Она была такой нежной, такой бархатной на ощупь, что мои грубые, мозолистые пальцы казались наждаком. Я боялся поцарапать её, причинить боль.

Мы любили друг друга неистово, жадно, отчаянно. Словно завтра мог наступить конец света. Словно за стенами избы всё ещё рыскали волки и наёмные убийцы.

Это была любовь на грани боли. Мы выплескивали всё напряжение, копившееся месяцами. Всю ту смертельную усталость, которую мы прятали за шутками и приказами. Все те невыплаканные слёзы и сдержанные крики.

В какой-то момент мир сжался до размеров этой кровати. Не было ни золота, ни Демидова, ни Империи, ни будущего, ни прошлого. Были только мы. Её дыхание, смешанное с моим.

— Люблю тебя, — простонал я, зарываясь лицом в её волосы. — Слышишь? Люблю больше жизни.

— Я знаю, — выдохнула она, глядя на меня затуманившимся взглядом.

…Позже, когда мы лежали в темноте, укрытые шкурой, Аня положила голову мне на грудь. Я гладил её по спине, чувствуя, как медленно успокаивается её дыхание.

— Знаешь, — тихо сказала она, водя пальцем по шраму на моем плече — старому, ещё из той жизни. — Я раньше думала, что дом — это место. Стены, крыша, рояль в гостиной.

Она помолчала, слушая стук моего сердца.

— А теперь я поняла. Дом — это не место. Дом — это когда ты обнимаешь меня. Вот так. И когда не страшно закрыть глаза.

Я поцеловал её в макушку.

— Спи, — прошептал я. — Теперь тебе никогда не будет страшно. Я обещаю.

Она вздохнула глубоко и спокойно, и через минуту я почувствовал, что она уснула.

Утро пришло не фанфарами и не грохотом парового молота, как это обычно бывало на прииске. Оно прокралось в избу тихим, серым светом, процеженным сквозь слюдяное окошко и морозные узоры на стекле.

Я лежал и слушал тишину.

Это была тишина покоя. Редкая, драгоценная субстанция, которую я не ощущал, кажется, с самого момента своего попадания в этот век. В печи ещё теплились угли, иногда тихонько щёлкая, словно переговариваясь о чем-то своем, огненном. Снаружи, за толстыми бревенчатыми стенами, мир ещё спал, отходя от вчерашнего безумия, вина и жареного мяса.

Я повернул голову.

Аня спала.

Она лежала на боку, уткнувшись носом в моё плечо, укрытая медвежьей шкурой почти с головой. Только макушка торчала, да разметавшиеся по белому льну тёмные волосы.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня проворачивается какой-то огромный, ржавый механизм, вставая наконец на нужное место. Шестеренки сошлись.

Вчера я объявил её своей. Громко, на весь мир, стоя на броне пыхтящего чудовища. Объявил невестой. По законам жанра — и по законам этого времени — мы должны были бы бежать под венец прямо сейчас. Пока горячо. Пока Демидов не передумал, пока народ пьян и добр.

Свадьба.

Я представил это. Сейчас, в феврале. Снег, перемешанный с угольной пылью. Холодный храм, где изо рта идёт пар. Пьяные гости, которые будут орать похабные частушки, пытаясь перекричать ветер. А потом — снова работа. Снова ватники, снова грязь, снова бессонные ночи у котлов, потому что весна близко, а с ней распутица, вода и новые авралы.

Нет.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть кроватью, приподнялся на локте.

Она заслуживала большего.

Эта женщина, которая лезла в самое пекло, которая держала штурвал четырехтонного монстра, которая не побоялась бросить вызов собственной семье и всей империи ради меня… Она не заслуживала быстрой, скомканной церемонии «между первой и второй плавкой».

Я не хотел тащить её к алтарю по грязи. Я не хотел, чтобы её свадебное платье посерело от сажи через пять минут после выхода из церкви. Я не хотел, чтобы наша первая брачная ночь (официальная, я имею в виду) прошла под аккомпанемент срочных докладов Степана о нехватке гвоздей.

Она пошевелилась, вздохнула глубоко и сладко, и открыла глаза.

Сначала в них был туман сна. Потом — осознание, где она и с кем. И, наконец, тёплая, мягкая улыбка, от которой у меня внутри что-то сладко екнуло.

— Доброе утро, — прошептала она. Голос был хрипловатым со сна.

— Доброе, — я протянул руку и убрал прядь волос с её лица. Кожа была тёплой и нежной. — Как ты?

Она потянулась, как довольная кошка, выгибая спину.

— Живая. И счастливая. Кажется, я проспала целую вечность. Который час?

— Рано. Архип ещё даже горн не раздувал. Спят все. Похмелье — страшная сила, Аня.

Она тихо рассмеялась, придвигаясь ко мне ближе, ища тепла. Я обнял её, чувствуя, как её тело доверчиво прижимается к моему.

Минуту мы лежали молча, наслаждаясь этим покоем. Но мысль, которая крутилась у меня в голове, требовала озвучки. Я не умел долго держать камень за пазухой, даже если это был драгоценный камень.

— Аня, — начал я, глядя в потолок, где плясали редкие отсветы от печи. — Нам надо поговорить.

Она напряглась. Я почувствовал это физически — её мышцы затвердели под моей рукой. Женщины всегда чувствуют интонацию «нам надо серьезно поговорить» лучше любого сейсмографа.

— О чём? — спросила она осторожно, приподнимаясь и заглядывая мне в лицо. В её глазах мелькнула тень тревоги. — Демидов? Или… ты жалеешь? О вчерашнем?

Я поспешно сел, беря её лицо в свои ладони.

— Дурочка. Глупая, гениальная моя женщина. Я жалею только о том, что не встретил тебя раньше. В другой жизни.

Она выдохнула, но тревога не ушла до конца.

— Тогда что? Твой голос… у тебя такой голос, будто ты собрался объявлять войну Англии.

— Хуже. Я про свадьбу.

Она удивленно моргнула.

— Про свадьбу? Но… мы же решили. Дядя подписал бумаги. Благословил…

— Вот именно, — перебил я мягко. — Все ждут свадьбу. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Чтобы гульнуть, поплясать и забыть. Как галочку поставить в ведомости: «Женился. Приступить к выполнению супружеских обязанностей».

Я замолчал, подбирая слова. Как объяснить ей, женщине девятнадцатого века, где статус замужней дамы — это главная защита, что я хочу устроить церемонию в более удачное время? Как сказать это, не обидев, не заставив думать, что я даю заднюю?

— Аня, посмотри в окно, — я кивнул на серый квадрат света. — Там февраль. Там снег, холод и работа. Мы только-только выдохнули. У нас впереди запуск радиосети. У нас вагранка требует перекладки. У нас «Ерофеич» ждёт модернизации подвески — ты сама говорила про торсионы.

Она смотрела на меня, не перебивая. Внимательно, изучающе. Её ум, острый инженерный ум, уже начал обрабатывать информацию.

— Я не хочу делать это на бегу, — продолжил я, сжимая её ладони. — Я не хочу, стоять перед алтарем и думать о том, что у нас уголь заканчивается или заклепки не подвезли. Это не таинство будет, а летучка производственная.

Я вздохнул.

— Давай подождем. До лета. Или до ранней осени. Когда дороги просохнут. Когда мы наладим все процессы так, чтобы они работали как часы, без нашего ежеминутного надзора. Когда мы построим дорогу. Когда я смогу выписать тебе из Екатеринбурга, а то и из самой Москвы, портниху с шелками, а не заставлять тебя перешивать старые платья при свете лучины.

Я замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь прочитать реакцию. Обиделась? Решила, что я ищу предлог, чтобы соскочить? В этом веке долгие помолвки часто заканчивались ничем, и она это знала лучше меня.

Анна молчала. Она медленно высвободила одну руку, провела ладонью по моей щеке, по трёхдневной щетине. Её взгляд стал серьезным, глубоким. Туман сна окончательно рассеялся.

— Ты боишься распутицы, Воронов? — тихо спросила она.

— Я боюсь испортить тебе праздник, — честно ответил я. — У тебя украли прошлую жизнь, Аня. Балы, музыку, свет. Я не хочу, чтобы наша свадьба выглядела как пьянка в рабочем бараке. Я хочу… я хочу дать тебе солнце. Цветы. И покой. Хотя бы на один день. Чтобы мы были королем и королевой, а не прорабом и его помощницей.

Уголки её губ дрогнули, и она улыбнулась. Не кокетливо, а мудро. Так улыбаются женщины, которые понимают своих мужчин лучше, чем те понимают сами себя.

— Знаешь, о чем я подумала, когда проснулась? — спросила она.

— О том, что я храплю?

— Нет. Я подумала о том, что нам нужно пересчитать передаточное число на редукторе, если мы хотим увеличить скорость. И что у нас заканчивается флюс для пайки контактов на твоем радио.

Я рассмеялся. Громко, с облегчением.

— Господи, я люблю тебя.

— А я люблю тебя, — она прижалась лбом к моему лбу. — И ты прав, Андрей. Абсолютно прав. Мы не можем сейчас всё бросить и играть свадьбу. Мы партнеры. У нас цех стоит. У нас обязательства перед Великим Князем. Если мы сейчас завязнем в свадебных хлопотах, мы потеряем темп. А потеряем темп — нас сожрут. Демидов отступил, но он не умер.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза с той стальной искрой, которую я так обожал.

— Лето. Пусть будет лето. Июль, когда цветут травы. Или август, когда будет первый хлеб. Мы сыграем свадьбу тогда, когда будем стоять твердо. Не на снегу, который растает, а на своей земле.

— Значит, помолвка? — уточнил я. — Длинная, рабочая помолвка с перерывами на обед и войну?

— Именно, — кивнула она. — Но с одним условием.

— Каким? — я напрягся.

— Ты не будешь больше называть меня «барышней» при рабочих. Я теперь главный инженер по механике. И у меня есть право голоса на совете.

— Договорились, — я шутливо поднял руки вверх, сдаваясь. — Товарищ главный инженер.

Она засмеялась и толкнула меня в грудь, опрокидывая обратно на подушки.

— Ну вот и славно. А теперь, раз уж мы всё решили… и раз уж горн ещё не гудит…

Она скользнула ко мне, накрывая меня своим телом, теплым и живым. Одеяло сползло на пол.

— … У нас есть ещё полчаса, пока этот мир снова не попросит нас его спасать.