Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 21

Когда последняя лакированная карета с гербами на дверцах скрылась за поворотом тракта, на дворе стало пугающе тихо. Даже «Ерофеич», казалось, перестал сопеть.

Я стоял на крыльце, глядя вслед «старой гвардии». Уехали. Увезли свои расшитые золотом мундиры, свои бороды и, надеюсь, крушение своих вековых иллюзий.

— Ну и слава те Господи, — проворчал кто-то сбоку.

Я обернулся. Архип стоял рядом, вид у кузнеца был недовольный, словно у него только что украли любимую наковальню.

— Ты чего такой хмурый, Архип? — спросил я. — Мы их уделали. Ты видел лицо Ильи Кузьмича, когда он брусок стали щупал?

— Видел, — буркнул Архип, сплевывая в пыль. — Глаза по пятаку. Только не нравится мне это, Андрей Петрович.

— Что именно?

— А то. Ходят тут, носами водят. Смотрят на всё, как барин на девку — и хочется, и грех, и денег жалко. А этот, сухой который, Савва… всё норовил к вагранке поближе подойти, чуть ли не в нутро ей заглянуть. Жалко мне. Мы тут кровью и потом, ночами не спали, придумывали, а вы им — нате, жрите. Секреты наши, кровные.

— Понимаю тебя, брат, — кивнул я. — По-человечески понимаю. Обидно. Своё дитя всегда красивее, и показывать его чужим дядькам, которые еще вчера в тебя камнями кидали, — радости мало.

Я положил руку ему на плечо, чувствуя под грубой тканью рубахи каменные мышцы.

— Только пойми и ты. Секрет, запертый в сундуке, — мертвый секрет. Если мы будем сидеть на своей технологии, как собака на сене, нас задавят. Не умением, так числом. Демидов, конечно, тот еще жук, но заводы у него огромные. Если мы их сейчас под себя не перестроим, если не научим их работать по нашему уставу, они рухнут. И накроют нас обломками. Нам нужен металл, Архип. Много металла. Столько, сколько наша одна вагранка не даст, хоть ты тресни.

Архип помолчал, комкая ветошь. Потом вздохнул тяжело, по-мужицки.

— Да понимаю я, Андрей Петрович. Умом-то понимаю. А сердце свербит. Боюсь я, испортят они всё. Руки у них… не под то заточены. Привыкли на авось.

— А вот для того, чтобы не испортили, — я подмигнул ему, — мы к ним своих «комиссаров» пошлем. Тебя, например. Поедешь в Тагил, покажешь тамошним умельцам, с какой стороны к паровому молоту подходить. Станешь главным наставником. Как тебе такое?

Архип выпучил глаза первой степени удивления.

— Я? В Тагил? Учить демидовских?

— А кто ж еще? Или ты думаешь, я туда Степана с пером пошлю? Нет, брат. Железо железом править надо.

На лице кузнеца медленно, как солнце из-за туч, начала проступать кривоватая ухмылка. Мысль о том, что он, простой кузнец из тайги, будет учить уму-разуму надменных мастеров с демидовских заводов, явно пришлась ему по вкусу.

— Ну, ежели так… — протянул он. — Ежели учить… Это можно. Я им, чертям, покажу, как сталь варить. У меня не забалуют.

— Вот и договорились. А теперь иди, Архип. Вал у «Ерофеича» проверь, что-то он постукивать начал на холостых.

Архип ушел, уже не ворча, а что-то деловито прикидывая про себя. А я пошел в контору.

В кабинете было тихо.

Я подошел к стене, где висела большая карта Урала. Раньше на ней флажками были отмечены только наши точки: «Лисий хвост», «Змеиный», «Виширский», «Волчий». Маленькие островки порядка в море хаоса.

Теперь карта выглядела иначе.

Я взял карандаш и жирно обвел на ней Нижний Тагил. Потом Невьянск. Потом Ревду.

Рука дрогнула.

Масштаб.

Вот что пугало. Одно дело — командовать партизанским отрядом, где ты знаешь каждого бойца в лицо и можешь лично проверить каждый шплинт. И совсем другое — стать генералом армии, растянутой на сотни верст.

Демидовские заводы — это монстры. Огромные, проржавевшие насквозь административной гнилью и воровством. Мне предстояло не просто сменить вывеску. Мне предстояло вывернуть их наизнанку. Перетряхнуть тысячи людей, сломать вековые привычки, выгнать воров, научить дураков, заставить ленивых бегать.

Проволока. Гвозди. Прокат. Литье пушек. Всё это теперь было в зоне моей ответственности.

Я смотрел на кружки городов и чувствовал, как на плечи ложится бетонная плита. Усталость, которую я загонял внутрь во время битвы с Демидовым, вдруг навалилась разом. Колени заныли. В висках застучало.

Но это была странная усталость. Не та, от которой хочется лечь и сдохнуть. А та, которая бывает после того, как ты вспахал огромное поле. Руки гудят, спина не гнется, но ты смотришь на черную землю и знаешь: здесь будет хлеб.

Я рухнул в кресло, закинул ноги на стол и закрыл глаза.

Империя. Я строю империю. Не ради власти. Ради того, чтобы этот мир заработал так, как должен.

Вечер опустился на поселок мягко, синими сумерками. В окнах зажглись огни, потянуло дымком из труб.

Я вернулся в нашу избу.

Аня сидела у камина, поджав ноги, и читала какую-то книгу. Услышав, как хлопнула дверь, она отложила том и повернулась ко мне.

В отсветах огня ее лицо казалось совсем юным, без той жесткости, которая появлялась, когда она надевала рабочий фартук или садилась за расчеты.

— Уехали? — спросила она тихо.

— Уехали, — я скинул тяжелый сюртук и подошел к ней, садясь прямо на пол, на медвежью шкуру. — Слава богу, без драки и проклятий.

Она протянула руку и коснулась моих волос, перебирая пряди.

— Ты выглядишь так, будто разгрузил вагон угля, Воронов.

— Примерно так я себя и чувствую, — усмехнулся я, ловя ее ладонь и прижимаясь к ней щекой. — Только вагон был с амбициями и чужой глупостью. Самый тяжелый груз.

Мы помолчали, глядя на пляшущие языки пламени.

— Знаешь, о чем я подумал, глядя на карту? — нарушил я тишину.

— О том, что теперь нам придется разорваться? — она всегда била в точку. Мой главный инженер.

— Именно. Мы не сможем сидеть в тайге, Аня. Придется жить на два дома. Неделя здесь, неделя в Тагиле. Дороги, гостиницы. Я обещал тебе покой, а втягиваю в цыганскую жизнь.

Она улыбнулась, грустно, но светло.

— Я знала, на что шла, Андрей. Я не кисейная барышня. Если надо мотаться по заводам — будем мотаться. Лишь бы вместе.

Она помолчала, глядя в огонь, а потом сказала то, что, видимо, крутилось у нее в голове.

— Андрей… спасибо тебе.

— За что? — удивился я. — За цыганскую жизнь и грязь на дорогах?

— За дядю.

Я напрягся. Тема была скользкая. Павел Николаевич всё-таки пытался меня убить, и милосердие к нему далось мне нелегко.

— Я не сделал ему ничего хорошего, Аня. Я просто не стал топить того, кто и так идет ко дну. Это бизнес. Мне нужны его заводы живыми, а не мертвыми.

— Не только, — она покачала головой. — Ты мог его уничтожить. Раздавить. Опозорить на всю Россию. Ты имел на это право, и у тебя были все козыри. Но ты дал ему шанс. Ты сохранил ему лицо перед его людьми.

Она посмотрела на меня внимательно, изучающе.

— Я видела, как он уходил. Он был сломлен, да. Но он был жив. И у него была надежда. Ты жесток, Андрей, когда надо драться. Но в тебе нет злобы. Нет жажды крови.

— Ну, скажешь тоже, — проворчал я, чувствуя себя неловко. — Просто мне лень возиться с трупами. От них запах плохой.

Она тихо рассмеялась и наклонилась ко мне. Ее губы коснулись моего лба.

— Ты можешь ворчать сколько угодно, Воронов. Но я знаю правду. Он всё-таки мой дядя. Да, он чудовище. Да, он хотел продать меня, как племенную кобылу. Но он единственная родня, что у меня осталась. И я благодарна тебе, что ты дал ему второй шанс.

Я посмотрел на нее. В ее глазах не было упрека за прошлое, только тепло и понимание. Она приняла мое решение не как слабость, а как силу. И от этого внутри стало горячо, как возле открытой топки.

Я потянулся и поцеловал ее. Нежно и долго. В этом поцелуе было всё: и усталость прошедшего дня, и обещание быть рядом, и та тихая, глубокая близость, которая бывает только у людей, прошедших через огонь.

— Иди ко мне, — прошептал я, увлекая ее с кресла вниз, на шкуру.

Она скользнула в мои объятия, положила голову мне на плечо. Мы лежали у камина, слушая треск дров и вой ветра за окном.

— Завтра будет новый день, — сонно пробормотала она.

— Завтра, — согласился я, закрывая глаза. — А сегодня пусть весь мир подождет. У нас пересменка.

Где-то далеко гудели трубы, шумел лес, вращались маховики запущенной нами машины прогресса. Но здесь, в этом маленьком круге света от камина, время замерло. И мне, черт побери, это нравилось.

Утро после бури всегда кажется неестественно тихим. Словно мир, оглушённый вчерашним грохотом наших побед, взял паузу, чтобы перевести дух и решить: а что, собственно, делать с этим неугомонным Вороновым дальше?

Я вышел на крыльцо нашей избы, накинув тулуп на плечи. Ступени под сапогами влажно скрипнули.

Запах.

Первое, что ударило в ноздри, был не привычный аромат угольной гари или машинного масла, а густой, пьянящий дух пробуждающейся земли. Весна на Урале — дама с характером. Она не приходит вежливым стуком в дверь, она вышибает эту дверь пинком грязного сапога.

Снег сходил. Серые, осевшие сугробы, ещё вчера казавшиеся вечными бастионами зимы, теперь жалко истекали водой, обнажая черную, жирную землю. Проталины ширились на глазах, похожие на чернильные пятна на бумаге.

Вот она, распутица. Великая Русская Грязь. Стратегический союзник и вечный проклятый враг любого, кто осмелится здесь жить. Через неделю дороги превратятся в такие хляби, что в них утонет не то что телега — амбиции утонут. Демидовские обозы встанут. Связь между заводами оборвется до тех пор, пока всё не просохнет.

Но я смотрел на эту грязь и не чувствовал страха.

В моей голове, словно огромный чертежный кульман, разворачивалась карта. И на этой карте уже не было белых пятен.

Маховик запущен. Я чувствовал его вибрацию кожей подошв, даже стоя здесь, на деревянном крыльце.

Где-то там, за лесом, гудела наша домна. Но теперь этого было мало. Катастрофически мало. Победа над Демидовым и союз с Опперманом не были финишем. Это был стартовый пистолет.

Им нужны рации? Окей, они их получат. Им нужен металл? Я залью их сталью так, что они захлебнутся.

В мозгу защелкали шестеренки планов, сменяя друг друга, как слайды в проекторе.

Первое: «Ерофеич».

Мой угловатый первенец — это хорошо. Но он один. А мне нужен флот. Мне нужны эти сухопутные броненосцы, которые плевать хотели на распутицу. Новые. Облегченные. Нужно переработать котел, сделать его трубчатым, высокого давления, чтобы снизить вес. Подвеска… торсионы, про которые говорила Аня. Гениальная идея. Если мы поставим торсионы, мы сможем увеличить скорость вдвое. Мы свяжем мои прииски и демидовские заводы стальной нитью, по которой грузы будут идти круглый год, пока остальные сосут лапу и ждут погоды.

Второе: Стандарт.

Я усмехнулся. Демидовские заводы — это авгиевы конюшни. Там каждый мастер сам себе мера весов и длин. Илья Кузьмич мерит локтем, Савва Лукич — аршином, а подмастерья — на глазок.

Я введу диктатуру миллиметра. Мы переточим каждый винт, каждую гайку под единый стандарт. Я заставлю их молиться на штангенциркуль. Инструментальная сталь, калибры, допуски и посадки. Это будет больно. Старики взвоют. Но когда они поймут, что деталь, сделанная в Тагиле, идеально подходит к машине в Невьянске — они назовут меня святым. Или дьяволом. Мне без разницы, главное, чтобы работало.

Я перевел взгляд на лес. Верхушки елей уже золотились от восходящего солнца.

Третье… Электричество.

Мысль дерзкая, пока еще сырая, как эта весна. Радио у нас есть, но оно питается от химии. А мне нужен свет. Мне нужны моторы. Динамо-машина. Принцип ясен, медь есть, магниты найдем. Представьте: цеха, залитые не тусклым светом масляных ламп, а сиянием дуговых фонарей. Работа в три смены без потери качества. Станки, которые крутит не ременная передача через весь цех от паровика, а индивидуальный электромотор.

Это пока фантастика. Но фундамент под это я начну лить уже сейчас.

И, наконец, самое вкусное. Вишенка на торте моей индустриальной революции.

Я посмотрел на север. Туда, где за сто с лишним верст лежит торговый город Ирбит.

Я помнил. Память из прошлой жизни, та самая, что подкидывала мне схемы радио и рецепты стали, сейчас развернула геологическую карту.

Там, километрах в ста пятидесяти отсюда, в болотах и лесах, есть то, что изменит всё. Нефть.

Черная кровь земли.

Конечно, это не Самотлор, не ЯМАЛ и не Баку. Там нет фонтанов, бьющих до неба. Но мне и не нужны миллионы баррелей. Мне нужны выходы на поверхность. Нефтяные линзы. Колодцами, простыми черпалками мы добудем достаточно.

Я прикрыл глаза, представляя запах сырой нефти.

Керосин.

Вот он, настоящий ключ. Качественное освещение для каждого дома, для каждого цеха. Смазка! Господи, мы до сих пор мажем оси дегтем и животным жиром, который зимой дубеет, а летом течет. Минеральные масла позволят машинам работать на оборотах, о которых сейчас и не мечтают.

А мазут? Если перевести топки котлов «Ерофеичей» и паровозов (да, скоро будут и они) с угля на мазут… Теплотворная способность выше, загрузка проще, кочегар не нужен — только краник крути.

Это будет бомба. Похлеще динамита.

Мне придется отправить туда геологоразведку. Фому с его чутьем, пару толковых ребят. Придется договариваться с местными, может, опять с вогулами — они знают лес лучше любых карт. Но мы найдем её. И построим первый примитивный перегонный куб. Крекинг-колонну.

Я чувствовал, как внутри, в груди, разливается горячая, уверенная сила.

Страх ушел. Сомнения растворились.

Я оглянулся на наш поселок. Из труб уже валил дым — утренняя смена заступила на вахту. Слышались гудки, лязг металла и далекие крики бригадиров. Это была музыка. Симфония железа и пара, которую я написал.

Мы начали с одной избы и пары лопат. Мы выжили в тайге, отбились от бандитов, сломали хребет олигарху и заставили Империю плясать под нашу дудку.

Мы залили фундамент. Прочный, армированный, на века.

Теперь пришло время возводить стены.

Империя Воронова. Звучит пафосно? Возможно. Но глядя на эту черную землю и зная, что скрыто в её недрах, я понимал одно: это не пафос. Это всего лишь план-график работ на ближайшую пятилетку.

Я улыбнулся утреннему солнцу.

— Ну, здравствуй, новый мир, — прошептал я. — Тебе понравится то, что я с тобой сделаю.

Я развернулся и пошел в дом, где меня ждала Аня, горячий чай и чертежи, которые уже не терпелось перенести с бумаги в реальность.