Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 5

Я держал руки поднятыми, чувствуя, как мороз заползает в рукава тулупа, но холод внутри был сильнее. Это был тот самый липкий, мерзкий холодок, который щекочет позвоночник, когда понимаешь: твоя жизнь сейчас весит меньше, чем снежинка на ветру. И зависит она не от твоих знаний, не от паровых машин и не от связей с губернатором, а от того, дрогнет ли палец на тетиве у вон того парня в белой кухлянке.

— Мы пришли с миром! — крикнул я. Голос получился хриплым, чужим. — Нам нужно поговорить с вашим старейшиной!

Слова упали в снег и умерли.

Вогулы стояли, как истуканы, вырезанные из льда. Ни один мускул не дрогнул на их лицах, скрытых меховыми капюшонами. Только глаза — узкие, темные щели — сверлили нас с такой ненавистью, что, казалось, тулуп сейчас задымится. Они молчали. Это молчание было страшнее воя. В нем не было интереса, не было страха. Только ожидание команды.

— Не понимают они, Андрей Петрович, — просипел Игнат, не опуская карабин, хотя ствол смотрел в землю. — Или не хотят. Глаза у них… пустые. Как у волков перед прыжком.

— Молчи, Игнат, — процедил я сквозь зубы. — Только дернись — и нас превратят в подушечки для иголок.

Ситуация патовая. Дипломатия двадцать первого века, основанная на диалоге и компромиссах, разбилась о каменный век уральской тайги. Они не видели во мне переговорщика. Они видели чужака, нарушителя границ, добычу.

Тут вперед шагнул Фома.

Он двигался иначе, чем мы. Не как солдат, не как барин. Он двигался как зверь, показывающий другому зверю, что не намерен драться, но и брюхо подставлять не станет. Медленно, плавно, он опустил посох в снег, развел руки в стороны ладонями вверх — древний жест, понятный хоть в Африке, хоть на Северном Урале.

— Хонт агг воол! — выкрикнул он гортанно, мешая звуки так, что язык казался птичьим клекотом. — Най олыг! Мэн квалыг!

Строй лучников чуть шелохнулся. Натяжение тетив не ослабло, но в глазах появилось что-то осмысленное. Удивление?

Фома продолжал говорить. Он сыпал словами, в которых я с трудом угадывал смесь татарского, хантыйского и чего-то совсем древнего, лесного. Его голос то падал до шепота, то взлетал вверх. Он указывал на нас, на небо, на сани.

— Я говорю им, что мы не воры, — перевел он через плечо, не сводя глаз с вогулов. — Что мы не пришли рыть землю. Что мы торговцы. Меняем железо на камень.

— И что они?

— Не верят, — коротко бросил Фома. — Говорят, русские всегда врут. Русские приходят с водкой, а уходят с землей. Они ждут знака от духа, чтобы нас прикончить.

Черт. Репутация моих предков (или потомков, как посмотреть) работала против меня. Имперская колонизация оставила здесь кровавый след, и я сейчас расплачивался за грехи Строгановых и Ермака.

Слова работали плохо. Нужна была картинка. Презентация.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил одну руку.

— Игнат, не дергайся, — предупредил я. — Я сейчас достану товар.

— Застрелят, барин… — выдохнул он.

— Если не достану — точно застрелят.

Я шагнул к саням. Десятки наконечников следили за каждым моим дюймом. Я чувствовал, как натягиваются нервы стрелков. Одно резкое движение — и в меня влетит килограмм железа и кости.

Я взялся за край промасленной мешковины. Ткань на морозе задубела, и я рванул её с усилием.

Звякнуло.

Я вытащил топор.

Это был не тот ширпотреб, который продавали на ярмарках — кривые поделки с плохой закалкой. Это был топор моей, вороновской, выделки. Тяжелый, хищный клинок, отполированный до зеркального блеска, с идеальной геометрией лезвия. Сталь, которую мы с Архипом доводили до ума неделю. Топорище из комлевой березы, пропитанное льняным маслом, сидело в руке как влитое.

В сумерках лезвие поймало остатки света и сверкнуло холодной, смертоносной красотой.

По строю вогулов прошел вздох. Тихий, как шелест ветра в кронах, но отчетливый. Они были охотниками. Они знали цену хорошему металлу. Костяные наконечники и каменные скребки — это от безысходности, а не от любви к традициям.

Я перехватил топор поудобнее. Рядом из снега торчал старый, высохший пень лиственницы — твердый, как камень.

Раз.

Я размахнулся и с коротким выдохом всадил лезвие в дерево.

Хрясь!

Звук был сочным, чистым. Топор вошел в «костяную» древесину почти по обух, не спружинив и не зазвенев. Идеальный удар.

Я отступил на шаг, оставив топор торчать в пне как памятник моему предложению.

— Это — вам, — громко сказал я по-русски, глядя прямо в глаза ближайшему лучнику. — Хорошее железо. Не гнется. Не ломается. Рубит кость, рубит дерево.

Фома быстро затараторил, переводя мои слова, хотя перевод тут был не нужен. Сталь говорила сама за себя.

Луки чуть опустились. Жадноcть боролась с недоверием, и я видел, как жадность начинает побеждать. Они смотрели на топор завороженно, как дети на гору леденцов. В этом мире, где металл был редкостью, такой инструмент стоил дороже золота. Он означал выживание. С ним можно и дом построить быстрее и дров заготовить легче. Да и от медведя защититься надежнее.

Строй разомкнулся.

Из-за спин лучников вышла фигура.

Не высокий, коренастый старик. Его парка была богаче остальных, расшита бисером и полосками красного сукна. На шее висели амулеты — медвежьи когти и медные бляшки, тускло поблескивающие на груди. Лицо — печеное яблоко, изрезанное тысячей морщин, в которых застыла въевшаяся копоть костров. Но глаза были цепкими.

Он подошел к пню. Игнорируя меня, протянул руку в рукавице, потрогал обух. Потом ухватился за топорище и с натугой, раскачивая, вырвал топор из дерева.

Провел пальцем в рукавице по лезвию. Одобрительно хмыкнул.

Повернулся ко мне.

— Твоя… ковать? — спросил он. Голос скрипел, как старые полозья. Русский язык давался ему с трудом, слова падали тяжело, как камни.

— Моя, — кивнул я. — У меня в санях еще есть. И ножи. И соль.

При слове «соль» его глаза сузились.

— Соль — хорошо, — прокаркал он. — Железо — хорошо. Голова светлая, руки черные.

Он шагнул ко мне почти вплотную. От него пахло дымом, шкурами и прогорклым жиром. Он заглянул мне в лицо, словно пытаясь прочитать там что-то.

— Зачем пришел? — спросил он резко. — Камень черный брать?

— Менять, — поправил я твердо. — Не брать. Менять. Соль и железо на черный камень. Честный обмен.

Старик прищурился.

— Русский говорит «менять», а думает «брать», — сказал он. — Русский говорит «брат», а стреляет в спину.

Он поднял топор и ткнул топорищем мне в грудь. Не сильно, но ощутимо.

— Я — Хонт-Торум ойка. Старый. Помню время, когда тут не было железа. Помню, как ваши жгли наши чумы. Если ты врешь, Огненный человек…

Он сделал паузу, обводя рукой вокруг, указывая на лес, на своих воинов, на надвигающуюся ночь.

— … твоя голова будет сохнуть на колу у моего порога. И головы твоих людей. Волки сыты будут.

Угроза прозвучала буднично. Не как попытка напугать, а как констатация факта. Бизнес-план на случай форс-мажора.

— Я не вру, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если бы я хотел войны, я бы пришел с ружьями и солдатами. Я пришел с солью. Это слово мужчины.

Старик молчал минуту, взвешивая. Потом резко опустил топор, но не отдал его мне, а сунул за пояс. Трофей принят. Переговоры перешли в следующую стадию.

— Идем, — буркнул он, разворачиваясь. — Стойбище там.

Он махнул рукой в чащу.

— Но если шаг в сторону — стрела в глаз. Мои люди видят в темноте. Ты — нет.

Он что-то рявкнул своим. Луки опустились окончательно, но стрелы так и остались на тетивах. Воины расступились, образуя живой коридор.

— Трогай, — шепнул я Игнату, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — И ради бога, держи руки на виду.

Мы двинулись вперед. Теперь мы были не путешественниками и не торговцами, а пленниками. Сзади — хруст лыж десятка вооруженных дикарей. С боков — молчаливые тени. Впереди — сутулая спина старого шамана, который уже прикидывал, на какой кол насадить мою голову, если ему не понравится качество соли.

Лес сомкнулся над нами черным куполом. Тишина стала еще гуще, давя на уши. Только скрип полозьев да редкое фырканье лошадей нарушали это безмолвие. Мы шли в сердце чужого мира, и я надеялся, что моя вороновская сталь окажется достаточно убедительным аргументом, чтобы выбраться оттуда живыми.

Стойбище вогулов не было похоже на деревню. Скорее, на стаю огромных, засыпанных снегом зверей, свернувшихся клубком в низине у ручья. Конические чумы, крытые шкурами, едва угадывались в сумерках, выдавая себя лишь струйками дыма, выходящими из верхушек прямо в чернильное небо.

Но не тишина встретила нас здесь.

Ещё на подходе, когдя мы только вынырнули из ельника, в уши ударил звук. Глухой, ритмичный и давящий на виски стук.

Бум-бум-бум-бум.

Бубен. Он звучал не весело, не для пляски. Он звучал как пульс умирающего, который из последних сил цепляется за жизнь.

К этому звуку примешивался вой. Не волчий, а человеческий. Тонкий, бабий вой, от которого кровь стыла быстрее, чем от тридцатиградусного мороза.

Старик Хонт-Торум замер. Его спина, обтянутая оленьей шкурой, напряглась. Он задрал голову, принюхиваясь к дыму, словно старый пес.

К нам навстречу никто не выбежал с копьями. Лагерь был парализован горем. От ближайшего чорга — большого чума в центре — отделилась фигура. Женщина. Она бежала к нам, спотыкаясь в глубоком снегу, и что-то кричала, разрывая воздух руками.

Хонт-Торум сделал шаг ей навстречу. Она упала перед ним на колени, обхватив его унты, и заговорила быстро, захлебываясь слезами. Я не понимал ни слова, но мне и не надо было быть лингвистом. В моем прошлом — или будущем — я слышал этот тон сотни раз. Так говорят матери, когда надежда уже собрала чемоданы и стоит на пороге.

Старик покачнулся. Железная маска вождя треснула, на секунду обнажив лицо сломленного отца.

Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было угрозы. Там была пустота.

— Моя дочь… — прохрипел он по-русски. — Уходит. Духи зовут. Злые духи.

— Что с ней? — спросил я, машинально поправляя сумку с аптечкой на боку. Рефлекс сработал быстрее мозга.

— Медведь-шатун порвал. Три дня назад. Шаман бьет в бубен, просит Лулуме. Но Лулуме не слышит. Жар съедает ее.

Я переглянулся с Игнатом. Он нахмурился.

— Плохо дело, Андрей Петрович. Если дочь вождя помрет пока мы здесь… Нас обвинят. Скажут — сглазили, принесли смерть. Не видать нам угля, как своих ушей.

— Или угля, или голов, — буркнул Фома.

Я шагнул к старику.

— Веди, — сказал я твердо. — Я лекарь. Я умею говорить с духами болезней. Может, мои духи сильнее.

Хонт-Торум посмотрел на меня с сомнением. Потом поправил мой топор, торчащий у него за поясом. И махнул рукой.

— Идем. Только тихо.

Мы нырнули в низкий вход чума, откинув тяжелую, засаленную шкуру.

В нос ударил такой смрад, что меня чуть не вывернуло. Пахло прогорклым жиром, старой кожей, дымом… и отчетливым, сладковатым запахом гниющего мяса. Запахом гангрены и сепсиса.

Внутри было жарко и душно. Посреди чума горел очаг, отбрасывая пляшущие тени на наклонные стены. А вокруг очага скакал он.

Шаман.

Это было зрелище не для слабонервных. Тощий мужик в странном балахоне, увешанном сотнями костяных побрякушек, птичьими черепами и полосками меха. На лице — маска из бересты с черными прорезями для глаз. Он бил в плоский бубен колотушкой, извиваясь всем телом и выкрикивая гортанные звуки, похожие на кашель.

А на оленьих шкурах, укрытая дорогими мехами, лежала девушка.

Совсем молодая. Черные волосы разметались по шкуре, мокрые от пота. Лицо, красивое, скуластое, сейчас горело неестественным румянцем. Губы потрескались. Она металась в бреду, что-то шепча, её грудь ходила ходуном, втягивая спертый воздух короткими, судорожными глотками.

Но мой взгляд сразу упал ниже.

Правая нога была обнажена до бедра. Чудовищно распухшая, синюшно-бордовая. Рана на бедре, замотанная какой-то грязной травой и тряпками, пульсировала. От неё вверх, к паху, тянулись зловещие красные полосы. Лимфангит.

Я шагнул ближе, игнорируя шамана, который зашипел на меня, как рассерженный гусак.

— Отойди, — бросил я ему, не отрывая взгляда от ноги.

Пальпация уже была не нужна, диагноз был написан на коже багровыми буквами. Глубокая флегмона, переходящая в сепсис. Медвежий коготь занес инфекцию глубоко в мышцы. Гной ищет выход и не находит, отравляя кровь.

Шаман заслонил собой больную, затряс колотушкой перед моим носом.

— Хул! Кхез! — заорал он, брызгая слюной сквозь маску. — Уходи! Чужак! Ты принес холод! Ты мешаешь духам!

Хонт-Торум стоял у входа, разрываясь между верой предков и отчаянием.

— Она умирает, отец, — сказал я, поворачиваясь к вождю. Я говорил жестко, цинично. Времени на политесы не было. — Твой прыгун с бубном может стучать хоть до весны. Он не выгонит гной. Яд у неё в крови. Если не выпустить его сейчас — к утру ты будешь петь погребальную песню.

Старик вздрогнул.

— Что ты сделаешь? — спросил он.

— Я разрежу. Выпущу зло наружу.

Шаман взвизгнул, услышав перевод Фомы.

— Резать⁈ Железом⁈ В священном чуме⁈ Смерть! Он хочет убить ее!

Он замахнулся на меня колотушкой.

Рефлексы из прошлой жизни, где пьяные пациенты с ножами были нормой, сработали мгновенно. Я перехватил его тощую руку, скрутил и оттолкнул. Шаман отлетел к стене, запутавшись в своих побрякушках. Бубен жалобно звякнул.

— Игнат! — рявкнул я. — Придержи этого клоуна. Только пожалуйста, аккуратно, не покалечь.

Ему дважды повторять не пришлось. Он навис над шаманом горой.

Я скинул тулуп, оставшись в свитере. Закатал рукава.

— Фома, кипяти воду. Быстро! Мне нужен самый крутой кипяток. Тряпки чистые есть? Нет… конечно нет.

Я рванул свою сумку. Достал рулон марли, банку спирта, скальпель в футляре.

— Держите её, — скомандовал я воинам, стоявшим у входа. — Крепко держите. Будет больно. Сейчас она будет кричать, но вы не должны отпускать. Иначе я перережу артерию, и тогда точно конец.

Двое дюжих вогулов нерешительно подошли, прижали девушку к подстилке.

Я обработал руки спиртом. Обдал лезвие скальпеля огнем над очагом. Сталь посинела.

— Ну, с Богом, — прошептал я. — Или с вашим Торумом. Мне без разницы, лишь бы помогло.

Я склонился над ногой.

Трава, прилепленная к ране, присолха к корке. Пришлось отмачивать спиртом. Когда я снял повязку, запах усилился стократно. Ткани были напряжены, как барабан. Кожа лоснилась.

— Свет! — крикнул я. — Фома, лучину ближе!

Я нащупал точку максимальной флюктуации. Там, где гной скопился озером.

Скальпель вошел в плоть.

Она не просто закричала. Она завыла. Тело выгнулось дугой, воины с трудом удержали ее.

Разрез.

Из раны хлынуло. Густой, желто-зеленый гной с прожилками сукровицы выплеснулся на шкуру. Душная вонь заполнила чум.

— Хорошо пошло… — пробормотал я, работая пальцами, выдавливая остатки, расширяя канал. — Давай, выходи, дрянь…

Шаман в углу начал что-то завывать, закрывая лицо руками. Видимо, вид изнанки человека был слишком сильным зрелищем для того, кто привык лечить песнями.

Когда основной поток иссяк, я взял флакон с моим «адским раствором» — спирт с йодом и добавками.

— А теперь самое веселое, красавица, — сказал я девушке, которая уже впала в полубессознательное состояние от болевого шока. — Терпи.

Я залил рану прямо из горла.

Шипение. Пена.

Девушка дернулась последний раз и обмякла. Обморок. К лучшему.

Я быстро затампонировал рану марлей, пропитанной солевым раствором (соль у нас была), чтобы вытягивало остатки. Забинтовал туго.

Выпрямился, вытирая руки снегом, который подал Фома в миске.

Спина была мокрая. Руки дрожали — отходняк.

— Жива? — спросил Хонт-Торум. Он стоял белый как мел.

Я пощупал пульс на шее. Нитевидный, но есть.

— Жива. Гной вышел. Теперь главное — жар сбить. Иначе сердце сгорит.

Аспирина у меня не было. Но я был в лесу.

— Фома, — сказал я. — Ива. Мне нужна кора ивы. Срочно. Нарежьте, заварите крепко, как только можно.

— Ива? — удивился вождь.

— В её коре сила, которая гонит жар, — объяснил я. — Шаман ваш, небось, только мухоморы знает. А мне нужна ива.

Пока Фома бегал за корой, я сел у очага. Ноги не держали.

Началась самая долгая ночь в моей жизни.

Я не спал. Сидел, глядя на огонь, и чувствовал спиной взгляды вогульских воинов. Они стояли по периметру чума, не выпуская из рук оружия. Моя жизнь тикала в такт с пульсом девушки.

Я поил её отваром ивы с ложечки, разжимая зубы. Она глотала рефлекторно, давилась, стонала.

— Пей, дурочка, — шептал я по-русски. — Пей. Тебе жить надо. А мне — уголь нужен. Не подводи меня. Мы с тобой в одной лодке.

Шаман сидел в углу, злобно зыркая на меня сквозь прорези маски. Он понимал: если девка выживет, его авторитет рухнет ниже плинтуса. Он потеряет власть. А я стану великим колдуном. Конкуренция, мать её.

Час за часом. Бревна в очаге прогорали и сменялись новыми.

Я менял повязку. Гной продолжал сочиться, но уже не так сильно. Отек начал спадать — кожа на бедре стала чуть мягче, краснота побледнела.

Но жар не уходил. Она горела, как печка.

— Не помогает твой нож, — прошипел шаман под утро, когда я в очередной раз щупал её лоб. — Духи злятся. Ты выпустил кровь, но не выпустил демона.

— Заткнись, — устало бросил я. — Демон здесь — это ты.

Я сам уже начинал сомневаться. Сепсис — штука коварная. Без антибиотиков шансы пятьдесят на пятьдесят. Организм должен сам справиться, я лишь дал ему фору.

Под утро, когда серый свет начал просачиваться сквозь дымовое отверстие, я задремал сидя.

Меня разбудил звук. Тихий, слабый.

— Ащ…

Я встрепенулся. Подскочил к лежанке.

Девушка открыла глаза. Темные, глубокие, как лесные озера. В них больше не было мути бреда. Была слабость, была боль, но был разум.

— Вит… — прошептала она пересохшими губами. — Вит…

— Воды просит, — охнул Хонт-Торум, который, оказывается, тоже не спал всю ночь, сидя у входа.

Я схватил ковш с водой. Поднес к её губам.

Она пила жадно, шумно, проливая воду на подбородок.

Я приложил ладонь ко лбу.

Влажный. Холодный пот.

Кризис миновал. Температура упала.

— Все, отец, — сказал я, поворачиваясь к старику и чувствуя, как с плеч сваливается бетонная плита. — Жить будет. Духи отпустили.

Хонт-Торум подошел к дочери. Погладил её по волосам своей грубой, мозолистой рукой. Она слабо улыбнулась ему.

Старик выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде больше не было недоверия. Там было то, что я видел в глазах людей в тифозном бараке. Благоговейный страх.

Он повернулся к шаману, который сжался в комок в своем углу.

— Уходи, — сказал вождь. — Твой бубен пуст. Железо Огненного человека сильнее.

Потом он подошел ко мне. Достал из-за пояса мой топор — тот самый, что я подарил ему вечером. Протянул мне рукояткой вперед.

Я напрягся. Возвращает подарок? Отказ от сделки?

— Возьми, — сказал он. — Это теперь топор брата.

Я выдохнул, чувствуя, как губы растягиваются в дурацкой, счастливой улыбке.

— Спасибо, брат, — сказал я. — Но сначала… можно мне поспать? Хоть часок. А то я сейчас сам рядом с ней лягу.

Старик рассмеялся — сухим, трескучим смехом.

— Спи, Огненный Лекарь. Спи спокойно. Теперь в этом лесу тебя охраняет каждый сук.

Я повалился на шкуры прямо у очага, закрывая глаза. Последнее, что я видел — лицо Игната, который украдкой крестился в углу, бормоча: «Ну, барин… Ну, чертяка… Вывернулся».