Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5

Глава 19

После того как дверь за генералом Опперманом закрылась, а в моём кармане хрустнула бумага, дарующая нам неуязвимость уровня «Бог», адреналин, державший меня в тонусе последние сутки, схлынул. На его место пришел дикий, первобытный голод. И не только гастрономический.

Ресторанов в современном понимании — с белыми скатертями, официантами в бабочках и меню в кожаной папке — в Екатеринбурге образца 1821 года еще не завезли. Были трактиры, были ресторации при гостиницах, но тащить туда Аню, уставшую, с темными кругами под глазами, мне не хотелось. Да и светить нашими физиономиями после такого триумфа не стоило. Городок маленький, слухи здесь летают быстрее моих радиоволн.

Поэтому мы поступили как настоящие рок-звезды после удачного концерта: заперлись в номере.

Номер в лучшей гостинице города был максимально комфортным. Две комнаты, плюшевые портьеры, пахнущие пылью веков, и кровать размером с небольшой аэродром.

— Игнат! — гаркнул я в коридор, высунув голову.

Мой верный цербер материализовался мгновенно.

— Здесь, Андрей Петрович.

— Организуй нам ужин. Сюда. Прямо в номер. Самое лучшее, что найдешь на кухне. Стерлядь, расстегаи, рябчиков, икры. Шампанского. Плачу тройной тариф за скорость.

Игнат ухмыльнулся в усы, козырнул и исчез.

Я вернулся в комнату. Аня сидела в глубоком кресле, сбросив туфли. Ножки у неё были маленькие, изящные, обтянутые чулками. Она откинула голову на спинку, глаза были закрыты.

— Мы победили? — спросила она тихо, не открывая глаз.

— Мы их сделали, Аня. Всухую. Как детей.

Я подошел сзади, положил руки ей на плечи, начал разминать затекшие мышцы. Она мурлыкнула, выгибаясь навстречу моим рукам.

— Генерал дал нам карт-бланш. Полный иммунитет. Мы теперь государство в государстве, Аня. Ни одна собака не гавкнет без команды из Петербурга.

Она открыла глаза.

— Значит, всё хорошо?

— Не просто хорошо. Мы перешли на следующий уровень.

Дверь скрипнула. Половые, кланяясь чуть ли не до пола, начали вносить подносы.

Ужин был варварски роскошным. Запеченная стерлядь, дымящиеся горшочки с жарким, гора пирожков, запотевшая бутылка шампанского, которую здесь, видимо, хранили для визита самого Императора.

Мы ели жадно, прямо руками, макая хлеб в соус, запивая ледяным шампанским. Напряжение последних недель, страх перед провалом, ужас перед Опперманом — все это требовало выхода. Мы смеялись над какой-то ерундой, я пересказывал ей, как вытянулось лицо губернатора Есина, когда сработал мой «кирпич».

Когда с едой было покончено, наступила другая фаза голода.

Аня подошла ко мне, держа в руке бокал. Её щеки горели румянцем, глаза блестели. Платье, строгое, дорожное, вдруг показалось мне лишним препятствием.

— Знаешь, Воронов, — прошептала она, ставя бокал на стол и подходя вплотную, так, что я чувствовал жар её тела. — Ты сегодня был… невыносимо самонадеянным.

— Тебе не понравилось?

— Я была в восторге.

Она потянула меня за лацканы сюртука.

Утро встретило меня не похмельем, а холодной, звенящей ясностью.

Я оставил Аню досыпать в гостинице под присмотром Игната и пары пластунов. Моя следующая встреча требовала одиночества. И полной концентрации.

Особняк Демидовых выглядел так же помпезно, как и месяц назад, но теперь я видел то, чего не замечал раньше. Трещина на штукатурке у карниза. Потускневшая позолота на воротах. Нечищеный снег у бокового входа.

Запах упадка.

Швейцар, тот самый, которого Игнат в прошлый раз припечатал к стене, узнал меня. Он побледнел, вытянулся во фрунт и распахнул двери так быстро, словно боялся, что я пройду сквозь них, не открывая.

— Павел Николаевич у себя?

— Так точно, ваше… ваше высокородие.

Я прошел по анфиладе комнат. Здесь было тихо. Слишком тихо для дома одного из богатейших людей Урала. Куда делись толпы просителей? Где снующие приказчики? Пустота. Крысы бегут с тонущего корабля первыми, а слухи о проблемах Демидова, видимо, расползлись по городу, как плесень.

Я вошел в кабинет без доклада.

Демидов сидел за тем же столом. Но если в прошлый раз он изображал хозяина жизни, то теперь передо мной сидел мужчина с осунувшимся серым лицом. Его сюртук висел на плечах мешком, а холеные руки, лежащие на столешнице, мелко подрагивали.

Он поднял на меня взгляд. В нем плескалась такая густая, черная ненависть, что ею можно было смолить лодки. Но за ненавистью прятался страх.

— Чего тебе еще надо, Воронов? — голос у него был скрипучий, как несмазанная телега. — Ты получил Аню. Получил земли. Получил своего генерала. Пришел сплясать на моих костях?

Я не спеша подошел к креслу напротив, развернул его и сел, закинув ногу на ногу.

— Плясать — это не мой профиль, Павел Николаевич. Я инженер, а не балерина. Я пришел поговорить о делах.

— У нас нет общих дел, — огрызнулся он, но как-то вяло, без огонька. — Ты меня ограбил.

— Я вас спас, — жестко поправил я. — От каторги.

Демидов сжался. Упоминание о наемном убийце действовало на него как удар хлыстом.

— Так зачем ты здесь? Добивать?

Я внимательно посмотрел на него. На столе перед ним лежала стопка бумаг. Счета. Иски. Требования кредиторов. Степан был прав. «Дядюшка» был в долгах как в шелках. Его империя, казавшаяся монолитом, на деле стояла на гнилых подпорках заемных денег. И кредиторы рвали его на части.

— Добивать? — я усмехнулся. — Зачем? Мёртвый лев не кусается, но и пользы от него — только шкура. А мне нужно больше. Мне не нужны твои деньги, Павел Николаевич, — сказал я, отпуская столешницу и откидываясь на спинку кресла. — Оставь свою мелочь швейцарам. Мне нужно то, что дороже золота.

Демидов нахмурился. Его взгляд метнулся к сейфу, потом снова ко мне. Он явно не понимал, куда я клоню. В его мире, где всё измерялось векселями и душами крепостных, понятие «дороже золота» было абстракцией.

— Говори прямо, Воронов. Не тяни жилы.

— Мне нужны твои мозги. Точнее, мозги твоих мастеров. Технология.

Я наклонился вперед, загибая пальцы:

— Первое: полная техническая документация по всем плавильным печам. Невьянск, Тагил — всё. Состав шихты, температурные режимы, время плавки, добавки. Второе: принципы проката. Третье: ковка. Чертежи молотов, режимы закалки инструментальной стали.

В кабинете повисла тишина. Тяжелая и ватная. Демидов смотрел на меня так, словно я только что попросил его продать мне скелет его родной матери, чтобы сделать из него учебное пособие.

Его лицо начало медленно наливаться кровью. Сначала побагровела шея над крахмальным воротничком, потом щеки, и, наконец, лысина покрылась красными пятнами.

— Что?.. — просипел он. — Что ты сказал⁈

— Ты слышал. Мне нужны твои книги. Мастерские журналы. Рецептура. Всё, что твои деды копили веками.

БАМ!

Демидов ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула хрустальная чернильница. Он вскочил, опрокинув кресло, и его трясло от бешенства. Это был уже не тот сломленный человек, которого я видел минуту назад. Во мне пробудился его родовой бес — гордыня Хозяина Урала.

— Да как ты смеешь⁈ — заорал он, брызгая слюной. — Щенок! Безродный пёс! Ты хоть понимаешь, о чём просишь⁈ Это наследие Демидовых! Это секреты, за которые мои предки убивали конкурентов! За которые людей ссылали в Сибирь, лишь бы они молчали!

Он заметался по кабинету, хватаясь за голову.

— Технологию ему подавай! Рецептуру! Ты, грязный выскочка, возомнивший себя инженером потому, что скрутил пару проволок! Ты думаешь, металл — это просто химия? Это искусство! Это магия, которая передается от мастера к подмастерью с кровью! А ты хочешь, чтобы я выложил всё это на стол? Чтобы я предал память рода? Чтобы я отдал ключи от сердца Урала какому-то проходимцу, который без году неделя как вылез из тайги⁈

Он остановился напротив меня, тяжело дыша. Глаза его вылезли из орбит.

— Никогда! Слышишь, Воронов? Никогда! Я лучше взорву эти заводы к чёртовой матери! Я лучше затоплю шахты! Но ты не получишь наших секретов. Это коммерческая тайна! Это моя плоть и кровь! А ты… ты никто! Ты пыль под моими сапогами!

Я молча слушал эту тираду. Не перебивал. Дал ему выпустить пар. Пусть проорется. Гнев — это хорошо. Гнев сжигает последние силы.

Я подождал несколько минут, пока тот метался по кабинету, выпуская пар в ругательствах и криках.

— Закончил? — спросил я спокойно.

Демидов замер, хватая ртом воздух. Моё спокойствие действовало на него как красная тряпка, но сил орать у него уже не было. Он оперся руками о край стола, глядя на меня исподлобья.

— Пошел вон, — прохрипел он.

Я взял со стола верхнюю бумагу. Уведомление из банка о просрочке платежа по закладной Нижнетагильского завода.

— Красивая гербовая печать, — заметил я, разглядывая документ. — «В случае неуплаты долга в срок до первого апреля сего года, имущество подлежит описи и продаже с молотка».

Я поднял на него глаза.

— Скажи мне, Павел Николаевич, что будет стоить твой «секрет рода», когда завод продают на металлолом?

Демидов дернулся, словно от пощечины.

— Сколько стоит твоя «магия», когда в цеха заходят жандармы и опечатывают горны? — продолжил я, понизив голос. — Ты кричишь о традициях. О крови. Но давай посмотрим правде в глаза. Твои традиции прогнили. Твои заводы работают по старинке. Ты жжешь уголь там, где можно использовать газ. Твои мастера определяют температуру «на глазок», по цвету пламени, и поэтому у тебя три плавки из десяти идут в брак.

Я встал и подошел к нему вплотную.

— Ты называешь меня выскочкой. Пусть так. Но этот выскочка делает сталь лучше твоей. Быстрее чем ты. И дешевле. И знаешь почему? Потому что для меня металлургия — это не магия. Это наука. Это термометры, это химия, это точный расчет.

Я бросил уведомление из банка обратно на стол. Оно спланировало прямо под нос Демидову.

— Твои секреты умирают, Павел Николаевич. Они умирают вместе с твоими старыми мастерами, которые уносят их в могилу, потому что боятся конкуренции. Твоя империя — это колосс на глиняных ногах, и дождь уже пошел.

Демидов молчал. Он смотрел на бумагу, и его плечи опускались всё ниже. Весь его пафос, вся эта аристократическая спесь вытекали из него, оставляя только усталого, загнанного в угол человека.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил он. Голос был тусклым, мертвым. — Забрать всё даром?

— Нет. Я предлагаю сделку.

— Ты отдаешь мне документацию. Всю. Без утайки. Мы модернизируем твои линии. Внедряем новые методы продувки, ставим приборы контроля.

— Ты хочешь учить моих людей работать? — горько усмехнулся он.

— Я хочу научить их работать эффективно. Дать им стандартизацию. Мы снизим себестоимость твоего чугуна на тридцать процентов за полгода. Мы поднимем качество проката до уровня, который даже англичанам не снился.

— И зачем это тебе, Воронов? — он посмотрел на меня с подозрением. — Ты же можешь просто подождать, пока я сдохну, и купить всё за копейки.

— Могу, — кивнул я. — Но мне нужен металл сейчас. Много металла. Качественного. Мой завод не успевает. Мне нужны поставщики. Надежные поставщики, а не банкроты, у которых домна гаснет через день из-за нехватки оборотных средств.

Я посмотрел ему в глаза.

— Выбор у тебя простой, Павел Николаевич. Либо мы партнеры — вынужденные, ненавидящие друг друга, но партнеры, — и я вытаскиваю твою задницу из долговой ямы, попутно получая то, что мне нужно. Либо ты гордо тонешь вместе со своими секретами, а я покупаю твои развалины на аукционе через полгода и всё равно нахожу эти чертовы книги в архиве. Только тогда ты будешь стоять на паперти, а я буду пить чай в этом кабинете.

Я замолчал, давая словам впитаться.

В комнате было слышно только тиканье напольных часов. Тик-так. Тик-так. Время Демидова утекало.

Он медленно обошел стол и рухнул в свое кресло. Теперь оно казалось слишком большим для него. Он закрыл лицо руками, посидел так пару секунд, потом провел ладонями по лицу, словно смывая маску.

— Ты дьявол, Воронов, — прошептал он. — Ты настоящий дьявол. Ты берешь за горло и улыбаешься.

— Я реалист, — парировал я. — Так что?

Он тяжело вздохнул. Потянулся к ящику стола, достал оттуда связку ключей на тяжелом медном кольце. Звякнул ими, как кандалами.

В его взгляде была боль человека, который собственноручно подписывает смертный приговор своему прошлому. Он понимал, что я прав. Понимал, что его мир «интуитивной металлургии» проиграл моему миру «индустриального стандарта». И это понимание жгло его сильнее, чем раскаленный металл.

Он бросил ключи на стол.

— Это от архива. Там всё, — голос Демидова сорвался. — Рецепты деда. Записи отца. Мои собственные опыты. Забирай. Пусть твои… химики… копаются в наших кишках.

Он отвернулся к окну, не в силах смотреть на то, как я беру ключи.

— Но запомни, Воронов, — сказал он спиной ко мне. — Ты можешь украсть рецепт. Можешь поставить свои приборы. Но душу металла ты не купишь. Она тебе не дастся.

— Душу оставим поэтам, Павел Николаевич, — сказал я, пряча ключи в карман. — Мне нужен качественный чугун и сталь, которая не лопается на морозе. Остальное — лирика.

Я пошел к выходу. У двери я остановился.

— Мои люди придут завтра утром. Раевский и кто-то из помощников для погрузки. Прикажи, чтобы им не чинили препятствий.

Демидов не ответил. Он сидел, ссутулившись, глядя на серый весенний город за окном.

На следующее утро наш двор напоминал сцену ограбления библиотеки Ватикана.

Подвода, запряженная парой тяжеловозов (обычные лошади под таким грузом просто легли бы и попросили их пристрелить), въехала в ворота, проседая на рессорах. Игнат спрыгнул с козел, отдуваясь и вытирая пот со лба, хотя на улице стоял бодрящий утренний морозец.

— Ну и тяжесть, Андрей Петрович! — выдохнул он, хлопнув ладонью по борту, заваленному ящиками. — Там что, свинец внутри? Или грехи Демидовские так весят?

— Там знания, Игнат, — усмехнулся я, сходя с крыльца конторы. — А знания, как известно, груз тяжкий. Многия знания — многия печали. Особенно для тех, кто их лишился.

Следом за Игнатом из саней выбрался Раевский. Вид у поручика был торжественный и немного ошалелый, словно он только что лично вынес из горящего храма Святой Грааль, прикрывая его собственной шинелью. В руках он сжимал толстую, обтрепанную папку с таким благоговением, с каким верующие держат мощи святых.

— Андрей Петрович, — выдохнул он, подходя ко мне. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Вы не представляете… Мы даже опись не успели полную составить. Там… там бездна! Деды, прадеды… Век наблюдений!

— Заноси, — скомандовал я, чувствуя, как внутри просыпается азарт гончей, почуявшей кровь. — В мой кабинет. Всё. До последнего клочка бумаги. И охрану у двери. Чтобы даже муха не пролетела без допуска.

Мы таскали эти ящики час. Пыльные, громоздкие, окованные потемневшей медью сундуки и кожаные кофры, пахнущие плесенью, старым сургучом и чужими секретами. Когда последний ящик с глухим стуком опустился на пол моей горницы, я почувствовал себя Али-Бабой, который только что вскрыл пещеру, но вместо золота нашел там инструкцию, как это золото печатать.

— Свободны, — кивнул я парням. — Саша, ты тоже иди. Отдохни. Мне нужно побыть с этим наедине.

Раевский хотел было возразить, явно желая приобщиться к таинству, но, поймав мой взгляд, кивнул и вышел, плотно притворив дверь.

Я остался один.

Тишина в кабинете была абсолютной. Я подошел к столу, на который Раевский водрузил самую большую, самую потрепанную амбарную книгу в кожаном переплете с тиснением «Невьянскъ. Плавильныя печи. 1798».

Щелкнул замок. Тяжелая обложка скрипнула, открывая пожелтевшие, ломкие страницы, исписанные убористым почерком с «ятями» и завитушками.

Ну, здравствуй, «магия предков». Давай посмотрим, что у тебя под юбкой.

Я заварил себе кружку крепчайшего чая — такого, чтоб ложка стояла, плеснул туда для бодрости ложку спирта, придвинул лампу поближе и нырнул.

И утонул.

Первые полчаса я читал с интересом историка. Это действительно была хроника. Хроника борьбы человека с камнем и огнем. Рецепты шихты, записанные еще при Петре Великом. Заметки о том, какая древесина дает лучший уголь (береза — хорошо, ель — «дымно и смрадно»).

Но чем дальше я читал, тем больше моя историческая любознательность сменялась профессиональным ужасом человека с поверхностными знаниями инженерии XXI века. А ужас постепенно перерастал в злую, хищную радость.

— Мать твою за ногу… — прошептал я, вчитываясь в описание процесса плавки чугуна. — Вы что творили, идиоты?

Это была не металлургия. Это была кулинария. Причем кулинария «на глазок», где повар сыплет соль горстями, не пробуя, и молится, чтобы суп не прокис.

Вот, например, температурный режим.

«Держать огонь ярый, доколе цвет внутри горна не станет аки окаянное око в гневе, но не белее молока утреннего».

Я потер переносицу. «Окаянное око». Серьезно? Это сколько в градусах Цельсия? Тысяча двести? Тысяча триста? Или как повезет?

Они определяли температуру на глаз! В прямом смысле слова. Мастер смотрел в летку и решал: «Пора». Ошибся на десяток — получил брак. Ошибся в другую сторону — пережег уголь, спалил футеровку.

Я схватил карандаш и начал быстро считать на полях своего блокнота, переводя их «пуды угля на пуд руды» в понятные мне категории КПД.

Волосы на голове зашевелились.

Они сжигали в три раза больше топлива, чем было нужно! В три раза! Тепло просто улетало в трубу, грело уральское небо, радуя ворон. Рекуперация? Подогрев дутья отходящими газами? Нет, не слышали. Они дули в печь холодным воздухом, тратя драгоценную энергию горения просто на то, чтобы нагреть этот воздух внутри печи!

— Вы жгли деньги… — бормотал я, листая страницу за страницей. — Вы топили ассигнациями печи, Павел Николаевич. И называли это «секретом мастерства».

Дальше — хуже. Химия.

Для местных мастеров химия была где-то между астрологией и шаманством.

«Ежели железо хрупко и ломается аки стекло, знать, руда порченая, или бес попутал. Бросать в плавку кости жженые до бела».

— Фосфор, — констатировал я, чиркая в блокноте. — У них переизбыток фосфора в руде. А «кости жженые» — это кальций, известь. Они интуитивно, методом тыка, нащупали флюс, но даже не поняли, почему это работает!

Они боролись с серной и фосфорной хрупкостью молитвами и добавлением всякой дряни, вместо того чтобы просто рассчитать кислотность шлаков. Они не управляли процессом — они угождали ему, как капризному божеству.

Я устало поднял голову от записей, чувствуя, как меня распирает от хохота. Нервного, но торжествующего.

Демидов боялся, что я украду его секреты.

Украду? Да эти «секреты» надо сжигать на площади, как ересь!

Передо мной лежал не учебник, а список ошибок. Грандиозный каталог неэффективности. Я видел «дыры» в их технологии размером с домну.

Вот здесь, на этапе подготовки руды. Они не обогащают её толком, кидают пустую породу в печь. Тратят энергию на плавление камня, который потом уходит в шлак. Достаточно поставить простой магнитный сепаратор (грубый, механический, боже, да я его за день нарисую!) — и мы поднимем содержание железа в шихте на двадцать процентов.

Вот здесь, дутье. Они используют меха. Кожаные, скрипучие меха, которые дают пульсирующий, неровный поток воздуха. Печь «дышит», температура скачет. А у меня есть паровые машины! Я могу поставить турбонагнетатель. Простейший центробежный вентилятор. Ровное и постоянное дутье. Температура в ядре поднимется градусов на двести!

Я встал и начал ходить по кабинету. Мысли били по вискам.

Это было чувство бога. Нет, не того, что сидит на облаке. А бога-инженера из игры-стратегии, который открыл древо технологий и понял, что противники всё ещё бегают с каменными топорами, пока он строит танки.

Мне не нужно было изобретать ничего фантастического. Мне не нужны были нанороботы или лазеры. Мне просто нужно было применить законы физики и химии 7-го класса советской школы к этому средневековому варварству.

Я подлетел к карте наших будущих заводов, висевшей на стене, и начал чертить прямо поверх неё углем.

— Домна № 1… Ставим кауперы для подогрева воздуха. Используем отходящий газ — его там море, он горячий, он дармовой! Экономия угля — сорок процентов.

— Шихта… Дробилки. Грохоты для сортировки по фракции. Мелочь — в агломерацию. Крупное — в печь. Равномерность газопроницаемости столба шихты…

Я бормотал вслух, сыпал терминами, которых здесь никто не знал. Газопроницаемость. Легирование.

Я чувствовал себя хирургом, который вошел в палату к знахарям. Они лечили перелом подорожником и танцами с бубном. А я знал, как наложить гипс. И даже как вставить титановый штифт.

Павел Николаевич, старый ты лис… Ты держался за эти книги, как за святыню. Ты думал, что тут сокрыта сила твоего рода. А тут сокрыта его слабость. Твоя империя стояла не на «душе металла», а на чудовищном, невероятном терпении русского мужика и безграничных лесных ресурсах, которые вы сжигали без счета.

Но лес не бесконечен. И терпение тоже.

Мой взгляд упал на раздел «Прокат кровельного железа». То, чем славились Демидовы. Знаменитое железо, которым крыли крыши Лондона.

«Мазать валы салом медвежьим, смешанным с графитом толченым…»

Я хмыкнул. Смазка. Примитивная, но рабочая. Здесь они угадали. Графит работает. Но валы… Я всмотрелся в чертеж вальцов. Они были чугунные. Литые. С раковинами и неравномерной твердостью. Поэтому лист получался разнотолщинным.

Я сел и начал рисовать новый прокатный стан. Валки — стальные. Цементированные. Шлифованные. Мы сделаем их на моем новом токарном станке, который Аня доведёт до ума. Мы дадим такой класс чистоты поверхности, что демидовские мастера удавятся от зависти на собственных фартуках.

Или шихтование. Я открыл раздел о выплавке стали.

«Железо старое, подковы, гвозди ржавые — всё в дело идет, ежели переплавить трижды с углем древесным».

Ну конечно. Они науглероживали металл, просто «купая» его в угле. Долго, дорого, непредсказуемо.

Я делаю тигельную сталь. Настоящую. Контролируемую. Я могу взвесить компоненты на весах. Грамм углерода, грамм марганца… Марганец!

Я замер.

В местных рудах полно марганца. Они считали его грязью. Пустой породой. А это — ключ к износостойкости! Сталь Гатфильда! Броня! Рельсы, которые не стираются!

Если я научусь выделять марганец и добавлять его в нужной пропорции… Я получу сталь, которая будет резать их железо, как масло.

Меня трясло от возбуждения.

Это был не просто «скачок». Это была революция. Я мог за полгода пройти путь, который европейская металлургия ковыляла лет пятьдесят.

Я схватил чистый лист бумаги. Рука дергалась, не успевая за мыслью.

План модернизации:

1. Лаборатория. Хватит «окаянных очей». Нужны пробы. Химический анализ. Титрование.

2. Весовой контроль. Никаких «теленок руды». Весы на каждом этапе. Вход — выход. Баланс массы.

3. Температура. Пирометр! Хотя бы примитивный, оптический. Нить накаливания на фоне пламени в глазке. Сравнить яркость. Господи, это же элементарно! Лампочка, реостат, батарейка — у меня всё это уже есть для радио! Мы будем знать температуру с точностью до десяти градусов!

Я рассмеялся в голос. Эхо отразилось от стен съемного кабинета.

Демидов, ты подарил мне не просто ключи от своих заводов. Ты подарил мне инструкцию «Как не надо делать». И это был самый ценный подарок.

Я посмотрел на стопку книг. Теперь они не казались мне священными фолиантами. Это были учебники для двоечников. А я собирался стать директором этой школы.