Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 3

Очередная весть настигла меня, когда я уже стоял у саней, полностью экипированный для похода на «Волчий лог». На мне был тяжелый, подбитый мехом тулуп, поверх которого я нацепил ременную разгрузку с револьвером и ножом, а на ногах — добротные валенки с кожаной подошвой.

Вокруг царила деловитая суета: Архип, такой же громоздкий и мрачный в своем зимнем облачении, проверял крепление кирок и ломов на дне розвальней. Мужики увязывали тюки с палатками и буржуйками. Мы собирались идти на штурм мерзлоты, чтобы добыть уголь и не дать лагерю замерзнуть.

— Андрей Петрович! — оклик с вышки прозвучал как выстрел. — Всадник! Один! Со стороны тракта!

Я замер, не донеся руку до поручня саней.

— Кто таков? — гаркнул Игнат, уже вскидывая винтовку.

— Курьер! Форма казенная! Машет пакетом! Кричит — от губернатора! Срочное!

Мы переглянулись с Архипом. Кузнец сплюнул в снег.

— Не вовремя, — процедил он. — Ох, не вовремя. Снег пошел, Андрей Петрович. Если сейчас не выйдем, к вечеру дорогу заметет так, что и с лопатами не пробиться.

Я посмотрел на небо. Свинцовые тучи опустились ниже, почти касаясь верхушек елей. Первый, пока редкий снег уже кружил в воздухе.

— Жди, — бросил я кузнецу. — Гляну, что там за новости. Без меня не выступать.

Игнат уже бежал к воротам, жестами приказывая караулу не открывать створы, а держать оборону через бойницы. Карантин. Никаких исключений, даже для посланников Бога, не то что губернатора.

Я сбросил тулуп прямо на руки подбежавшему Сеньке, и быстро натянул поверх обычной одежды свой «скафандр» — пропитанную воском и дегтем робу. На лицо — маску с уксусом. Лишь после этого я вышел за периметр «чистой зоны» в шлюзовой предбанник у ворот.

Всадник едва держался в седле. Конь под ним шатался, покрытый коркой ледяного пота и струпьями инея. Сам гонец выглядел не лучше клячи: мундир курьера губернаторской канцелярии висел мешком, лицо серое, землистое, глаза ввалились от истощения и страха.

— Стой! — крикнул Игнат через щель в частоколе. — Стой, где стоишь! Дальше карантинная зона!

— К Воронову… — прохрипел гонец, сползая в руки подбежавшим часовым, одетым в такие же защитные балахоны, как у меня. — Пакет… Лично… От Есина…

Я шагнул в предбанник, жестом приказывая Игнату не приближаться без защиты. В воздухе пахнуло не только загнанной лошадью, но и той самой сладковатой гнилью, которую я научился узнавать безошибочно. Тиф. Он привез его с собой, или проехал сквозь него.

— От Есина? — глухо спросил я через ткань маски.

— От него, Андрей Петрович… — курьер дрожащими, почерневшими от мороза пальцами полез за пазуху. — Беда в городе. Мор.

Он протянул пакет. Плотная бумага, сургучная печать с гербом губернии. Но даже сургуч был налеплен криво, словно в дикой спешке, а на конверте остались грязные разводы.

Вылазку за углём придется отложить. Я чувствовал это хребтом. Губернаторы не шлют гонцов в такую погоду, чтобы спросить о здоровье.

Я принял письмо пинцетом, бросил его в лоток с карболкой, выждал минуту, промокнул тряпкой и вскрыл.

Почерк я узнал сразу. Есин. Но обычно каллиграфические, округлые буквы губернатора сейчас плясали, строки ползли вниз, чернила в двух местах были смазаны.

Дорогой Андрей Петрович!

Пишу сам, ибо секретарь мой третьего дня преставился, а новый сбежал в Пермь. Екатеринбург гибнет. Врачи либо умерли, либо разбежались, спасая свои семьи. Лазареты переполнены, трупы лежат на улицах, полиция боится заходить в рабочие слободки. Народ обезумел от страха, начинаются погромы аптек и хлебных лавок.

Доходят слухи, что у вас на приисках мор остановлен. Что вы имеете средства и людей, способных бороться с этой напастью. Умоляю, Андрей Петрович, Христом Богом прошу — пришлите помощь. Пришлите лекарей. Спасите город, и я клянусь честью — в долгу не останусь. Любые концессии, любые земли, казенный заказ на десять лет вперед — все будет ваше, только помогите остановить смерть…'

Я опустил лист. Бумага чуть дрогнула в пальцах.

Губернатор умолял. Властный хозяин огромного края, который еще недавно смотрел на меня как на полезного выскочку, теперь стоял на коленях.

Я поднял глаза на Игната и Степана, стоявших рядом.

— Что там, Андрей Петрович? — тихо спросил Степан. — Демидов опять?

— Нет. Тиф взял Екатеринбург, — я бросил письмо на стол. — Есин просит людей. Врачей.

— Не дадим! — тут же вскинулся Степан. — Самим мало! Арсеньев валится с ног, Яков спит по три часа! У нас лазарет полон, треть рабочих еще слабые! Если мы сейчас врачей отдадим — кто нас лечить будет, если вторая волна пойдет?

Он был прав. Логически, прагматически — он был прав на сто процентов. Ослаблять оборону в разгар войны — безумие.

Я подошел к окну. Видно было, как за частоколом, в «чистой зоне», дымят трубы нашей бани-санпропускника. Мы создали здесь остров безопасности. Маленький ковчег посреди чумного океана.

Но я видел дальше частокола.

— Степан, — сказал я, не оборачиваясь. — Если Екатеринбург падет, начнется хаос. Настоящий. Бунты, мародерство, безвластие. Встанут дороги, встанет торговля. Кому мы будем продавать железо? Кому — золото? Кто прикроет нас от Демидова, или подобного, если губернатора снесут или он умрет?

Я повернулся к ним.

— Это шанс. Страшный, кровавый, но шанс. Есин предлагает нам власть. Не на бумаге, не в патентах. Он предлагает себя в вечные должники. Если мы спасем город, мы возьмем губернию за горло. Никакой Демидов, никакой столичный чиновник больше не посмеет нас тронуть.

— Но цена… — прошептал Игнат.

— Цена высока. Арсеньев и Тимофей.

Степан охнул. Тимофей был лучшим учеником из моего «медицинского класса», смышленым парнем, который схватывал всё на лету. Арсеньев — наш единственный дипломированный врач.

— Зови Совет, — приказал я. — И Арсеньева зови. Решать будем быстро.

В конторе было жарко натоплено, но холод исходил от лиц собравшихся. Арсеньев сидел на краю лавки, протирая очки краем несвежего халата. Вид у него был измотанный: серая кожа, трясущиеся руки, воспаленные глаза. Он только что вышел из тифозного барака. Рядом стоял Тимофей.

— Павел Игнатьевич, — начал я, глядя доктору в глаза. — Губернатор просит помощи. В Екатеринбурге некому лечить. Город вымирает.

Арсеньев надел очки, посмотрел на лежащее перед ним письмо Есина.

— Я догадывался, — голос его скрипел, как несмазанная телега. — Беженцы говорили. Там ад, Андрей Петрович. Куда хуже, чем у нас. Там нет вашей… дисциплины.

— Он просит вас. Вас и команду санитаров.

Степан, стоявший у печи, не выдержал:

— Андрей Петрович! Это самоубийство! Посылать доктора в очаг без защиты, без карантина… Мы оголяем свой тыл! А если здесь снова вспыхнет? Кто встанет? Яков? Он химик, а не лекарь!

— Если вспыхнет здесь — я встану, — жестко ответил я. — У нас система отлажена. Прожарка, изоляция, хлор. Мы знаем врага в лицо. А там… там паника. Паника убивает быстрее тифа.

Я перевел взгляд на Арсеньева.

— Я не могу вам приказать, Павел Игнатьевич. Вы вольный человек, не солдат. Но если вы откажетесь — я пойму.

Старый доктор криво усмехнулся.

— Вы же знаете, что я не откажусь, коллега. Какой я к черту вольный? Я врач. Если там люди мрут без помощи… как я спать буду?

Он поднял голову, и в его глазах я увидел ту самую сталь, что появилась в них после ночи кризиса в нашем бараке.

— Но у меня условия, Андрей Петрович.

— Любые.

— Я не поеду с голыми руками. Мне нужен спирт. Мне нужен ваш «адский раствор» — хлорная известь. Бочки три, не меньше. Мне нужно мыло. И мне нужны полномочия.

— Полномочия вам даст губернатор, — кивнул я. — А вот снабжение…

Я посмотрел на Степана. Тот побледнел.

— Три бочки хлорки? Андрей Петрович, это же почти весь запас! Мы только наладили производство, Яков не успевает гнать новую партию! Если отдадим — нам самим мыть бараки будет нечем!

— Отдадим, — отрезал я. — Разбавим, сэкономим, золой заменим где можно. Но Арсеньев не поедет на войну без патронов.

— И Тимофей, — добавил доктор, положив руку на плечо парня. — Мне нужны руки. Не трусливые руки. Он справится.

Тимофей выпрямился, хотя я видел, что он заметно нервничает.

— Поеду, Андрей Петрович. Не извольте сомневаться. Не посрамлю.

Я чувствовал себя генералом, который посылает отборный батальон на верную смерть, чтобы закрыть прорыв на фланге. Это была грязная, циничная арифметика войны. Я менял своих лучших людей на политическое влияние, на будущие преференции, на безопасность завода.

— Хорошо, — сказал я, вставая. — Собирайтесь. Выезд через два часа. Степан, выдать всё по списку доктора. Сани, охрану… Савельева просить не буду, он здесь нужен. Игнат, дай двоих своих пластунов. Чтоб довезли живыми и не дали разграбить обоз по дороге.

Степан зло плюнул в угол, но пошел выполнять приказ, гремя ключами. Он злился на меня, и я его понимал. Он был хозяйственник, он берег наше. Я был политик, я играл картой «судьба губернии».

Сборы напоминали эвакуацию перед наводнением.

Во дворе, у склада, стояли трое широких розвальней. Артельщики, хмурые и молчаливые, грузили бочки с драгоценной хлоркой. Запах химикатов перебивал морозный воздух.

Арсеньев ходил вокруг саней, проверяя увязку. Он уже переоделся в дорожный тулуп, но поверх него натянул нашу фирменную пропитанную маслом мантию.

— Павел Игнатьевич, — я подошел к нему, держа в руках небольшой деревянный ящик. — Это лично вам.

Я открыл крышку. Там лежали инструменты. Это всё, что я мог ему дать. И еще — револьвер.

— Андрей Петрович… — он коснулся инструмента. — Это же…

— Берите. И оружие берите. Город сейчас — это джунгли. Если кто полезет грабить обоз — стреляйте. Не в воздух. В голову. Лекарство сейчас дороже золота.

Доктор кивнул, пряча револьвер в глубокий карман.

— Вы тут… держитесь, — сказал он, глядя на дымящие трубы бараков. — Не расслабляйтесь. Тиф коварен. Чуть отпустишь вожжи — он вернется.

— Я знаю. Берегите себя, коллега. И Тимофея берегите.

— Постараюсь.

К саням подошел Тимофей. С ним прощалась мать — прачка, что стирала бинты в лазарете. Она не плакала, только крестила сына мелкими, частыми крестами и поправляла ему воротник.

— С богом, сынок, — шептала она. — Людям помочь надо. Благое дело.

Тимофей, бледный, но решительный, обнял мать, неуклюже чмокнул её в лоб и прыгнул в сани.

— По коням! — скомандовал Игнат.

Двое пластунов с карабинами за спиной сели на облучки передовых и замыкающих саней. Арсеньев занял место в центре.

Ворота медленно, со скрипом, поползли в стороны. Открывался вид на тракт — пустой, заснеженный, ведущий в ледяное никуда.

— Ну, с Богом! — крикнул доктор, махнув рукой.

Кнуты щелкнули. Лошади рванули с места. Сани заскользили по укатанному насту, поднимая снежную пыль.

Я стоял и смотрел им вслед. Смотрел, как удаляются спины людей, которых я, возможно, больше никогда не увижу. Они ехали не на бал, не на ярмарку. Они ехали в чумной город, где воздух пропитан смертью, где власть валяется в грязи, а жизнь стоит дешевле фунта хлеба.

Они увозили с собой половину нашей защиты.

— Зря ты это, Андрей, — тихо сказала подошедшая Анна. Она куталась в шаль, её лицо было бледным. — Арсеньев старый. Он там сгорит.

— Если он сгорит там, спасая город — он станет героем, — жестко ответил я, не отрывая взгляда от черных точек на горизонте. — А если мы будем сидеть здесь, как крысы в норе, пока Есин тонет — нас потом просто раздавят. Или новый губернатор, или Демидов.

Я повернулся к ней.

— Мы воюем, Аня. А на войне жертвуют фигурами, чтобы выиграть партию.

— Он не фигура. Он человек.

— Я знаю, — я почувствовал горечь на языке. — Иди в лазарет. Без Тимофея там рук не хватает. Я сейчас подойду.

Обоз скрылся за поворотом. Лес сомкнулся. Я остался стоять на ветру, чувствуя, как мороз пробирается под тулуп, и понимая, что самая трудная часть зимы только начинается. Мы остались одни. Без врача, без половины запасов хлорки, один на один с тысячей людей и притаившейся смертью.

Но ставки были сделаны. Теперь оставалось только ждать.

Вместо того чтобы пробиваться с киркой к угольному пласту, я вернулся в контору. Злость на невовремя свалившегося гонца и на собственное бессилие перед обстоятельствами требовала выхода. Я не мог бросить лагерь без единственного оставшегося медика — то есть без себя.

Но это не значило, что я должен сидеть сложа руки.

Я сел за стол. Взял чистый лист плотной, желтоватой бумаги. Обмакнул перо в чернильницу так резко, что брызги разлетелись по столешнице.

— Степан! — гаркнул я, не поднимая головы.

Управляющий, который провожал обоз взглядом у окна, вздрогнул и обернулся.

— Здесь я, Андрей Петрович.

— Готовь пакет. Этот курьер, которого мы чуть в тифозный барак не сунули, поедет обратно. Сейчас же.

— Так он едва живой, — осторожно заметил Степан. — Кляча его насилу дышит.

— Дай ему свежую лошадь. Дай тулуп. Налей водки. Но он должен выехать через час. Есин ждет ответа, и он его получит.

Я начал писать. Почерк у меня был скверный, врачебный, но сейчас я выводил буквы с такой яростью, что перо скрипело, прорывая бумагу.

Это было не письмо. Это был ультиматум.

'Его Превосходительству Господину Губернатору Есину.

Врачей я отправил. Они везут с собой жизнь вашего города. Но запомните, Ваше Превосходительство: я посылаю не слуг, я посылаю командиров санитарного фронта. Если хоть один чиновник, хоть один полицейский чин посмеет перечить доктору Арсеньеву или мешать его работе — считайте, что вы лично подписали смертный приговор тысячам людей.

Мои условия:

1. Полное, беспрекословное подчинение всей городской полиции моим людям в вопросах карантина. Если Арсеньев скажет оцепить квартал и никого не выпускать — стрелять в нарушителей без предупреждения.

2. Жесточайший комендантский час. Любое скопление людей больше трех — разгонять прикладами. Базары закрыть. Церковные службы — только на улице, с дистанцией в сажень между прихожанами, иначе заколотить церкви досками.

3. Дезинфекция. Если доктор укажет на особняк купца первой гильдии и скажет, что это рассадник заразы, который нужно сжечь вместе с шелками и гобеленами — вы, Ваше Превосходительство, лично поднесете лучину. Никаких исключений для «уважаемых людей». Вши чинов не разбирают.

4. Снабжение. Арсеньев должен получать всё, что потребует, в первую очередь. Еду, дрова, спирт, воду. Реквизируйте у купцов, если казна пуста. Если мои люди будут голодать или мерзнуть — они вернутся обратно, и Екатеринбург вымрет'.

Я остановился, перевел дух. Посмотрел на написанное. Дерзко? За такое можно и в кандалы. Но сейчас, когда город тонет в нечистотах и трупах, Есин проглотит. Ему нужен спаситель, а спасители имеют право быть грубыми.

Но спасение города — это политика. А мне нужно было выживание.

Я взял второй лист.

— Степан, где тот список? — спросил я, не оборачиваясь.

— Какой список?

— Тот самый. «Государев заказ». То, что нам нужно для радиотелеграфа, и чего мы никак не могли достать через обычных поставщиков.

Степан побледнел, понимая, к чему я клоню. Он полез в ящик, достал сложенный вчетверо листок, исписанный мелким почерком Якова.

— Андрей Петрович… Это же шантаж.

— Это бартер, Степан. Жизнь города в обмен на технологии для Империи.

Я развернул список. Медь высокой чистоты — проволока, которую тянут только на казенных заводах для армейских нужд. Серная кислота концентрированная. Цинк в чушках. Лабораторное стекло — колбы, реторты, трубки (у нас всё перебили).

Всё это было жутким дефицитом. Чтобы получить такое легально, нужно было писать прошения в министерства, ждать месяцами, давать взятки.

Я переписал требования в письмо, добавив внизу жирную черту.

«P. S. Вместе с этим письмом я прилагаю список материалов, необходимых для выполнения срочного поручения Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Павловича (патент имеется, при необходимости предъявлю). В связи с чрезвычайной ситуацией и невозможностью обычных поставок, требую обеспечить доставку указанного груза на 'Лисий хвост» в течение семи дней.

Изыщите резервы. Вскройте склады Горного ведомства. Реквизируйте аптеки. Мне всё равно, где вы это возьмете. Но если через неделю обоз с химикатами и металлом не будет у моих ворот — я сочту это саботажем Государева заказа.

Время пошло, Ваше Превосходительство'.

Я посыпал письмо песком, сдул лишнее и сложил листы. Взял сургуч, растопил над свечой. Красная капля тяжело упала на бумагу. Я с силой вдавил в нее свой перстень — тот самый, с сапфиром.

— Игнат! — позвал я.

Начальник охраны вошел, потирая замерзшие руки.

— Здесь.

— Курьеру отдай, пусть Есину передаст. И скажи Архипу, что вылазка за углём отменяется.

— Отменяется? — Игнат удивленно вскинул брови. — А как же котлы? Замерзнем ведь.

— Не замерзнем, — процедил я сквозь зубы. — Я не могу уйти. Если вдруг у нас начнется новая вспышка, кто будет диагностировать? Ты? Или Степан? Я остаюсь. Пошлем бригаду из молодых, поздоровее. Пусть Архип командует. А я буду держать оборону здесь.

Игнат кивнул и вышел.

Я видел как Игнат на вытянутой руке передал пакет курьеру. Тот судорожно прижал его к груди, кивая в ответ Игнату.

Я вышел на крыльцо:

— Стой, — сказал я, глядя на гонца. — Передашь на словах. Лично Есину. Скажешь так: «Воронов не торгуется. Воронов ждет». Повтори.

— Воронов не торгуется. Воронов ждет, — прошептал он побелевшими губами.

— Ступай. Лошадь тебе дали свежую. Гнать во весь опор.

Когда курьер вышел, я устало опустился в кресло. Я только что поставил на кон всё. Отношения с властью, репутацию, лояльность. Если Есин решит, что я перегнул палку, он может попытаться меня раздавить, как только эпидемия спадет.

Но у него не было выбора. Утопающий хватается за соломинку, даже если эта соломинка — раскаленный прут. А я сейчас был именно таким прутом.

— Степан, — тихо сказал я. — Готовь склады под химию. И скажи Якову, пусть готовит лабораторию. Скоро у нас будет все, чтобы заставить эту чертову искру летать так, как хочет Великий Князь.

— А если не пришлют? — спросил Степан, глядя на закрытую дверь.

Я усмехнулся, глядя на огонь в печи.

— Пришлют. Куда они денутся с подводной лодки. У них тиф, Степан. А у меня — единственный доктор, который не боится входить в чумной барак. Сейчас этот старик в очках стоит дороже всей их казны.

Семь дней.

Ровно столько времени я дал губернатору Есину, чтобы он выбрал между гордостью и жизнью. Семь бесконечных суток мы сидели в осаде, в нашем стерильном пузыре посреди чумного океана, вслушиваясь в тишину зимнего леса.

Каждое утро начиналось с доклада Игната: «На периметре спокойно, новых больных в лагере нет». Каждое утро я шел в лазарет, где Анна, уже с серыми кругами под глазами, но с неизменным упрямством, выпаивала тяжелых. И каждое утро я смотрел на дорогу, уходящую в сторону Екатеринбурга.

Если Есин решит, что моя наглость перевешивает страх смерти, обоз не придет. А придет карательный отряд. Или не придет никто, и мы просто сдохнем здесь, когда закончатся последние запасы.

На седьмой день, когда солнце, похожее на замерзший яичный желток, зависло над верхушками елей, сигнальный колокол на вышке ударил трижды.

— Едут! — голос дозорного сорвался на фальцет. — Обоз! Крупный! Охрана казенная!

Я был на крыльце конторы через секунду, даже не успев накинуть тулуп на плечи. Степан выскочил следом, на ходу протирая очки.

Они появились из леса черной, растянутой змеей. Впереди — всадники в шинелях жандармского корпуса. За ними — вереница тяжелых, груженых с верхом саней. И замыкали шествие снова жандармы.

Не каратели. Конвой.

— Открывай! — заорал я так, что горло обожгло морозом. — В шлюзовую зону их!

Мы встречали их как пришельцев. Мои люди — в пропитанных воском балахонах и масках, жандармы — с лицами, замотанными шарфами по самые глаза.

Офицер, командовавший конвоем, даже не спешился. Он бросил мне пакет, стараясь не касаться моей руки, и тут же отдернул поводья, заставляя коня плясать на месте.

— Груз по списку! — прокричал он сквозь шарф. — Всё, что требовали! И почта от доктора вашего! Расписку давай, живо, и мы уходим!

Я черкнул закорючку в подсунутом мне реестре. Жандармы, понукая возниц, загнали сани во внешний двор и рванули обратно к тракту так, словно за ними гнались черти.

Но мне было плевать на их страх. Я смотрел на ящики.

— В карантинный склад! — скомандовал я. — Облить карболкой снаружи! Ящики вскрывать только в моем присутствии!

Через час мы стояли в холодном амбаре. Я, Раевский, наш химик-студент Яков и Степан.

Яков держал в руках ломик.

— Вскрывай, — кивнул я.

Крышка первого ящика отлетела с сухим треском. Внутри, в плотной соломенной набивке, тускло поблескивало стекло.

Яков осторожно, как святыню, извлек колбу. Толстостенную, с притертой пробкой.

— Бог ты мой… — выдохнул он, и очки его мгновенно запотели. — Андрей Петрович… Это же… Химически стойкое! Я такое только в каталогах видел, у нас на кафедре в Казани обычное бутылочное использовали, оно лопалось от нагрева…

Он полез глубже. Реторты, змеевики, мензурки с точными делениями. То, о чем мы мечтали, собирая свои кустарные установки из аптечных склянок.

— Следующий! — скомандовал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт.

Второй ящик был тяжелым, неподъемным. Мы вскрыли его вчетвером.

Свинец. Листовой, чистый. И цинк. Слитки сероватого металла с клеймом уральских казенных заводов.

— Цинк, — прошептал Раевский, проводя пальцем по слитку. — Для гальванических элементов. Андрей Петрович, тут его несколько пудов! Мы сможем собрать батарею такой мощности, что она дугу зажжет, не то что искру!

Третий ящик. Самый маленький, обитый изнутри войлоком.

Яков открыл его сам. Там стояли тяжелые, оплетенные лозой бутыли из темного стекла. И несколько керамических сосудов, залитых сургучом.

— Кислота, — потянул носом студент. — Серная, концентрированная.

Он повернулся ко мне, и лицо его сияло, как у ребенка в рождественское утро.

— Что там с медью?

Медь была в последних санях. Несколько бухт проволоки.

— Андрей Петрович, это… это богатство. С этим мы не просто модель соберем. Мы серию запустить можем.

Я смотрел на эти сокровища. В мирное время за этот обоз пришлось бы заплатить тысячи рублей и ждать полгода. Эпидемия и страх сжали время и обесценили деньги.

Мы получили всё.

— Значит так, господа инженеры, — сказал я, оглядывая их горящие глаза. — Игрушки закончились. У вас есть всё. Всё, что вы писали в своих списках, и даже больше. Теперь у вас нет права на ошибку. Нет права на «не получилось», «лопнуло», «не хватило реактивов».

Я постучал пальцем по крышке ящика с кислотой.

— Великий Князь ждет радио к весне. У нас есть металл, есть химия, есть мозги. Через неделю я хочу видеть работающий прототип новой батареи. Через две — новый когерер, который не надо трясти как припадочного. За работу.

Это был не просто подарок судьбы. Это был аванс, который придется отрабатывать.

— Забирайте всё в лабораторию, — распорядился я и повернулся к Степану. — А что там с почтой?

Степан протянул мне плотный пакет, перехваченный бечевкой. Он пах уксусом — его уже обеззаразили.

— От Арсеньева, — сказал он тихо.

Я вскрыл письмо прямо здесь, в амбаре, при свете лампы.

'Дорогой Андрей Петрович!

Живы. Все живы, и Тимофей держится молодцом, хотя в первые дни его рвало от запаха. Город — страшное зрелище, но мы переломили хребет панике.

Ваши инструкции работают. Полицмейстер сначала артачился, но после того, как я пригрозил ему вашим гневом и тем, что лично доложу Есину о его саботаже, выделил нам роту солдат. Оцепили Сенную площадь, сожгли ночлежки у реки. Народ воет, но слушается.

Смертность падает. Мы развернули три полевых госпиталя по вашему образцу. Разделение потоков, дезинфекция, жесткий карантин. Губернатор вчера изволил посетить «чистую зону». Ходил бледный, в платке, но увидел порядок и расцвел. Назвал наши методы «Школой Воронова» и велел разослать инструкции по уездам.

Припасы, что вы дали — спасение. Без хлорки мы бы захлебнулись. Тимофей передает поклон матери. Скажите ей, что он ест досыта и спит… иногда.

Город выстоит. Есин теперь молится на ваше имя. Пользуйтесь этим.

Ваш П. И. Арсеньев'.

Я опустил руку с письмом. В груди разжался тугой узел, который я носил все эти дни.

Получилось. Старик справился. И Тимофей.

— Что пишут? — спросил Степан.

— Пишут, что мы победили, — я позволил себе короткую, злую улыбку. — Есин теперь наш с потрохами. «Школа Воронова»… надо же.

Я вышел из амбара во двор. Вечер опускался на лагерь, мороз крепчал, звезды высыпали на небе колючей крошкой.

Всё складывалось. Радио будет. Власть в губернии у нас в кармане. Эпидемия отступает. Мы выжили. Мы стали сильнее.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Вкус победы был острым, пьянящим. Казалось, теперь нас ничто не остановит.

Дверь конторы скрипнула за спиной. Тяжелые, грузные шаги по утоптанному снегу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Только один человек в лагере ходил так, словно вбивал сваи каждым шагом.

Архип.

— Добрый вечер, Андрей Петрович, — его голос прозвучал глухо, без обычной бодрости.

Я обернулся. Кузнец стоял без шапки, пар валил от его лысой головы. Лицо черное от въевшейся угольной пыли, но глаза… В них не было радости от привезенного обоза. В них была черная, беспросветная тоска.

— Что с тобой, Архип? — спросил я, чувствуя, как эйфория от победы улетучивается, сменяясь привычной настороженностью. — Радоваться надо. Железо привезли, цинк, медь. Работы теперь — непочатый край.

— Радуюсь, — буркнул он, глядя в сторону, на дымящую трубу котельной. — Только вот… ковать твое железо, Андрей Петрович, скоро будет не на чем.

— В смысле? — не понял я.

Архип тяжело вздохнул и ткнул пальцем в сторону угольной кучи возле котельной. Даже в сумерках было видно, что куча жалко осела, превратившись в грязный холмик.

— Я сейчас остатки перекидал. Скребли по земле, вместе со снегом и грязью.

Он перевел взгляд на меня.

— Три дня, Андрей Петрович. Три дня — это если на половинном ходу, чтоб только трубы не полопались. На четвертый день котлы встанут. Насосы встанут. Лазарет остынет.

Я молчал. Удар под дых. Мы привезли реагенты для будущего, но нам нечем топить настоящее.

Радиостанцию не собрать за три дня. Но за три дня можно умереть от холода. Или потерять шахты, которые зальет водой.

Победа растаяла, как пар изо рта. Реальность снова взяла меня за горло ледяной рукой.

— Игнат знает? — спросил я.

— Нет еще. К тебе первому пришел.

— Собирай людей, Архип, — тихо сказал я. — Тех, кого мы готовили неделю назад. Самые крепкие, переболевшие или чистые. Сани, кирки, ломы. Палатки.

— На «Волчий»? — уточнил он. — Там снега по грудь. Мороз давит.

— На «Волчий», — кивнул я. — Другого пути нет. Будем грызть мерзлоту. Будем рвать жилы. Но уголь добудем.

Я посмотрел на запертые ящики с драгоценной химией. Как иронично. У нас есть все, чтобы связаться с Петербургом, но скоро не будет тепла, чтобы просто не замерзнуть.

— Выходим на рассвете.