Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 9

Шум в цеху не стихал, но для меня он словно отошёл на второй план, превратившись в далекий гул прибоя. Адреналин отпускал, оставляя после себя свинцовую тяжесть в ногах и какую-то звенящую пустоту в голове. Котел, наш железный монстр, стоял, сыто урча и излучая тепло, которое ещё час назад грозило превратить нас всех в варёное мясо.

Я огляделся. Архип уже гонял подручных, что-то объясняя про крепление маховика, Раевский, всё ещё бледный, что-то строчил в блокноте, опираясь на верстак. А Анна…

Она стояла чуть в стороне, у закопченной кирпичной колонны, и, казалось, пыталась стать невидимой. Её плечи, ещё минуту назад расправленные, как крылья перед боем, теперь поникли. Она судорожно прятала руки в рукава своего не по размеру большого тулупа, словно школьница, пойманная с чернильными пятнами на пальцах.

Я подошел к ней. Она вздрогнула и отступила на шаг, но уперлась спиной в кирпичную кладку.

— Аня, — тихо позвал я.

Она не подняла глаз. Смотрела куда-то в пол, на свои стоптанные валенки.

— Всё в порядке, Андрей. Иди к Архипу, там… там наверняка что-то нужно…

Я молча протянул руку и попытался взять её за запястье. Она тут же дернулась, спрятав руки за спину.

— Не надо! — её голос сорвался, прозвучав резко и испуганно. — Не смотри. Я грязная, как… как кочегар.

— А я чистый, как ангел небесный? — усмехнулся я, проводя ладонью по своему лицу и чувствуя, как на пальцах остаётся жирная сажа. — Мы тут все одной мазью мазаны, Аня. Покажи руки.

— Нет.

— Это приказ врача.

— Ты здесь не врач, ты инженер. Иди командуй гайками.

Она огрызалась, как затравленный зверек, но я видел, как дрожит её нижняя губа. Дворянская гордость трещала по швам, уступая место простой человеческой боли и стыду. Стыду за то, что барышня из высшего света выглядит сейчас хуже, чем портовая прачка.

Я не стал спорить. Просто шагнул к ней вплотную, отсекая путь к отступлению, мягко, но настойчиво взял её за плечи и развернул к выходу из цеха.

— Отпусти! — шикнула она, но сопротивлялась вяло. Больше для видимости.

— Идем.

Мы вышли на морозный воздух, но я не дал ей остановиться. Протащил через двор, мимо глазеющих часовых, прямо к двери старой караулки, которую мы временно приспособили под лазарет для лёгких травм. Там сейчас было пусто — всех «тяжёлых» Арсеньев увёз, а новые пока не поступали, слава богу.

Внутри было тепло и пахло сушеными травами — наследство Марфы. Я усадил Анну на грубую деревянную скамью, а сам метнулся к шкафчику, где хранил свой неприкосновенный запас.

Спирт. Чистые бинты. И моя гордость — баночка с мазью на основе барсучьего жира, живицы и прополиса. Местный аналог «Спасателя», только вонючий страшно.

Я пододвинул табурет, сел напротив неё и протянул руку ладонью вверх.

— Давай сюда.

Она помедлила секунду, кусая губы, потом медленно, неохотно вытащила руки из рукавов.

У меня сжалось сердце.

Это были руки пианистки, которую заставили копать траншеи. Тонкие, аристократические пальцы с идеальной формой ногтевой пластины были сбиты в кровь. Костяшки ободраны о ржавый металл, кожа покраснела и шелушилась от едкого технического масла и ледяной воды. На подушечках — волдыри от ожогов о горячий металл.

Я поднял взгляд на неё. Анна сидела, отвернувшись к стене, и по её грязной щеке катилась слеза, оставляя светлую дорожку на саже.

— Боже мой, Аня… — прошептал я. — Зачем ты полезла туда голыми руками?

— Перчатки скользили, — глухо ответила она, не глядя на меня. — Я не могла удержать гайку.

Я осторожно, боясь причинить боль, взял её левую руку. Она была ледяной. Мои собственные ладони — грубые, мозолистые — казались на фоне её хрупких пальцев медвежьими лапами.

— Сейчас будет немного щипать, — предупредил я, макая ватный тампон в спирт.

Она втянула воздух сквозь зубы, когда спирт коснулся ссадины, но не отдернула руку. Только плечи напряглись.

— Терпи, моя хорошая. Терпи. Ты же у меня герой. Ты же «зверя» удержала.

Я обрабатывал каждый палец, каждую царапину с тщательностью ювелира. Смывал грязь, дезинфицировал. Это было странное чувство. Интимное. Куда более личное, чем если бы я увидел её раздетой. Здесь, в этих израненных руках, была вся её душа — обнажённая, уязвимая, пожертвовавшая своей красотой ради нашего общего безумного дела.

— Знаешь, — тихо сказала она, когда я перешел к правой руке. — Мама всегда говорила, что мои руки — это единственное приданное, которое никто не сможет отобрать. Она мечтала, чтобы я играла при дворе. Учила французскому, манерам… Как правильно держать чашку, как подавать руку для поцелуя.

Она горько усмехнулась.

— Видела бы она сейчас эту руку. Она бы упала в обморок.

— Твои руки прекрасны, — серьезно сказал я, стирая масло с её запястья. — Потому что они живые. Потому что они настоящие. Те, придворные ручки, они только для того и годны, чтобы веер держать да интриги плести. А твои… твои спасли нас всех сегодня.

Я взял баночку с мазью. Резкий запах хвои и жира ударил в нос.

— Сейчас будет легче.

Я зачерпнул мазь пальцем и начал втирать её в кожу. Медленно, круговыми движениями. Массируя каждый сустав, каждую фалангу. Я чувствовал, как под моими пальцами расслабляются её мышцы, как уходит напряжение. Кожа у неё была всё ещё нежной, несмотря на повреждения. Мягкой.

Это было похоже на молитву. На поклонение. Грязный мужик в тулупе, склонившийся над руками принцессы, изгнанной в тайгу.

— А когда ты в последний раз играла? — спросил я, чтобы отвлечь её от боли.

— Давно… — она прикрыла глаза, откидывая голову назад, к бревенчатой стене. — Еще до приезда дяди. В Петербурге. Был вечер у княгини Белозерской. Я играла Бетховена. К Элизе. Там было столько света, Андрей… Люстры, зеркала, шелест платьев. Все улыбались, пили шампанское. Казалось, что жизнь — это бесконечный праздник.

Она замолчала, и в тишине слышалось только потрескивание дров в печи и наше дыхание.

— А теперь здесь только сажа, грязь и этот чёртов тиф, — продолжила она шепотом. — И я… я превращаюсь в кого-то другого. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Злая, уставшая, руки как у крестьянки. Я боюсь, Андрей. Боюсь, что та девочка, которая играла Моцарта и Бетховена, умерла.

Я перестал массировать и крепко сжал её ладони в своих.

— Она не умерла, Аня. Она просто выросла. Стала стальной. Классиков может сыграть любая институтка. А вот рассчитать раму для вездехода и не побояться лечь под паровой котел… Таких единицы. Ты — бриллиант, Аня. Просто сейчас ты проходишь огранку. Жесткую, страшную, да. Но ты сияешь. Видела бы ты себя там, в цеху. Ты была красивее любой княгини.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В полумраке избы её глаза казались бездонными. Вуаль аристократичности спала, оставив только женщину — уставшую, испуганную, но невероятно притягательную. Я видел, как часто бьется жилка на её шее.

Я достал бинт. Чистый, белый, хрустящий.

— Давай забинтуем. Чтобы грязь не попала.

Я начал накладывать повязку. Виток за витком. Вокруг запястья, через ладонь, между пальцами. Как рыцарь, надевающий перчатку на даму сердца. Только вместо шелка была марля, а вместо турнира — битва за выживание.

— Ты делаешь это так… привычно, — прошептал она.

— Я фельдшер. Я умею латать людей. Но редко когда мне приходится латать что-то настолько ценное.

Я закончил перевязку, аккуратно подвернув конец бинта. Теперь её руки были спрятаны в белые коконы. Мягкие, безопасные.

Я не отпустил её ладони. Продолжал держать их в своих, чувствуя, как тепло возвращается к её пальцам.

Мы сидели так, колени почти касались друг друга. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким и горячим. Запах живицы, спирта и её едва уловимых духов кружил голову.

Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было страха. Был вопрос. И ожидание.

Мой взгляд скользнул с её глаз на губы. Обветренные, покусанные, но такие желанные. Я подался вперед. Чуть-чуть. Сантиметр. Она не отстранилась. Наоборот, её губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым.

Мир сузился до её губ. Всё остальное — цех, котел, уголь, вогулы — перестало существовать. Было только это непреодолимое притяжение, гравитация двух одиноких планет, столкнувшихся в пустоте.

Я уже чувствовал её тепло на своём лице. Ещё мгновение…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, казалось, подпрыгнула крыша. Вместе с клубами морозного пара и шумом улицы в лазарет ворвалась реальность.

— Андрей Петрович! — бас Архипа заполнил всё пространство, разрушая магию момента вдребезги, как кувалда хрусталь. — Ты тут⁈ Там это…

Мы с Анной отпрянули друг от друга, словно школьники, пойманные директором за курением в туалете.

Архип стоял в дверях, огромный, заслоняющий собой полмира, и тяжело дышал. Даже сквозь копоть на лице было видно, что он бледен.

— Что там? — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

— Цилиндры, Петрович, — выдохнул кузнец, стирая пот со лба грязным рукавом. — Беда. Не выходят.

Я посмотрел на Анну. Она молча кивнула, поправляя сбившиеся волосы забинтованной рукой. Романтика кончилась. Началась жопа. Простите, производственный кризис.

Мы выскочили из лазарета и побежали к механическому цеху.

Внутри царила тишина. Та самая, кладбищенская, когда покойника уже вынесли, а плакальщицы еще не пришли. Яков стоял у нашего самодельного токарного станка, опустив руки. Рядом валялась бракованная отливка.

— Ну? — бросил я, подходя к верстаку.

— Эллипс, — глухо сказал Яков, не поднимая глаз. — И конус. Мы не можем расточить их в идеал, Андрей Петрович. Станина бьет. Люфт у шпинделя — в палец толщиной.

Он пнул металлическую стружку под ногами.

— Поршень клинит на половине хода. Если подать пар — его просто заклинит намертво, и шатун оборвет к чертям, разнесет полмашины.

Я провел пальцем по внутренней поверхности цилиндра. Шершавая. Неровная. Рука ощущала бугорки и впадины. Зеркало? Ха. Тут даже до кривого зеркала из комнаты смеха было как до Китая раком.

— Мы три заготовки запороли, — прогудел Архип за спиной. — Больше металла нет. Это финиш, Петрович. Не поедет твоя каракатица. Сердце у неё гнилое.

Я почувствовал, как внутри обрывается последняя струна.

Все зря.

Бессонные ночи.

Поездка к вогулам.

Героический ремонт котла под угрозой взрыва.

Сбитые в кровь руки Анны.

Мы построили тело Атланта, но не смогли дать ему легкие. Мы сделали скелет, мышцы, но задохнулись на такой банальности, как точность обработки металла. Девятнадцатый век показал нам средний палец.

Я сел прямо на холодный земляной пол, прислонившись спиной к верстаку. Сил не было даже на злость. Только пустота. Серая, беспросветная, как небо над Уралом.

— Разбирайте, — сказал я тихо. — Котёл на отопление пустим. Остальное — в переплавку. Не судьба.

— Андрей!

Анна стояла надо мной. Ее забинтованные руки были сжаты в кулаки.

— Ты сдаешься? Вот так просто? Из-за кривой железки?

— Это не просто железка, Аня! — я вскинул голову. — Это пара трения! Это прецизионная механика! Мы не можем выточить цилиндр напильником! У нас нет оборудования! Мы дикари с палкой-копалкой, которые замахнулись на космический корабль!

— У нас нет станка, — согласилась она, и голос ее звенел сталью. — Но у нас есть физика. И у нас есть время. Пусть и не много.

Она подошла к станку, взяла тяжелый поршень, который Яков в сердцах бросил на пол. Попыталась поднять — тяжело. Архип тут же подскочил, подхватил железку.

— Сунь в цилиндр, — скомандовала она.

Архип послушно опустил поршень. Тот прошел половину пути и застрял.

— Не лезет, — констатировал кузнец.

— Конечно, не лезет, — кивнула Анна. — Там выступы. Раковины, которые для нас сейчас как горы.

Она повернулась ко мне.

— Андрей, их надо притирать, вот только чем?

— Притирают пастой, — буркнул я. — Алмазной. Или корундовой. У нас нет алмазов, Аня. У нас есть грязь и угольная пыль.

— Стекло, — вдруг сказала она.

— Что?

— Песок. Кварц. Если его растолочь в пыль… в муку… — она говорила быстро. — И смешать с салом. Гусиным или свиным. Получится абразив. Грубый, страшный, но абразив.

Я начал медленно подниматься с пола. Мозг, который уже готовился к капитуляции, вдруг зацепился за эту идею, как утопающий за бревно.

— Холодная обкатка… — прошептал я.

— Да! — она схватила меня за руку, забыв про боль. — Мы не будем точить резцом. Мы заставим их притереться друг к другу силой. Насильно мил не будешь, а поршень — будет!

Я посмотрел на Архипа.

— У нас вал от парового свободен?

— Ну… так он молот крутит, — растерялся кузнец. — Но можно перекинуть ремень.

— Ну так перекидывай! — рявкнул я так, что Яков подпрыгнул. — Сцепляй шатун с валом колеса! Яков, бери мужиков, ребятню — кто свободен и бегом к теплякам — там точно песок в верхних слоях должен быть. Спрашивай тот, что блестит на солнце! Степан, сало из кладовой! Много сала!

Через час цех превратился в средневековую алхимическую лабораторию.

Я и Яков сидели на корточках и толкли кварцевый песок в мельчайшую, острую пыль. Анна просеивала эту «муку» через сложенную вчетверо марлю, отбраковывая крупные песчинки.

— Мельче! — командовала она. — Еще мельче! Если попадется кусок — задерет зеркало, и тогда точно конец.

Степан притащил кадушку с топленым нутряным салом. Мы мешали эту адскую смесь деревянными лопатками. Получилась серая, жирная паста, которая на вид напоминала сопли тролля, а на ощупь была как наждачка-нулевка.

— Готово, — сказал я, глядя на это варево с сомнением. — Ну, с Богом.

Мы густо намазали поршень этой дрянью. Забили её в цилиндр, не жалея.

— Вставляй! — скомандовал Архип.

Вставляли вчетвером, колотя киянками. Поршень шел туго, со скрипом, словно сопротивляясь нашему безумию.

— Цепляй привод!

Ременная передача колеса натянулась. Вал дернулся.

— Давай! — я махнул рукой.

Сила, передаваемая от парового двигателя подхватила ремень. Вал провернулся.

Скрип.

Визг.

Скрежет.

Звук был такой, словно машине вырывали зубы без наркоза. Железо визжало, упиралось. Поршень сдвинулся на несколько сантиметров, застрял, ремень начал дымиться, проскальзывая на шкиве.

— Помогайте! — рявкнул Архип, наваливаясь всем телом на маховик.

Мы вцепились в спицы колеса. Я, Яков, даже Анна пыталась толкать.

— И-и-и… раз! И-и-и… два!

Мы проворачивали машину вручную, помогая приводу преодолеть сопротивление металла. Внутри цилиндра шло настоящее сражение. Кварцевая пыль вгрызалась в сталь, срезая микроны, выравнивая бугры, пожирая неровности.

Это была пытка. Мы обливались потом. Мышцы горели огнем.

— Еще! Не останавливаться! — хрипел я. — Если встанет — прикипит!

Час. Два.

Мои руки превратились в свинцовые гири. Спина отказывалась разгибаться. Скрежет стал тише, но все еще резал уши.

— Сало! Добавляй сало! — кричала Анна, подливая жир прямо в работающий механизм.

Мы меняли абразив. Сначала крупный. Потом мельче. Потом совсем пудру.

К вечеру мы уже не толкали маховик. Двигатель справлялся сам.

Звук изменился. Исчез визг погибающего металла. Появилось тяжелое, сырое чавканье. «Чвак… чвак… чвак…»

Поршень ходил вверх-вниз. Туго, плотно, но плавно.

Я приложил ухо к холодному металлу цилиндра.

Там, внутри, происходило таинство. Две кривые поверхности, насилуя друг друга кварцем и жиром, становились единым целым. Они «женились». Привыкали.

— Промывай! — скомандовал я, выпрямляясь и чувствуя, как хрустят все суставы разом.

Мы остановили машину. Вытащили поршень.

Я протер внутренность цилиндра чистой ветошью.

Посветил лучиной.

Там не было идеального зеркала, какое бывает на современных моторах. Поверхность была матовой, сероватой. Но она была гладкой. Ровной. Я провел пальцем — ни зацепа, ни волны.

— Идеально, — прошептал я. — Для нашей паровой телеги — просто космос.

Я посмотрел на Анну. Она сидела на перевернутом ведре, совершенно обессиленная. На лице — усталость. Тулуп расстегнут. Но глаза…

Она смотрела на этот цилиндр так, как женщины смотрят на своего первенца.

— Получилось? — спросила она тихо.

— Получилось, Аня. Получилось.

Архип подошел ко мне. Его огромная лапа опустилась мне на плечо. Хлопок был такой, что я чуть не ушел по колено в земляной пол.

— Ну, Петрович… Ну Анна… — пророкотал он, и в его голосе было столько уважения, что мне стало не по себе. — Ну вы и выдали. Я бы плюнул. Я бы решил — всё, брак. А вы… песком его. Салом.

Он покачал головой, улыбаясь во весь свой щербатый рот.

— Живой он теперь. Дышит. Слышал, как чвакает? Как сытый боров.

Это была победа. Не та, громкая, с флагами и оркестром. А тихая, грязная победа в полутемном цеху, пахнущем прогорклым салом. Но от этого она была только слаще.

Мы сделали это. Мы дали зверю сердце. И теперь оно было готово биться.