Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 18

Эфир, как известно, штука капризная, но в тот день он принес весть почище любого шторма. Приёмник в моей конторе ожил около полудня. Самописец, скрипя по бумажной ленте, выплюнул серию точек и тире, которые заставили меня отложить бутерброд с салом и подобраться, как гончая на охоте.

Сообщение шло с «Глаза», куда прибыл человек от Степана, который был в городе, чтоб оперативно передать мне сообщение.

«Приехал. Карл Иванович Опперман».

Я перечитал ленту дважды. Опперман. Это вам не губернатор Есин, которого можно купить ремонтом церквей, и не Николай Павлович, который, при всей своей суровости, падок на технологические новинки. Это — профессиональный скептик и инженер. Человек, который строил крепости и наводил понтонные переправы под огнем, и который наверняка видел сотни прожектеров, обещавших царю вечный двигатель или крылья из гусиного пуха.

Он приехал не восторгаться. Он прибыл разоблачать.

— Игнат! — гаркнул я в приоткрытую дверь.

Усатая физиономия просунулась мгновенно, словно он караулил под порогом.

— Готовь обоз. Только легкий, парадный. Но под сукном. Грузим «посылки».

— Те самые? Зеленые ящики? — уточнил Игнат.

— Они самые. И скажи мужикам, чтоб грузили не как дрова, а как иконы. Если хоть одна пайка отойдет — шкуру спущу.

Я встал и подошел к отпалированному металлу, заменяющему зеркало — осколку цивилизации на бревенчатой стене. Из отражения на меня смотрел крепкий мужик с обветренным лицом, в добротном суконном сюртуке, но без всяких там позументов и аксельбантов.

— Ну что, Андрей Петрович, — сказал я своему отражению. — Пора сдавать экзамен. Билет номер один: как не уехать на каторгу за растрату казенных надежд.

Дорога до Екатеринбурга превратилась в весеннее месиво, но мы шли ходко. Я взял с собой Аню и Раевского. Это была наша партия и они были нужны мне чтоб принять или передать сигнал. Но рисковать я должен был только своей головой. Если генерал решит, что я шарлатан, пусть вяжет одного меня, не трогая завод.

Еще с нами были Игнат и пара надежных пластунов. Ну и десять ящиков «Серии Б», укутанных в войлок и рогожу.

Город встретил нас сыростью и запахом конского навоза. Губернаторская резиденция, обычно тихая и сонная, сегодня напоминала растревоженный улей. У крыльца стояли казенные кареты, курили вестовые, бегали адъютанты с папками.

Степан встретил меня у ворот. Вид у него был бледный.

— Андрей Петрович, — зашептал он, семеня рядом, пока я шел к крыльцу. — Зверь, а не человек. Есина уже два раза распек за состояние дорог, полковника жандармерии выгнал вон за нечищеные сапоги. Говорит, что на Урале развели воровство и мистику, и что он приехал «выжигать каленым железом».

— Отлично, — кивнул я. — Люблю людей с позицией. Где он?

— В большом кабинете. Вас ждут.

Я остановился. Оправил сюртук. Проверил, на месте ли записная книжка с расчетами.

— Игнат, ящики в приемную. И жди команды.

Двери распахнулись.

Кабинет, который Есин любил украшать цветочками и пасторальными картинами, преобразился. Все лишнее было вынесено. Посреди комнаты стоял огромный дубовый стол, заваленный картами и чертежами.

За столом сидел Он.

Генерал Опперман был похож на старый, обветренный утес. Крупная голова с коротким ежиком седых волос, лицо, изрытое оспой и глубокими морщинами, тяжелый подбородок, лежащий на жестком воротнике мундира. Эполеты тускло поблескивали, словно тоже устали от службы.

Он не писал. Он просто сидел и смотрел на дверь. Его глаза, холодные и серые, как балтийская вода в ноябре, впились в меня, как только я переступил порог.

Я не стал кланяться в пояс. Не стал шаркать ножкой. Я вошел строевым шагом, четко, но без солдатской деревянности, остановился в трех шагах от стола и слегка наклонил голову.

— Андрей Петрович Воронов. По вызову Его Высочества прибыл.

Опперман молчал секунду. Взвешивал. Оценивал. Не костюм, нет — он смотрел глубже. Искал бегающие глазки, трясущиеся руки, испарину на лбу — верные признаки афериста.

— Воронов, — прогрохотал он. Голос был под стать внешности — гулкий, басовитый. — Наслышан. «Огненный шаман», так вас тут, кажется, называют? Лекарь, геолог, механик, а теперь еще и… — он взял со стола бумагу и брезгливо отбросил её, — повелитель молний?

— Инженер, Ваше Превосходительство, — спокойно поправил я. — И предприниматель. Никакого волшебства. Только физика и сопромат.

Опперман хмыкнул. Это был недобрый звук.

— Физика, говорите? Я всю жизнь в инженерии. Я строил крепости по всей Империи. Я знаю, что такое физика. Это камень, чугун и порох. А то, что описывают в докладах… передача мыслей по воздуху? Искры, летящие через версты?

Он встал. Огромный, глыба в мундире.

— Я видел таких, как вы, в Петербурге, — он обошел стол, приближаясь ко мне. — Приходят с горящими глазами. Просят миллионы на «эфирные бомбы» или «подводные самоходы». А потом исчезают с деньгами, или, что хуже, строят нелепые игрушки, которые ломаются от чиха.

Он навис надо мной. От него пахло крепким табаком и старой кожей.

— Великий Князь молод и горяч. Он верит в прогресс. А я верю в то, что можно пощупать руками. Если вы привезли мне цирковую коробку с зеркалами и магнитными фокусами, Воронов, я вас уничтожу прямо здесь. Сошлю туда, где Макар телят не гонял, за растрату высочайшего доверия. Вы меня поняли?

Воздух в кабинете сгустился. Степан, стоявший у дверей, кажется, перестал дышать.

Я выдержал его взгляд. Не отвел глаз.

— Я привез не фокусы, Ваше Превосходительство, — сказал я твердо. — Я привез инструмент. Такой же надежный, как саперная лопатка. Пощупать хотите? Прикажите занести?

Опперман прищурился. Моя наглость его не разозлила — скорее, удивила. Шарлатаны обычно начинают лебезить или сыпать псевдонаучной латынью.

— Заносите, — бросил он.

Двери открылись, и Игнат с пластунами внесли два зеленых ящика. Поставили их прямо на полированный стол губернатора, подвинув карты.

Генерал подошел к ящикам. Обошел кругом, как волк вокруг капкана.

— Дерево? — он постучал костяшкой пальца по крышке. — Грубая работа. Щели залиты… воском?

— Смесь парафина, дегтя и канифоли, — пояснил я. — Герметичность. Этот ящик может пролежать в луже сутки, и внутри будет сухо.

Опперман скептически скривил губы.

— Открывайте.

Я щелкнул замками. Откинул крышку.

Генерал склонился над «внутренностями» первой станции. Он ожидал увидеть хрупкие стекляшки, тонкие проволочки, дрожащие стрелочки — всё то, что обычно ассоциируется с лабораторными приборами.

Вместо этого он увидел «кирпич».

Толстые медные шины. Массивные винтовые зажимы. Катушка, залитая воском так, что ей можно было гвозди забивать. Никакого изящества. Грубая, брутальная функциональность.

Опперман протянул руку. Его толстые, узловатые пальцы ухватились за катушку Румкорфа. Он дернул её. Сильно, проверяя на прочность.

Катушка даже не шелохнулась. Она сидела намертво, притянутая стальными скобами.

— Хм, — выдавил он. — А это что?

Он ткнул пальцем в когерер — стеклянную трубку с опилками. Самое уязвимое место.

— Сердце прибора, — ответил я. — Когерер. Трубка в демпфере.

Генерал надавил пальцем на трубку. Войлочная подушка спружинила. Он надавил сильнее. Стекло выдержало.

— Почему так просто? — он поднял на меня глаза. В них больше не было презрения, только холодный интерес и подозрение. — Где механика? Где часовые механизмы? Где тонкая настройка?

— В пехоте нет места тонкой настройке, Ваше Превосходительство, — отчеканил я. — Солдат в окопе, с замерзшими пальцами, не будет крутить верньеры. Ему нужно: включил, нажал, работает.

Опперман снова уставился в ящик. Он искал подвох. Он искал фальшивое дно, скрытые провода, идущие через ножки стола. Он даже заглянул под стол, не сгибая спины. Хотя, до этого сам видел, что ящик только что принесли.

— А питание?

— Аккумуляторы. Стеклянные банки в ячейках. Электролит не выплескивается. Заряда хватает на двое суток интенсивной работы.

— И как эта штука… передает? — он задал главный вопрос. Не «работает ли», а «как». Он хотел подловить меня на незнании теории.

— Разряд, — я указал на искровой промежуток. — Создает возмущение в эфире. Электромагнитную волну. Как камень, брошенный в воду, пускает круги. Только эти круги невидимы и летят со скоростью света. А вот эта трубка с опилками, — я показал на приемник во втором ящике, — чувствует эту волну. Опилки слипаются, замыкают цепь, молоточек бьет — слышен щелчок.

— Опилки слипаются… — протянул он, словно пробовал слова на вкус. — И всё?

— И всё. Гениальное должно быть простым, генерал. Чем сложнее система, тем быстрее она ломается в бою.

Опперман выпрямился. Он снова посмотрел на меня, но теперь уже как на равного. Как инженер на инженера.

— Вы говорите складно, Воронов. И ящики ваши сколочены крепко, не поспорю. Крепче, чем иные телеги интендантства. Но слова — это ветер.

Он отошел к окну, заложив руки за спину. За стеклом шумел весенний город, не подозревающий, что здесь, в кабинете, решается, станет ли он столицей новой эры.

— Я не верю в лабораторные опыты, — сказал он, глядя на улицу. — В тепле, на одном столе, любой дурак может заставить стрелку дергаться. Может, у вас там магнит под столешницей.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул злой огонек.

— Вы готовы к настоящему испытанию? Не здесь. В поле. В грязи.

— Всегда готов, — я даже не моргнул.

— Завтра, — приказал Опперман. — Рассвет. Одну станцию оставите здесь, в моем кабинете. Вторую заберете с собой и отвезете… скажем, на Шарташ. Это верст семь по прямой, через лес и холмы.

Он подошел к столу и ударил по нему ладонью.

— Если я здесь, сидя в этом кресле, получу от вас сообщение… четкое, ясное сообщение, а не треск… Тогда я подпишу акт. И лично доложу Великому Князю, что вы не вор и не шарлатан.

Он сделал паузу, и его лицо стало жестким, как гранитная плита.

— Но если эта штука промолчит, Воронов… Или если я поймаю вас на жульничестве с «гонцами»… Я сотру вас в порошок. Вместе с вашим заводом и вашими «кирпичами». Согласны?

Я посмотрел на зеленые ящики. Мои «уродцы». В них была вложена душа Анны, руки Архипа, расчеты Раевского. Семь верст через сырой лес? Для «Серии Б» это была прогулка.

Я улыбнулся. Широко и нагло.

— Семь верст — это для разминки, Ваше Превосходительство. Но да будет так. Только уговор: текст сообщения выбираете вы. И запечатываете в конверт. Чтобы без сомнений.

Опперман хмыкнул. Кажется, уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.

— Дерзкий. Люблю дерзких. Если они не дураки. Свободны, Воронов. Готовьтесь. Завтра будет… интересный день.

Я щелкнул каблуками и вышел. Спина была мокрой от пота, но руки не дрожали.

Утро выдалось таким, что впору было вешаться или пить горькую. Низкое, свинцовое небо над Екатеринбургом давило на крыши, а мелкая морось превращала дороги в чавкающее месиво. Но в кабинете губернатора Есина атмосфера была ещё хуже. Здесь пахло не сыростью, а страхом и безысходностью.

Сам Есин жался в уголке своего роскошного дивана, стараясь слиться с обивкой. Он понимал: если сегодня мои «зеленые кирпичи» облажаются, щепки полетят в первую очередь в него — за потворство шарлатану.

Посреди стола, расчищенного от карт и чернильниц, стояла станция «Серия Б». Мой «уродец». Глядя на его грубые сосновые бока и торчащие клеммы, я чувствовал странную нежность. Как родитель смотрит на своего гениального ребенка перед школьной олимпиадой.

Напротив, на массивном дубовом стуле, сидел генерал-лейтенант Опперман. Он не шевелился уже минут десять. Старый вояка, «Людоед», как его звали за глаза в инженерном корпусе, походил на монумент самому себе.

— Тридцать верст, говорите? — его голос прозвучал как скрежет жерновов.

— Так точно, Ваше Превосходительство, — я стоял у окна, стараясь не выдать дрожь в коленях. Внешне — скала, внутри — желе на вибростоле. — Второй комплект развернут на полигоне за городом. Поручик Раевский и Анна Сергеевна на приеме.

— Тридцать… — повторил он, словно взвешивая эту цифру на языке. — Конный вестовой, загнав лошадь в мыло, по такой грязи будет скакать часа два. А то и три, если шею не свернет.

Он резко подался вперед, и эполеты тускло блеснули.

— Вы утверждаете, Воронов, что ваша искра долетит туда быстрее, чем я успею чихнуть?

— Быстрее, чем вы успеете подумать о том, чтобы чихнуть, — позволил я себе легкую наглость.

Опперман хмыкнул. Он взял лист бумаги. Обмакнул перо в чернильницу. Но писать не стал. Он поднял на меня немигающий взгляд.

— Вы понимаете, что сейчас произойдет? Я напишу текст. Не «Здравствуй, мама» и не «Погода дрянь». Я напишу то, что невозможно угадать, подсмотреть. То, что невозможно передать заранее условным сигналом вроде дыма из трубы или зеркальцем с колокольни.

Он прикрыл лист ладонью лопатой, словно играл в покер с шулерами.

— Если с того конца придет хоть одна неверная буква… Если там будет хоть намек на заготовку… Я вас уничтожу. Я лично прослежу, чтобы вы гнили в таких местах, где даже крысы дохнут от тоски.

— Пишите, генерал, — кивнул я.

Скрип пера в тишине кабинета казался оглушительным. Опперман писал медленно, с нажимом. Закончив, он сложил листок вдвое, спрятав текст, и протянул его своему человеку.

— Прибыть на место расположения людей Воронова, — сказал он, проходя мимо меня. — Передать его им лично. И проследить чтоб те сразу же занялись передачей сообщения. Внимательно следить. Если те будут хоть что-то выглядывать по сторонам — скачешь назад и докладываешь!

Служивый судорожно сглотнул, взял листок и спрятал его во внутренний карман. Он бросил на генерала испуганный взгляд, потом посмотрел на меня.

— Бегом! Лошадей не жалеть! — рявкнул Опперман. — И передай там — буква в букву!

Тот кивнул и убежал.

Прикинув, что семь верст вояка может проскакать за полчаса, минут через десять я включил мой «Кирпич».

— Включаю питание, — сказал я.

Щелкнул рубильник. Стрелка гальванометра дернулась и замерла.

В кабинете повисла тишина.

Все уставились на «Кирпич». Еще через минут десять генерал не выдержал:

— Не работают твои фокусы, Воронов.

— Вы думаете, что служивый уже прибыл?

Опперман лишь хмыкнул. И в этот самый момент «Кирпич» ожил.

ТРРРЯСЬ! ТРРЯСЬ-ТРРЯСЬ!

Звук разряда в маленьком кабинете хлестнул по ушам, как выстрел. Есин на диване вздрогнул. Опперман даже не моргнул, глядя на прыгающую искру в разряднике.

Я быстро записывал точки, тире, паузы. Это была музыка. Музыка новой эры, которую пока слышали только мы.

Текст был длинным. Генерал не поскупился на бессмыслицу. Но Раевский хорошо держал ритм и я всё успевал записывать.

— Прием завершен, — откинулся я через минуту.

И наступила тишина.

— Ну? — Опперман барабанил пальцами по столу. — Что там тебе настучал твой «Кирпич»?

Опперман подался вперед, впившись взглядом в лист, на который я записал точки и тире.

— Что это? Что за чертовщину вы мне подсунули? Воронов! Где тот текст, что я отправил со служивым⁈

— Вам записать или прочитать по буквам? — снова с вызовом спросил я.

— Пишите.

Я склонился над листом и быстро перевел морзянку в буквы. После чего протянул ему лист.

Он читал, читал по буквам, и я видел, как меняется его лицо.

Каменная маска трескалась. Сквозь профессиональный скепсис проступало что-то другое. Шок. Неверие.

Текст генерала был шедевром паранойи: «Азимут сорок. Три вороны на сухой сосне едят кашу. Гвоздь забыт в кителе. 1821 год. Аминь.»

Ни одной ошибки. Ни одной пропущенной точки.

Опперман переводил взгляд с листа на меня и обратно. Раз, второй, третий. Его губы шевелились, беззвучно повторяя слова.

— «Кашу»… — пробормотал он. — Я специально написал эту глупость. Думал, догадаетесь заменить на что-то логичное.

Он медленно поднял на меня глаза. В них больше не было «Людоеда». В них был профессиональный военный инженер, который только что увидел, как рушится привычный мир, состоящий из курьеров, голубиной почты и сигнальных костров.

— Тридцать верст… — прохрипел он. — За минуту. Без проводов. Через леса и холмы.

Он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад и упал, но генерал даже не обернулся. Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Воронов, — он остановился у карты губернии, висевшей на стене, и ткнул в неё пальцем. — Вы хоть понимаете, что вы наделали?

— Выполнил приказ Великого Князя, — осторожно ответил я.

— К черту Князя! — рявкнул Опперман, и Есин снова вжался в диван.

Он повернулся ко мне, и его лицо пылало.

— С этой вашей… коробкой… Я могу сидеть в штабе и знать, что происходит на фланге за пятьдесят верст. Я могу корректировать артиллерию, не видя цели. Я могу поднять полк по тревоге быстрее, чем противник успеет зарядить пушки! А если передавать по цепочке, то расстояние может быть в десятки, сотни раз увеличено!

Он подошел к столу и ударил по «Серии Б» ладонью. Не со злостью, а с уважением. Как хлопают по крупу хорошего боевого коня.

— Это глаза и уши, которые нельзя отрезать, перехватив вестового. Это голос, который нельзя заглушить барабанным боем.

Опперман посмотрел на меня, и впервые за всё время его губы тронула тень улыбки. Хищной, но одобрительной.

— Вы не шарлатан, Воронов. Вы гораздо хуже. Вы опасный человек. Потому что вы только что изменили правила игры, по которым воевали тысячи лет.

Он повернулся к бледному губернатору.

— Есин! Перо и бумагу! Живо! Я пишу рапорт Его Высочеству.

Потом он снова посмотрел на меня.

— А вы, Воронов… — он хмыкнул, доставая из кармана серебряный портсигар. — Готовьтесь. Ваши спокойные дни в тайге закончились. Армия вцепится в вашу глотку и не отпустит, пока у каждого командира роты не будет такого ящика.

Пока Опперман писал, тишина в кабинете губернатора сгустилась до такой степени, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.

Потом он медленно поднял голову.

В его глазах больше не было льда. Там горел огонь. Огонь фанатика своего дела, который только что увидел, как рушатся вековые стены военной доктрины.

Он шагнул ко мне и остановился вплотную, нависая своей огромной тушей, протянув руку. Ладонь у него была широкая, жесткая, похожая на саперную лопату.

— Это победа, Андрей Петрович, — пророкотал он. Не «Воронов», заметьте. «Андрей Петрович». — Безусловная виктория.

Я пожал его руку. Крепко, по-мужски, чувствуя мозоли от поводьев и эфеса.

— Служу России, Ваше Превосходительство.

Опперман усмехнулся. Из «Людоеда» он на мгновение превратился в старого, мудрого наставника.

— Бросьте уставщину. Мы с вами сейчас не на плацу. Мы… в будущем. — Он снова посмотрел на зелёные ящики. — Вы понимаете, что теперь будет? Вы разворошили осиное гнездо. Как только мой рапорт ляжет на стол Его Высочества, военное ведомство встанет на дыбы. Нам нужны эти «кирпичи». Тысячи. В каждый гарнизон, на каждый форпост, на каждый корабль.

Он начал ходить по кабинету, заложив руки за спину, и его голос крепчал с каждым шагом.

— Вы должны будете расширить производство. Немедленно. Казенные заказы, финансирование… Мы загрузим ваш завод на десять лет вперед. Вы не будете знать продыху. Ваши люди будут спать у станков.

Я слушал его и чувствовал, как внутри поднимается холодок. Стать главным поставщиком армии? Заманчиво. Деньги, статус. Но это ловушка. Золотая клетка. Я превращусь в интенданта, вечно трясущегося над планом и отбивающегося от ревизоров. Моя артель, мой «Лисий хвост», моя мечта о свободной земле — всё это будет перемолото жерновами государственной машины.

Нет.

— Ваше Превосходительство, — прервал я его полет стратегической мысли.

Опперман остановился и уставился на меня.

— Что? Боитесь объемов? Дадим людей. Дадим каторжан, солдат…

— Я не буду производить радио для всей армии, — спокойно сказал я.

Есин на диване издал звук, похожий на писк придушенной мыши. Генерал замер, и его брови поползли вверх, сдвигая фуражку.

— Вы… отказываетесь? От императорского заказа? Вы в своем уме, Воронов? Или успех ударил вам в голову?

— Я инженер, генерал. И я реалист. Моя артель — это лаборатория. Опытное производство. Мы можем сделать сотню станций. Две. Но оснастить миллионную армию? Мы захлебнемся. Мы сорвем сроки, и вы первый же меня повесите.

Я подозвал Степана. Тот, понимая меня с полуслова, выложил на стол толстую папку, перевязанную бечевкой.

— Здесь всё, — сказал я, кладя ладонь на папку. — Полный комплект чертежей. Технологические карты. Состав сплавов, схема намотки катушек, рецепт смеси для когерера. Даже инструкция, как организовать сборочную линию, чтобы собирать станции силами простых рекрутов.

Опперман подошел ближе, глядя на папку как на Святой Грааль.

— Вы… отдаете это? — спросил он тихо. — Секрет? Монополию? Обычно ваши братья-изобретатели трясутся над каждым винтиком, требуя патенты и роялти.

— Я отдаю это Государству, — твердо ответил я. — Бесплатно. Тем более, что патент уже передан Империи. Николай Павлович его подписал. Копия внутри папки. Стройте заводы в Туле, в Сестрорецке, в Петербурге. Используйте мои чертежи. Модернизируйте.

Опперман медленно взял папку. Он взвесил её в руке, потом посмотрел мне в глаза. В его взгляде читалось что-то, граничащее с благоговением. Для него, старого служаки, привыкшего к казнокрадству и рвачеству, такой жест был сродни подвигу.

— Вы либо святой, Воронов, либо безумец, либо самый хитрый черт, которого я встречал, — пробормотал он.

— Я просто хочу, чтобы моя страна была сильной. И чтобы меня оставили в покое заниматься моим делом, — улыбнулся я.

Опперман хмыкнул, пряча папку в свой необъятный портфель.

— Лукавите, Андрей Петрович. Ох, лукавите. Но этот ход… Это ход гроссмейстера. Великий Князь оценит.

Он вернулся к столу, сел и с грохотом выдвинул ящик. Достал оттуда бархатный мешочек и пачку бумаг с гербовыми печатями.

— Раз уж мы перешли к подаркам… — он бросил мешочек мне. Тот звякнул тяжело и приятно. — Это «на булавки». Личный фонд Его Высочества. Золото. Без расписок и отчетов. Я знаю, что вы его и сами моете, но вы же не будете отказываться от щедрости его сиятельства?

Я передал мешочек Степану. Тот принял его с невозмутимым видом, но я заметил, как довольно дернулся уголок его губ.

— А это… — Опперман разложил бумаги. — Поважнее золота будет.

Он взял первый лист.

— Степан Михайлович… как вас там? — он прищурился.

— Управляющий, — поправил я.

— Управляющий. Высочайшим указом вам возвращается чин коллежского асессора с полным восстановлением прав состояния и выслуги лет. Дело о растрате аннулировано «за истечением срока давности и ввиду особых заслуг».

Я выдохнул. Степан больше не беглый пьяница. Он дворянин. Чиновник. Личное дворянство, право на мундир. Для него это было всем.

— Игнат… — Опперман взял второй лист, хмурясь. — Фамилии нет?

— Просто Игнат.

— Теперь Игнатьев. Унтер-офицер в отставке, награжден Георгиевским крестом 4-й степени за… хм… «содействие в испытаниях особой важности». И пожизненный пансион.

Игнат за моей спиной шумно втянул воздух. Георгий. Для солдата это была вершина мира.

— Ну и главное, — Опперман взял третий документ. Это был плотный пергамент с огромной красной печатью. — Жалованная грамота. «Артели Воронов и Ко» даруется статус «Императорского поставщика опытных образцов». Полная налоговая льгота на пятьдесят лет. И, слушайте внимательно, иммунитет от губернского надзора.

Он поднял глаза на Есина.

— Вы слышите, господин губернатор? Никаких ревизий. Никаких проверок. Никаких полицмейстеров на территории завода без личной санкции Его Императорского Высочества. Воронов подчиняется только Петербургу.

Есин часто закивал, готовый, кажется, расцеловать сапоги генерала, лишь бы тот не вспоминал про него.

Я взял грамоту. Бумага была теплой и шершавой. Это был щит. Броня. С этой бумагой любой конкурент мог хоть лопнуть от злости — он не сможет натравить на меня ни одну собаку в мундире.

— Благодарю, генерал, — сказал я искренне. — Это… больше, чем я мог надеяться.

Опперман встал, застегивая сюртук.

— Вы заслужили. Но есть еще кое-что.

Он подошел ко мне вплотную, понизив голос.

— Его Высочество приказал передать на словах. Вас ждут в Петербурге.

Я напрягся.

— В столице нужны такие головы, Андрей Петрович. Инженерный корпус задыхается от теоретиков. Нам нужны практики. Вас ждет место при дворе. Советник по техническим вопросам. Мундир, эполеты, балы в Зимнем дворце… Сам Император хочет на вас взглянуть. У вас будет всё. Карьера, о которой другие и мечтать не смеют.

Он смотрел на меня выжидающе. Для любого человека того времени это было предложение, от которого невозможно отказаться. Билет на вершину пищевой цепочки.

Я представил себя в тесном мундире, шаркающим ножкой на паркете, плетущим интриги в кулуарах, ожидающим в приемных… Представил, как моя «Серия Б» пылится на полке как забавная игрушка, пока генералы пилят бюджеты.

— Нет, — сказал я.

Опперман моргнул.

— Простите?

— Я не поеду, Ваше Превосходительство.

— Вы отказываете Великому Князю? — в его голосе прорезались стальные нотки.

— Я не отказываю. Я объясняю, что тут от меня будет больше пользы.

Я подошел к окну. За мутным стеклом лежал грязный, серый, неприветливый Урал. Мой Урал.

— Ваше Превосходительство, Петербург — это паркет. Полированный, красивый, но скользкий. Там нужно танцевать, следить за каждым шагом, чтобы не поскользнуться. А я… я ношу сапоги. Грязные, тяжелые сапоги.

Я повернулся к генералу.

— Здесь земля сырая, генерал. Глина. Из неё лепить надо. Здесь я могу построить то, что в столице задушат бумагами и завистью за неделю. Здесь у меня люди, которые верят мне, а не моему чину. Здесь я строю не карьеру. Я строю мир.

Я подумал об Анне. О Раевском у станка. Об Архипе с его молотом. О школе, где дети учат буквы.

— Оставьте меня здесь. Позвольте мне быть вашим «волкодавом на границе», как я и говорил Князю. Я дам вам новинки. Я дам вам образцы, которые перевернут мир. Но дайте мне делать это здесь, в грязи и дыму, а не в золоченой клетке.

Опперман долго смотрел на меня. Потом медленно, словно нехотя, кивнул. В его глазах вспыхнуло уважение — глубокое, настоящее уважение солдата к солдату, который отказывается покидать окоп ради штабной должности.

— Вы редкой породы человек, Воронов, — проворчал он. — Глупый, упрямый, но… настоящий. «Паркет», говорите? Что ж… Возможно, вы правы. На паркете такие, как вы, ломают ноги. Или шеи.

Он протянул мне руку во второй раз.

— Оставайтесь. Лепите свою глину. Но помните: теперь Империя смотрит на вас. Не подведите.

— Не подведу, — ответил я, пожимая его ладонь.

Опперман резко развернулся, щелкнув каблуками.

— Есин! Карету! Я уезжаю немедленно. Сил моих нет смотреть на эту вашу распутицу. Всего хорошего, господа.

Дверь за ним захлопнулась.

А я остался стоять посреди кабинета, сжимая в руке грамоту, которая делала меня королем тайги.