Арлекин

Глава 24

Утренний город ещё дремал, когда агрессивно ворчащий мотоцикл с двумя седоками занял позицию в тени деревьев. Это был не просто «Урал» — это было произведение искусства, рождённое в горниле страсти и мастерства.

Чёрная краска с рубиново-красными разводами покрывала его корпус, создавая впечатление, будто по металлу растеклись сгустки расплавленного огня. Роспись, выполненная вручную, рассказывала свою историю нежной любви к стальному коню: мистические узоры переплетались с геометрическими фигурами, а в некоторых местах проглядывали силуэты женщин. Хромированные детали сверкали на солнце, а кастомный выхлоп издавал приглушённое урчание, будто мотоцикл был жив и дышал.

Сиденье, обтянутое кожей с тиснёным узором, приглашало в путешествие. Руль был отделан красными вставками, перекликающимися с росписью на баке.

Серебристый минивэн многодетной матери замер неподалёку и казался безобидной точкой на фоне просыпающегося города.

Саймон спешился, снял шлем и проследил взглядом за двумя резвоногими мальчишками в лёгких куртках и с рюкзаками за спинами, которые выскочили из автомобиля, помахали рукой водителю и, толкаясь и хохоча, побежали через школьный двор.

— Знаешь, что меня поражает? — спросил он, поворачиваясь к Алине. — Как она умудряется всё это тащить на себе? Я вот троих детей не смог бы воспитать, даже если бы попробовал.

Она усмехнулась, подняла забрало и заговорила:

— Ты и одного не потянешь. Твоя версия отцовства на сегодняшний день — стоять рядом с мамашей и обольстительно улыбаться. Кстати, детей у неё четверо, помимо мальчиков есть ещё две девочки.

Саймон фыркнул:

— Я, знаешь ли, к плёнкам и не рвусь. А эта женщина... Интересно, как она находит время на себя при такой ораве?

Пока они следили за тем, как женщина разворачивается и покидает школьную стоянку, Алина заметила:

— Это маленькая женская хитрость.

Они помчались дальше, лавируя в потоке машин. Саймон вел слежку довольно грамотно, не висел на «хвосте» у серебристого авто, а обгонял, отставал и всячески старался держать дистанцию, чтобы яркий байк не запомнился Екатерине Дроздовой.

В детском саду всё происходило как в хорошо отрепетированном спектакле. Девочки, словно маленькие вихри, вырвались из рук матери и вприпрыжку помчались по яркому двору, оглашая окрестности громкими голосами.

Саймон, наблюдая за сценой, пробормотал:

— Погодки — это жесть. Одна плачет, вторая подхватывает — и понеслось. Я бы застрелился.

— Тебя так пугает идея будущего отцовства? — Алина дружески хлопнула его плечу.

— До одури, — честно признался байкер.

Следующая остановка: центральный рынок, который даже в столь ранний час напоминал живой организм — пульсирующий, шумный, неутомимый. Бесчисленные потоки людей, словно реки в половодье, заполняли пространство.

Саймон и Лиса растворились в этом людском море, словно тени на закате. Их внимательные взгляды скользили по толпе, выискивая среди сотен лиц то самое — усталое, но решительное лицо многодетной матери.

Пространство рынка дышало жизнью: здесь царствовали яркие прилавки с сочными фруктами, источающими медовые ароматы; там — серебрились рыбные ряды, где влажный воздух пах морем и солью. В мясном отделе властвовал терпкий дух свежего мяса, а в хлебном царстве плыли облака тёплого аромата свежеиспечённых булок.

Женщина ловко маневрировала между тележками, список покупок у неё в руках казался картой в этом лабиринте товаров.

Вокруг кипела жизнь: бабушки в платочках придирчиво рассматривали каждый помидор, студенты с рюкзаками выбирали недорогие овощи, молодые мамы с колясками обсуждали последние новости. Громогласные продавцы, будто глашатаи древнего города, расхваливали свой товар, их голоса сливались в единую симфонию рынка. Где-то звенели монеты, там шуршали пакеты, здесь смеялись дети, а в углу пожилой мужчина торговался до последнего рубля.

Двое наблюдателей продолжали своё безмолвное преследование,

— От Демона что-то слышно? — спросил Саймон, жуя жвачку.

Алина напряглась, сделала вид, что изучает ассортимент конфет, представленный на выставке во всём великолепии форм и красок.

— Вчера вечером звонил, сказал, что доехали.

Она вспомнила их короткий трехминутный разговор по телефону и поежилась. В Сашкином голосе явственно ощущалась не только усталость, но и что-то ещё, что она не сумела распознать. Страх? Тревога? Суетливость?

— Ты в курсе, что он пообещал меня кастрировать, если хоть пальцем к тебе прикоснусь? — словно кичась репутацией бабника, полюбопытствовал Семён.

— Нет, об этом у нас речь не заходила. Меня он предупредил, что ты не убиваешь, — она нарочно понизила голос до шёпота на последнем слове, чтобы не шокировать окружающих. — И попросил слишком на твои инстинкты не полагаться, мол, у тебя они так себе развиты.

Саймон заржал.

— Узнаю пройдоху Саню. Всем своей демонической серы в уши налил. Боже, — всхлипнул он, поглядывая на ворох пакетов в руках объекта слежки, — она роту солдат кормит?

— Нет, всего лишь мужа и четверых прожорливых ребятишек, — хихикнула Лиса. — Сём... могу я звать тебя так?

— Да без проблем, хоть Горшком!

— На лидера КиШа ты не похож, — сострила Алина. — Так о чём я? Ах, да. Объясни, как это так случилось, что ты не убиваешь? Ты поисковик?

Очень выносливая мамочка, нагруженная пакетами под завязку, встала к прилавку с фруктами и начала выбирать яблоки.

Преследователи остановились в соседнем ряду и синхронно склонили головы к коробке с сухофруктами.

— Я лишь врач клуба. Жертв я не беру, сияющих не ищу. Понимаешь, это как бы против моей природы, — с неожиданной серьезностью пояснил Саймон. — Я дал клятву Гиппократа не для того, чтобы нарушать её при всяком удобном случае. Primum non nocere, что означает: «Не навреди». И я не врежу.

Когда женщина наконец добралась до дома, Саймон потянулся:

— Ну что, босс? Докладываю: цель изучена, привычки зафиксированы.

Алина слезла с Урала и окинула взглядом ухоженный двор с новенькой детской площадкой посредине.

— Ты веришь, что она, — Лиса качнула головой в сторону подъезда, в котором минуту назад скрылась Екатерина, — убийца?

— Я и о тебе такого бы не сказал, — уклончиво ответил Семён. — Но твоё сияние подсказывает, что минимум раз ты уже точно убила.

Алина внимательно вгляделась в своего напарника. Аура Саймона была подобна расплавленному янтарю, застывшему в воздухе — она излучала мягкое, обволакивающее сияние, будто сотканное из солнечных лучей. Его энергетическое поле напоминало звёздную пыль, рассеянную вокруг рослой фигуры.

В больнице она видела его чуть с иного ракурса: когда он работал, его свечение становилось похожим на хрустальный купол, внутри которого кружились золотистые вихри — это его острый ум анализировал симптомы и находил верные решения. В моменты покоя его сияние напоминало лунный свет, пробивающийся сквозь тонкую вуаль облаков.

Имелась у его света и особенность, не виденная больше ни у кого — молочно-белые всполохи вокруг пальцев, которые вспыхивали ярче при контакте с больными, словно маленькие маяки исцеления. Медовые отблески в общей гамме отражали его природное обаяние и доброту, а бирюзовые вспышки говорили о его исключительных диагностических способностях.

Даже его брутальная байкерская внешность не могла скрыть это нежное свечение души. Когда он улыбался, его аура расцветала, как рассвет над океаном, даря окружающим чувство защищённости и надежды. А в минуты глубокой задумчивости она становилась похожей на звёздную паутину, где каждая нить — это спасённая им жизнь.

От безделья они присели на скамейку неподалёку от яркого игрового комплекса с горкой и лабиринтом. Разговор их целиком поглотил.

— Как ты попал в клуб?

— Надеюсь, ты не ждёшь душещипательную историю о том, как я стал Арлекином? Потому что в этом случае тебя постигнет горькое разочарование. Я никого не убивал, просто родился таким.

Алина охнула и вспомнила слова Демона о возможном происхождении её собственного сияния. Якобы оно дано ей с рождения. Выходит, это действительно возможно?

Саймон меж тем продолжал:

— А вот мой путь в медицину был куда более тернист и замысловат. Интересно?

Она с энтузиазмом кивнула.

— Ну что ж, слушай, только не реви. Хотя, если разрыдаешься — не обессудь, у меня с годами стойкий иммунитет выработался ко всем жидкостям человеческого организма.

Был я тогда зелёным юнцом, наивным, как новорождённый котёнок, которого ещё не учили, что мир — это не только тёплое молоко и ласка.

Поступил в медакадемию, думал, что весь мир спасу. И тут нарисовался этот... «великий» хирург. С таким самомнением, что на его тяге легко можно было бы запустить космический корабль.

Величали его Карл Эдуардович, а за глаза все просто звали — «Ваше Вашество». И вот, представь, этот гений чуть не угробил пациента прямо на операционном столе. А все вокруг стоят, глазами хлопают, ждут, пока их драгоценный учитель заметит, что дренаж установлен как попало — то есть, перпендикулярно здравому смыслу и анатомии. А время тикает, давление падает, а этот выпендрёжник ещё и очки свои протирать начал.

Ну я и не выдержал. Поднял руку, как школьник на уроке.

«Разрешите доложить, товарищ командир, у вас тут небольшая ошибочка, размером с Эверест».

Пациент, конечно, выжил. А вот моя карьера тогда чуть не закончилась. Меня выперли из универа быстрее, чем я успел сказать «аутопсия». И знаешь что? Я не жалею. Потому что именно тогда встретил своих братьев по колёсам. Мотоклуб... Ха! Большинство полагает, это просто банда бухариков на железных конях. Как бы не так. Они-то и протянули мне руку, когда все остальные отвернулись.

«Хочешь учиться дальше? — сказал тогда Лог. — Без проблем. Но с одним условием — будешь нашим личным доктором, и иногда попросим выполнять особые поручения».

И вот я среди Арлекинов. Лучший диагност в городе. Смотрю на этих сопливых интернов и думаю: «Ребята, вы даже не представляете, сколько дерьма нужно сожрать, чтобы научиться действительно видеть болезнь». И нет, я не про анализы сейчас говорю.

Помню, как ночами сидел над учебниками, параллельно латая порезы и ушибы своих новых «коллег». Они, кстати, оказались неплохими учителями жизни. Научили меня не только швы накладывать, но и думать головой, прежде чем что-то делать. А ещё — ценить каждую спасённую жизнь, даже если эта жизнь принадлежит человеку, который полчаса назад пытался тебя пристрелить.

Так что да, я циник. А как иначе? После всего, через что пришлось пройти, только так и можно было сохранить рассудок. Но знаешь что? Когда я вижу, как мои пациенты встают с больничных коек, я улыбаюсь. Даже если никто этого не видит.

Я ведь не святой, иногда ругаюсь матом на обходах, могу хорошенько обрить словцом и даже в нос дать. Но каждый раз, когда я слышу стук собственного сердца, я знаю — оно бьётся не только для меня.

— И ты ни разу не пожалел о своём выборе?

— Пожалел? — со смехом переспросил Семён. — Да я был прав в каждом шаге, потому что в этой жизни нет ничего важнее, чем возможность сказать: «Я спас тебя, приятель. И мне плевать, кто там что думает. Главное — ты жив, а остальное — детали».

Алина в восхищении уставилась на парня, переваривая его сочную байку.

— А как насчёт сияния? Разве оно не пытается вырваться или... м-м, убить тебя?

Она вспомнила, как её собственный внутренний свет пробовал разделаться с ней или отчаянно старался толкнуть её в объятия Демона.

— Нет, если знаешь одну маленькую хитрость, — он подмигнул, словно намекая на некий секрет.

— И какую?

— Сияющие девчонки, — хмыкнул Семён с подтекстом.

Она секунду или две соображала, потом сложила два и два.

— Ты подпитываешь свою силу в сексе?

— Хочешь, покажу, как именно? — дерзко предложил он.

Лиса рассерженно шлёпнула его по плечу раскрытой ладонью. То, что это грубоватая шутка, она поняла сразу.

— Рискни, и нам обоим не придётся дожидаться возвращения Демона — я лично тебя кастрирую, — со смехом выдала она.

— Могла бы просто сказать: «Сёмушка, ты не в моём вкусе», — передразнил он её голос, и оба грохнули хохотом.

Солнце нещадно палило, превращая бетонную поверхность крыши в раскалённую печь. Призрак, почти неразличимый в своём чёрном одеянии, напоминающем костюм древнего ниндзя, затаился меж вентиляционных труб. Его юное лицо, обычно привлекательное и улыбчивое, сейчас было искажено напряжённой гримасой сосредоточенности. Пот струился по вискам, прочерчивая солёные дорожки на коже, но он не позволял себе даже лёгкого движения, способного нарушить хрупкое равновесие ожидания.

На специальном упоре из композитного материала покоилась его верная спутница — снайперская винтовка Norica Dragon-M. Интегрированный глушитель тускло поблёскивал в лучах солнца, а оптический прицел словно глаз хищника неустанно следил за входом в бизнес-центр.

Воздух дрожал от зноя, создавая причудливую игру света и тени. Но взгляд стрелка оставался острым, а душа — холодной как лёд. Он знал: один неверный шаг, одно неосторожное движение — и всё будет кончено.

Его костюм, сотканный из новейших волокон, защищал тело от жары, но не мог укрыть душу от терзаний ожидания. Рядом с ним, в тщательно продуманном порядке, лежали: запасной магазин с экспансивными свинцовыми пулями калибра 4,5 мм, словно последний аргумент в споре со смертью; бинокль с ночным видением — верный помощник в тёмные часы; рация с шифрованным каналом связи — нить, связывающая его с внешним миром; аптечка первой помощи — символ надежды на возвращение; и небольшой рюкзак с личными вещами, напоминающий о том, что у него есть жизнь за пределами этой крыши.

И вот он появился — Фюрер, вожак банды «Гестапо». Величественной походкой, чуть покачивая плечами, вышел из стеклянных дверей бизнес-центра. Его сопровождали двое охранников в пижонских костюмах. Один шёл впереди, второй — сзади, образуя защитный кордон вокруг своего босса.

Фюрер небрежно огляделся по сторонам, его маленькие, пронзительные глаза будто пытались просканировать каждый угол, каждую тень. Но уверенность в собственной неуязвимости читалась в каждом движении — в том, как он поправлял лацканы пиджака, как небрежно помахивал кейсом, как снисходительно улыбался своим телохранителям. Его люди тем временем уже заняли позиции вокруг старенького «Мерседеса», припаркованного у самого входа. Один из охранников проверил колёса на наличие подозрительных предметов — не иначе, как боялись минирования, — другой с туповатым видом озирался по сторонам, словно готовясь выявить в толпе прохожих злостного гада.

Однако никто из них не подозревал, что судьба уже написала конец этой истории. Никто не чувствовал пристального взгляда, направленного с высоты крыши двенадцатиэтажного дома напротив. Никто не слышал тихого дыхания снайпера, замершего в ожидании решающего момента.

Фюрер сделал шаг к машине, всё ещё погружённый в свои мысли, всё ещё уверенный в своей непобедимости. Его пальцы уже тянулись к ручке двери, когда время словно остановилось.

Призрак задержал дыхание. Палец медленно, почти нежно, коснулся спускового крючка. Тихий, ласковый щелчок глушителя — и пуля, преодолев разделяющее их расстояние в мгновение ока, нашла свою цель.

Время превратилось в тягучий кисель. Фюрер застыл, будто насекомое, пойманное в янтарную ловушку. Его фигура, тянущаяся к дверце автомобиля, замерла в нелепом полупоклоне. Тело начало медленно оседать на тротуар.

Первый телохранитель дёрнулся вперёд, но его движение было таким же бесполезным, как попытка остановить падающую звезду. Другой застыл, подобно гранитному изваянию, не в силах оторвать взгляд от происходящего.

Ноги Фюрера подогнулись, будто кто-то невидимый выдернул опору из-под них. Он осел, словно куль с песком, брошенный с высоты. Кейс точно в последнем протесте раскрылся, выбросив содержимое веером, похожим на карточную колоду, разбросанную порывом ветра. Документы разлетелись по асфальту.

Телохранители, точно очнувшиеся от гипноза, схватились за оружие, но всё было бессмысленно. Их лица исказились, превратившись в маски первобытного ужаса. Мир взорвался какофонией звуков: крики прохожих, топот бегущих ног, вой сирены вдалеке.

Но для Фюрера всё уже закончилось. Его жизнь оборвалась, издав последний пронзительный звук, который растворился в воздухе, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Призрак не медлил. Собрав снаряжение с той же неторопливой тщательностью, с какой раскладывал его, он растворился среди городских крыш, оставив после себя лишь едва заметный след на пыльном парапете.

Его лицо вновь стало спокойным и безмятежным, словно он был всего лишь случайным прохожим, заглянувшим на крышу полюбоваться видом.

На ходу срывая с себя траурный наряд, он затолкал его в ближайший мусорный контейнер, выбросил бейсболку и поглубже натянул на голову капюшон излюбленного белого спортивного костюма. Затем вынул телефон и набрал номер босса.

— Ну? — алчно вопросил Лог.

— Заказывайте две гвоздички, — сухо отчитался Призрак.

В динамике грянул рёв окрылённого победой лидера.

— Лёх, ты молодчина!

Призрак кивнул. На душе кошки скребли, требуя пустить ещё одну пулю, на сей раз в тухлое нутро начальника.

За последние недели это было четвёртое убийство, на которое Призрака подписал всесильный Лог. А уж если вспомнить, скольких пришлось убрать до того...

Лидер «Арлекина» с поразительной лёгкостью наживал врагов, а потом с той же простотой избавлялся от них руками Призрака или Феникса. И если второго совесть совсем не мучила, то юного Алексея, уже давно разуверившегося, что выступает на стороне правых сил, последние события окончательно подкосили.

Он шёл по улицам города, впитывая в себя прохладу мягкого осеннего ветерка, и размышлял. О долге, о братском товариществе, о силе и власти, которые превращали людей в неутомимых обжор. И постепенно свыкался с мыслью, что их клубу требуется новый курс и, возможно, новый вожак.