Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 12

Растопка — это не просто закидывание дров в топку. Это священнодействие. Если хотите — прелюдия. Нельзя просто взять и сунуть в холодное нутро «зверя» лопату угля, надеясь, что он сразу зарычит от удовольствия. Нет, к нему нужен подход. Ласка.

— Щепу давай, — тихо скомандовал я, стоя у открытой дверцы топки.

Лицо обдало могильным холодом чугуна. «Ерофеич» был ледяным, мертвым. Внутри пахло металлом и свежим деревом.

Сенька, благоговейно дыша, протянул охапку сухих смолистых щепок. Я уложил их «колодцем», как учили старые таежники. В центр — кору бересты.

— Лучину.

Анна передала мне горевший пруток. Наши пальцы снова соприкоснулись, и даже сквозь грубую ткань перчаток я почувствовал дрожь её рук. Волнуется. Мы все волнуемся так, будто сейчас роды принимаем у слонихи.

Огонек лизнул бересту. Она сжалась, почернела и весело занялась, передавая пламя лучине.

— Тяга есть? — спросил я, не оборачиваясь.

— Заслонка открыта на четверть, — глухо отозвался Архип. Он стоял рядом с самодельным манометром, вперившись в него взглядом, как кобра в дудочку факира. — Дымоход чистый.

Огонь внутри загудел. Робко, неуверенно. Металл топки начал потрескивать, принимая первое тепло. Я подкинул поленья потолще — сухую березу, припасенную специально для этого момента.

— Ждем, — выдохнул я, закрывая дверцу, но оставляя поддувало открытым.

Теперь самое противное. Ожидание.

Мы стояли вокруг машины кругом, словно сектанты, призывающие демона. Белесый дым, повалил из трубы густым столбом, смешиваясь с падающим снегом. Ветер подхватывал его и уносил в сторону тайги.

— Гудит, — прошептал Яков, приложив ухо к клепаному боку котла.

Отметка на манометре лежала на нуле, как приклеенная. Вода в котле — это вам не чайник. Четыреста литров ледяной жижи нужно прогреть до кипения.

Прошло десять минут. Двадцать.

— Подсыпай, — скомандовал я.

Теперь в ход пошло главное блюдо. Антрацит. Черный, блестящий, жирный. Тот самый, ради которого мы чуть не погибли у вогулов. Который мужики с таким усилием доставляли сюда по замерзшей земле. Я зачерпнул совком уголь и аккуратно, веером, рассыпал его поверх прогоревших дров.

Внутри что-то ухнуло. Дым из трубы сменил цвет. Стал черным, маслянистым.

— Пошло, родимое… — пробормотал Архип. — Давление, Петрович! Поднимается!

Я метнулся к прибору. И правда. Отметка сдвинулась с места и поползла вверх.

Одна атмосфера.

Котел начал издавать звуки. Это была симфония расширяющегося металла. Щелчки, скрипы, глухие удары, словно кто-то сидел внутри и бил молоточком по стенкам. «Ерофеич» расправлял плечи. Чугун, сталь, медь — всё это нагревалось с разной скоростью, выбирало зазоры, натягивалось.

Я достал из кармана свой самодельный стетоскоп — верную трубку, переделанную из воронки и куска шланга. Прижал к цилиндру.

Слушал.

Шум воды. Бурление. И… свист. Тонкий, противный свист.

— Травит! — крикнул я, отнимая трубку. — Левый фланец, нижний болт! Архип, сильнее зажми!

Кузнец среагировал мгновенно. Он полез прямо в облако пара, которое начало сочиться из-под прокладки.

— Тяни! — орал я ему в спину. — На горячую тяни, пока медь мягкая!

Архип рычал, наваливаясь на рычаг всем весом. Пар бил ему в лицо, он щурился, кашлял, но не отступал.

— Есть! — гаркнул он, отваливаясь в сторону и вытирая закопченное лицо снегом. — Заткнул пасть!

Две атмосферы. Три.

Машина вибрировала. Мелкая дрожь передавалась в землю, в подошвы сапог. Казалось, «Ерофеич» дрожит от нетерпения. Или от страха перед тем, что ему предстоит.

— Сальники проверь! — скомандовал я Якову.

Тот полез к штокам поршней, где набивка из промасленной пеньки должна была держать давление.

— Сухо, Петрович! — доложил он, сияя. — Держит! Анна Сергеевна не зря расчет давала, втулка сидит мертво!

Анна стояла, сцепив руки на груди. Она не смотрела на манометр. Она смотрела на меня. В её глазах был немой вопрос: «Не рванет?»

Я подмигнул ей. Нагло, уверенно, хотя у самого поджилки тряслись.

— Четыре, — констатировал Архип. — Рабочее.

— Мало, — отрезал я. — Качай до шести. Мне нужен запас. Мне нужен рывок, чтобы стронуть эту тушу с места.

— Шесть — это край, Петрович! — взмолился Яков. — Сначала испытать, обкатать!

— Да, знаю я, — огрызнулся я с улыбкой.

Повисла тишина.

— Знать это одно, Андрей Петрович, а вот… — начал Архип, но я его перебил.

— Ты давай под руку мне не ворчи! — рявкнул я. — Сейчас до шести. Но если не хватит давления сорвать примерзшие гусеницы, мы тут до весны простоим!

Архип сплюнул, перекрестился левой пяткой и полез наверх. Звякнул металл. Клапан замолчал, перестав стравливать излишки. Теперь мы сидели на пороховой бочке с зажженным фитилем.

Пять атмосфер.

Гудение котла стало низким. Трубы звенели от напряжения. Казалось, воздух вокруг сгустился.

Пять с половиной.

Шесть.

— Пора, — сказал я сам себе.

Я подошел к главному вентилю подачи пара. Бронзовый штурвал, горячий даже сквозь рукавицу.

Посмотрел на своих людей. Грязные, черные, измученные, с красными от недосыпа глазами. Их было жалко до слез. И я гордился ими до чертиков.

— От винта! — заорал я, используя фразу, которая родится только через сто лет, но здесь и сейчас она подходила идеально.

Я рванул вентиль на себя. До упора.

ПШШШШШ!!!

Звук был такой, словно лопнуло небо.

Из продувочных кранов, которые я забыл закрыть (идиот!), ударили две струи перегретого пара. Белое, кипящее облако мгновенно окутало машину, скрыв её из глаз.

Кто-то закричал. Сенька упал в снег, закрывая голову руками. Яков отшатнулся, споткнулся и сел на задницу. Все решили — взрыв.

Я стоял в центре этого белого ада, ничего не видя, чувствуя, как влажный жар пропитывает одежду.

«Ну давай же… Давай, урод железный…» — молился я про себя.

И тут, сквозь шипение, раздался другой звук. Тяжелый. Металлический.

БАМ.

БАМ.

Это поршни ударили в крайних точках.

А потом — ритм.

ЧУХ!

Облако пара дрогнуло.

ЧУХ!

Снег под гусеницами скрипнул.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Звук нарастал, ускорялся, превращаясь в мощное, размеренное дыхание гиганта. Пар начал рассеиваться, открывая вид на рычаги и валы.

Огромные шатуны, блестящие смазкой, ходили вперед-назад, толкая маховики. Цепная передача натянулась, зазвенела, вгрызаясь зубьями.

Гусеницы дернулись.

ХРЯСЬ! — это лопнул лед, сковавший траки за ночь.

И «Ерофеич» пополз.

Не поехал — нет, это слово не подходило для такого монстра. Он попер. Медленно, неумолимо, перемалывая снег в труху своими дубовыми лапами.

Земля дрожала.

— Едет!!! — закричала Анна. Не своим голосом, тонким, девчачьим визгом, перекрывая грохот машины. — Едет, Андрей!!!

Архип стоял, разинув рот, и его борода тряслась в такт ударам поршней.

— Едрит твою налево… — прошептал он. — Живой!

Оглушенный грохотом и собственным счастьем я остановил наше уродливое, неуклюжее, но прекрасное детище, которое пыхтело дымом и паром.

Я стоял на этой дрожащей палубе, как капитан «Летучего Голландца», только вместо парусов у меня были клубы пара, а вместо моря — бесконечная уральская тайга.

— Лезь! — перекрикивая грохот машины, я протянул руку вниз.

Анна стояла внизу, задрав голову. В её глазах плескался дикий, почти детский восторг. Она схватила мою ладонь — забинтованную, как и её собственная, но крепкую.

Я дернул её вверх. Она оказалась удивительно легкой, взлетела на площадку управления, как птичка, тут же вцепившись в поручень одной рукой, а второй ухватившись за меня. Тулуп на ней был распахнут, шарф развевался, на щеке — как обычно пятно сажи. Господи, да она была сейчас красивее, чем на любом императорском балу.

— Держись! — гаркнул я ей прямо в ухо.

Руки легли на рычаги управления. Сейчас они вибрировали мелкой, зудящей дрожью, передавая мне пульс четырехтонного «Ерофеича».

Это был момент истины. Одно дело — стронуть махину с места на холостых, другое — заставить её работать.

Я плавно, но решительно двинул правый рычаг вперед.

Фрикцион заскрипел, сцепляясь с валом.

БУМ!

Звук был такой, словно машине перебили хребет. «Ерофеич» дернулся, клюнул носом, взревел паром из трубы и…

Скрежет. Дикий, душераздирающий скрежет металла о дерево, стали о лед, зубьев о цепь.

Правая гусеница начала вращаться. Шипы — те самые, закалённые в масле, над которыми мы корпели ночами — впились в утрамбованный настил двора. Лед брызнул во все стороны белой шрапнелью.

Машина качнулась.

— Пошла-а-а!!! — голос Архипа перекрыл даже рев паровика.

Я дал тягу на левую гусеницу. «Ерофеич» выровнялся, чихнул черным дымом и медленно, неумолимо, как ледник во время глобального потепления, пополз вперед.

Двор под нами дрожал. Нет, не так. Дрожала сама реальность. Мы плыли. Мы плыли по снегу на груде железа, которая, по всем законам физики и здравого смысла, должна была утонуть по самую трубу. Но широченные дубовые траки держали! Снег под ними прессовался в бетон, но не проваливался.

Я посмотрел вниз, в толпу.

Люди сходили с ума.

Это не было простым ликованием. Это был катарсис. Двести человек, замученных голодом, холодом, тифом и бесконечным трудом, вдруг увидели чудо. Не икону, которая мироточит, а чудо, которое они сотворили своими руками. Из грязи, из мусора, из собственного отчаяния.

— Ура-а-а!!! — рев толпы ударил в уши, заглушая стук поршней.

В воздух полетели шапки, рукавицы. Какой-то мужик, из рабочих, упал на колени и крестился двумя руками сразу, рыдая навзрыд. Архип обнимал Якова так, что я боялся, как бы он не сломал токарю ребра. Сенька прыгал козлом возле ползущей гусеницы, рискуя попасть под траки, и орал что-то нечленораздельное.

Меня накрыло.

Адреналин ударил в кровь не хуже чистого спирта. В висках стучало, сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки и улететь в трубу вместе с дымом. Хотелось орать. Хотелось смеяться. Хотелось схватить эту реальность за горло и трясти её, пока она не признает нашу победу.

— Мы едем, Аня! — заорал я, поворачиваясь к ней. — Мы, мать его, едем!!!

Она не ответила. Она просто прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствовал, как её плечи трясутся. Она плакала. Эта железная леди, которая рассчитывала фермы мостов и лезла под горячий котел, сейчас рыдала, вцепившись в мой тулуп, как в спасательный круг.

И в этом не было слабости. В этом было столько силы, что у меня перехватило дыхание.

Я одной рукой держал курс, а другой обнял её, прижимая к себе. Мы стояли на открытой всем ветрам площадке, возвышаясь над миром на полтора метра, на спине ревущего и дымящего монстра. И это был лучший трон, который только можно придумать.

— Хочешь порулить? — крикнул я ей, когда мы выползли за ворота на относительно ровную целину.

Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом, размазывая сажу по щеке, и её глаза блеснули сумасшедшей искрой.

— Ты серьезно?

— А то! Это же и твое дитя. Ты ему кости считала. Давай, берись!

Я отступил на полшага, уступая ей место у штурвала передней поворотной лыжи. Это было, конечно, больше для вида — на такой скорости и в глубоком снегу «Ерофеич» поворачивал в основном разностью тяги гусениц, но ощущение контроля давал именно штурвал.

Анна схватилась за колесо. Её маленькие ладошки в огромных рукавицах выглядели на грубом, обмотанном пенькой ободе комично и трогательно. Но хватка была железной.

— Левее! — скомандовал я, чуть прибирая газ на левом борту. — На просеку иди!

Она навалилась на штурвал всем весом. Лыжа послушно рыскнула, взрезая сугроб. Машина качнулась, переваливаясь через скрытый пень, но удержалась. Гусеницы проглотили препятствие, даже не поперхнувшись.

Анна засмеялась.

Этот смех я запомню на всю жизнь. Звонкий, счастливый смех сквозь слезы, смешанный с шипением пара и грохотом металла. Она стояла передо мной, управляя четырехтонной махиной, и светилась от счастья.

В этот момент, посреди ледяной пустыни, на шаткой палубе самодельного вездехода, между нами исчезли все барьеры. Не было больше инженера из будущего и дворянки из девятнадцатого века. Не было начальника и подчиненной. Были только Он и Она, покорившие стихию.

Я стоял за её спиной, положив руки поверх её рук на штурвал, страхуя и направляя. Я чувствовал тепло её спины сквозь слои одежды.

Это был наш триумф. Наша высшая точка близости. Близости, рожденной в муках творчества, закаленной в огне вагранки и скрепленной общим безумием победы.

Мы плыли по снегу, оставляя за собой широкий, развороченный след — шрам на теле тайги, означавший, что человек здесь прошел. И не просто прошел, а проехал на том, чего быть не должно.

«Ерофеич» пыхтел, выбрасывая в небо клубы победного дыма, а мы летели. Летели, стоя на месте, навстречу углю, навстречу жизни, навстречу друг другу.

Утро пахло не морозной свежестью и не хвоей, как обычно пахнет в тайге. Утро пахло войной. Той самой, технологической, которую я объявил девятнадцатому веку. Пахло угольной гарью, отработанным паром и пережаренным маслом.

«Ерофеич» дымил посреди двора, словно вулкан, решивший, что пора бы уже извергнуться на головы дикарей. Вокруг него суетились люди, цепляя к мощному фаркопу (кованому лично Архипом из цельной оси телеги) наш «паровозный состав» — пять огромных волокуш. Это были не сани, а скорее баржи для снежного океана, сбитые из жердей и обшитые рогожей. Каждая могла взять на борт пудов пятьдесят угля.

Пятьдесят на пять… двести пятьдесят. Плюс вес самих саней. Плюс экипаж. Четыре тонны полезной нагрузки.

Я стоял у борта, поправляя на голове летный шлем. Ну, как шлем… Шапка-ушанка, подвязанная под подбородком кожаным ремешком, чтобы не сдуло. Выглядел я в этом наряде, наверное, как безумный полярник.

— Андрей Петрович, сцепку проверили! — доложил Сенька, вытирая нос рукавом. — Держит мертво! Хоть слона цепляй!

— Слон бы сдох от зависти, Сенька, — усмехнулся я, хлопая парня по плечу. — Слону столько не утащить.

Весь лагерь высыпал провожать нас. Артельщики, бабы, дети — все вышли из своих изб. Это было не просто отправление обоза за дровами. Это был спуск на воду первого броненосца. Это был запуск ракеты. Люди чувствовали: что-то меняется. Необратимо и величественно. В их глазах больше не было обреченности замерзающих смертников. Был страх перед «адской машиной», да. Но была и гордость. Наша машина. Наш шаман её оживил.

Архип уже шуровал в топке, стоя на площадке кочегара. Он был черен, как черт, и счастлив, как ребенок, которому дали поиграть с настоящим револьвером.

— Давление в норме, Петрович! — гаркнул он, перекрывая сипение клапана. — Шесть очков! Рвется в бой, зараза! Еле держу!

— Держи, Архип, держи! Сейчас дадим жару!

Игнат, мой верный цербер, взгромоздился на кучу мешков с провизией на первой волокуше. Карабин он держал на коленях, хищно поглядывая по сторонам. Ему плевать было на прогресс и индустриализацию. Его задачей было пристрелить любого медведя или лихого человека, который решит, что «Ерофеич» — это такая большая вкусная консервная банка.

Я уже занес ногу на ступеньку — приваренную скобу из арматуры, — когда меня окликнули.

— Андрей!

Я обернулся. Анна.

Она пробилась сквозь плотное кольцо мужиков и стояла у гусеницы. Ветер трепал её шаль, щеки горели румянцем, но взгляд был серьезным, почти строгим.

В руках она держала простую солдатскую флягу, обшитую сукном. Термос. Ну, по местным меркам. Внутри, я знал, был горячий чай с травами и, наверное, капелькой меда.

— Держи, — она протянула мне флягу. — Чтобы не замерз.

Я взял флягу. Она была теплой, согретой её руками.

— Спасибо, Аня.

Она вдруг подалась вперед, встав на цыпочки. Я инстинктивно наклонился к ней с высоты своего железного трона. Она прижалась щекой к моему рукаву — грубому, пахнущему дымом и маслом овчинному тулупу. Замерла на секунду.

Вокруг стояли сотни людей, но мне показалось, что мы одни. Гул котла стих, крики потонули в вате. Было только тепло её щеки и запах. Запах женщины, которая верит в тебя, даже когда ты сам в себе сомневаешься.

— Вернись, — шепнула она так тихо, что я не услышал, а скорее почувствовал губами. — Вернись с победой. Только попробуй не вернуться, Воронов…

— Куда я денусь? — хрипло ответил я, чувствуя, как комок встает в горле. — У нас ещё шоколад несъеденный. И цилиндры недоточенные.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза — долгим, глубоким взглядом, от которого мурашки пошли по спине, — и отступила назад, в толпу.

Я глубоко вздохнул, загоняя этот момент поглубже в память, и рывком поднялся на площадку управления.

Мир изменился. С этой высоты всё казалось мельче. Проблемы, страхи, сомнения — всё осталось там, внизу, в снегу. Здесь, наверху, была только власть. Власть пара и стали.

Я поправил мой чудо-шлем.

— От винта! — заорал я, хотя никакого винта у нас не было.

Я положил руки на рычаги. Холодный металл отозвался привычной дрожью.

— Давай гудок, Архип! Чтобы медведи обделались за три версты!

Архип с гоготом дернул за цепочку свистка.

ТУ-У-У-У-У!!!

Звук ударил по ушам, сбил ворон с верхушек елей, заставил лошадей в коновязи заржать и шарахнуться. Это был не свисток. Это был рев проснувшегося годзиллы. Вызов. Плевок в лицо вековой тишине тайги.

Я плавно двинул рычаги вперед.

БАМ!

Сцепление схватило. «Ерофеич» дрогнул всем своим четырехтонным телом, напрягся… и двинулся.

Волокуши заскрипели, срываясь с места. Пять огромных хвостов. У нас получилось. Мы не просто ехали. Мы тянули груз!

Толпа расступилась, давая дорогу. Я видел запрокинутые лица, открытые рты, машущие руки.

Мы вышли за ворота.

Перед нами лежала целина. Белое поле, переходящее в подлесок, а дальше — стена тайги. Раньше, чтобы пройти здесь, нам приходилось топтать тропу сутками. Лошади проваливались по брюхо, ломая ноги.

Я добавил пару.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Поршни забились быстрее. «Ерофеич» набрал ход. Не быстро — скорость пешехода, может, чуть быстрее. Но какая это была мощь!

Впереди торчал куст ивняка. Раньше его пришлось бы объезжать или рубить.

Я направил нос машины прямо на него.

ХРЯСЬ!

Я даже толчка не почувствовал. Дубовые траки, окованные железом, просто вмяли куст в снег, перемололи ветки в труху и пошли дальше.

Это было пьянящее чувство. Чувство вседозволенности. Я был не просто водителем. Я был повелителем стихии. Я сидел верхом на огнедышащем драконе, который жрал пространство и выплевывал время. То, что раньше занимало день пути, теперь стало вопросом пары часов.

Снег хрустел под траками, как сахар рафинад. Пар бил в лицо, смешиваясь с морозным ветром. Внизу, под ногами, гудело и ворочалось механическое сердце, созданное из грязи и гения.

Я оглянулся назад. Лагерь уже скрылся за поворотом, но черный столб дыма из нашей трубы висел над лесом, как флаг новой эры. Эры «Воронова и Ко».

Мы шли за углем.