Арлекин

Глава 25

Раннее утро разлилось по парковке детского сада. Лёгкий ветерок колыхал ветви старых тополей.

Екатерина Дроздова, свежая, как майская роза, с улыбкой на лице аккуратно припарковала свой серебристый минивэн у самого входа. Её дочки, похожие как две капли воды, выскочили с заднего сиденья, их косички весело подпрыгивали в такт движениям.

Девочки, щебеча как птички, буйными вихрями помчались на свой прогулочный участок, на ходу доставая из рюкзачков любимые игрушки. Многодетная мать покачала головой, дивясь энергии маленьких забияк, улыбнулась своим мыслям и направилась ко входу, чтобы заполнить документы.

В этот момент Лиса и Саймон словно получили некую отмашку и приготовились действовать. Алина вышла из-за угла и медленно зашагала вдоль огороженной территории детского сада. Она не спускала глаз с центрального входа, боясь пропустить момент, когда жертва вновь появится на горизонте. В ушах набатом били наставления Демона: «Без эмоций. Не привлекай лишнего внимания. Сосредоточься на деле. Не допускай жалости».

Вчера ночью они во всех деталях обговорили план действий, обсудили, что делать, если Катерина вдруг окажется неубиваемой (самый обнадёживающий вариант), и каким курсом идти, если придётся довершить начатое (этого Алина страшилась больше всего).

Саймон притаился неподалёку, стоял посреди двора, образованного частым соседством многоэтажек, и небрежно опирался на «Урал», словно поджидая кого-то. От него невозможно было отвести взгляд — настоящий красавец, словно сошедший с обложки модного журнала. Вот только в глазах плескалась тревога, искажающая правильные черты.

Алина дошла до противоположного угла и решительно развернулась на пятках, чтобы проделать обратный путь. Она как раз приблизилась к калитке, когда из здания появилась суетливая жертва.

Дыхание перехватило. Голова опустела. Лиса вынула из кармана куртки телефон, набрала номер напарника и тут же спрятала безделицу обратно. Условный знак подан. На негнущихся ногах Алина приблизилась к минивэну. Где-то вдали уже слышался утробный рев мотоцикла.

Екатерина ступила на парковку и двинулась к своей машине. Алина замедлила шаг, затем замерла, склонила голову вниз, точно углядела под ногами ценную монету. Пошатнулась, изображая недомогание.

Ей и впрямь было плохо, поэтому сцена быстро обрела оттенок натуральности. Шум в ушах напоминал буйство водопада. Колени казались желейными, а ступни — пластмассовыми, как у дешёвой куклы.

В попытке привлечь внимание Алина схватилась за сердце, а потом театрально упёрлась рукой о крышу минивэна и согнулась пополам. Закашлялась. Воздуха действительно не хватало. Руки тряслись.

Позади послышался окрик взволнованной мамочки:

— Девушка, с вами всё в порядке?

Саймон ехал по самому краю дороги, держась максимально близко к стоянке.

Алина обернулась на голос Екатерины. В глаза посмотреть не рискнула. Покачала головой, что можно было трактовать и как «да», и как «нет». И начала падать, резко, точно обухом по голове саданули.

Екатерина бросилась на выручку, что-то заголосила. Её вскрик потонул в звуке работающего двигателя «Урала». Лиса боком рухнула на асфальт, ударилась плечом и ухом. Не слишком сильно, однако же ощутимо.

— Помогите! — закричал Саймон, работая на публику. — Девушке плохо! У кого-нибудь есть телефон? Нужно вызвать скорую!

Его голос эхом разнёсся по округе, заставляя других родителей обернуться. Многодетная мать, забыв обо всём на свете, упала на колени рядом с лицедейкой, её сердце готово было выпрыгнуть от волнения.

— Что случилось? — спросила она, задыхаясь в паузе между словами. — Что с ней?

— Сахар низкий или с сердцем что-то, — ответил Саймон, глядя на Катерину своими пронзительными глазами, затем тоже опустился на асфальт и схватил Алину за запястье, якобы прощупывая пульс. — Я видел, как она схватилась за сердце. Скорая будет нескоро, а на мотоцикле её не увезёшь. У вас есть возможность довезти её до больницы?

— Конечно! — воскликнула женщина, уже открывая заднюю дверь минивэна. — Быстрее, положите её сюда.

— Я врач, — неожиданно добавил Саймон, помогая уложить девушку на заднее сиденье. — Я осмотрю её по пути.

Доверчивая жертва кивнула и поспешила за руль. Она завела двигатель, и минивэн плавно тронулся с места, увозя с собой всю троицу.

— Не волнуйтесь, — произнёс Семён, наклоняясь к водителю. — Всё будет хорошо.

Алина приоткрыла один глаз, увидела перед собой кремового цвета потолок в салоне автомобиля. Чувство гадливости скукожило желудок.

— Я работаю в восьмой клинической на Баумана, знаете где это?

— Ново-Ленино? — предположила Екатерина. Голос слегка подрагивал, выдавая волнение.

— Именно. Езжайте спокойно, не торопитесь, соблюдайте правила. С девушкой всё хорошо, она дышит. Пульс слегка учащен, но в целом угрозы для жизни нет.

Алина хмыкнула про себя. Да, они сами угроза.

— Меня, кстати, Семёном зовут, а вас?

— Катя.

— Вы молодец, Катя, что откликнулись. Не бросили человека в беде.

— Да как можно? Даже если бы спешила на работу... лучше опоздать. Вдруг у девушки что-то серьезное. Приступ или...

Они завели пустую беседу о самопожертвовании и готовности всегда придти на выручку. Алина слушала вполуха. Она присмотрелась к слабому свечению, что исходило от самаритянки.

Робкий свет мерцал подобно далёкой звезде, чей луч добирается до земли сквозь бесконечность космоса — такой же чистый и такой же далёкий.

Это сияние — словно дыхание младенца, едва уловимое, трепетное. Оно исходило от её сердца, переполненного любовью к детям, теплом материнства и состраданием к чужой утрате. В нём ощущалась вся её душевная чистота.

Не было в нём триумфа или силы праведного гнева. То был свет прощения — своего рода искупление без вины. Он подобен утренней росе, что ложится на траву тихим летним утром, — такой же нежный и такой же необходимый миру.

Саймон рассмеялся какой-то шутке. Катерина поддержала его хохот своим — грудным, переливчатым, будто некая целительная песнь.

Алина внутренне подобралась. Очень не хотелось отвечать женщине черной неблагодарностью, однако выбор невелик. Она резко села, вмиг достала из кармана пистолет и нацелила дуло прямо в бок водителю.

— Тихо и без фокусов, — прошипела она, ненавидя каждую секунду этого мерзкого спектакля. — Ещё два километра прямо, потом сворачивай направо. Я скажу, где. И не дёргайся, ясно?

Саймон перестал лучиться симпатией, скрестил руки на груди и откинулся на спинку сиденья. Уставился в окно, словно абстрагируясь от происходящего.

Катерина побледнела до синевы. Разинула рот в немом удивлении.

— Господи, что... Вы... Зачем?

— Рот закрой, — в сердцах воскликнула Лиса и сильнее вдавила ствол пластиковой игрушки в бок жертвы. — Едь и помалкивай.

Женщина огромными блестящими от слёз глазами уставилась в зеркало заднего вида, силясь отыскать в Саймоне поддержку. Ведь минуту назад они так открыто болтали, легко и непринужденно, а теперь...

Автомобиль миновал последние городские кварталы и свернул в промзону. Впереди раскинулись бесконечные ряды заброшенных цехов и складов.

Ржавые ворота зияли тёмными проёмами. Асфальт под колёсами сменился потрескавшейся бетонной площадкой, где местами пробивалась упрямая трава. По обе стороны дороги тянулись заброшенные ангары с покосившимися крышами, их стены украшали поблёкшие граффити.

Где-то вдалеке ухал ветер, гоняя по пустынным постройкам обрывки бумаги и пластиковые бутылки. Наконец, впереди показался искомый склад — угрюмое одноэтажное здание на самом краю городской черты. Его стены покрывала многолетняя паутина трещин, а крыша местами проросла молодыми деревцами. За складом начиналась густая лесополоса — чаща старых деревьев, чьи кроны почти смыкались над головой, создавая мрачный, таинственный свод. Место дышало запустением и забытостью, словно время здесь остановилось ещё в советскую эпоху.

Алина резким тоном приказала женщине выйти из машины. Её голос прозвучал холодно и властно, не оставляя места для возражений. Саймон, до этого момента молчавший, заметно напрягся. Его массивная фигура словно стала ещё больше, когда он, первым покинув минивэн, встал у открытой двери. Каждая линия его тела выражала неприкрытое отвращение к происходящему. Кулаки непроизвольно сжались, а на лице отразилась внутренняя борьба — было видно, что подобные методы ему глубоко противны.

Екатерина, оказавшись в плену обстоятельств, не смогла сдержать слёз. Её плечи задрожали, а из груди вырвались приглушённые всхлипы. Она озиралась по сторонам, словно ища путь к спасению, но видела лишь серые стены заброшенных зданий и унылый пейзаж промзоны.

Её взгляд упал на тёмную чащу леса вдали — непроходимые заросли, где легко можно было бы спрятать следы преступления. От этой мысли её охватил такой ужас, что она начала икать, а слёзы потекли ещё сильнее.

Дрожащими руками она пыталась унять дрожь, но паника только нарастала. В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и далёким воем ветра, который, казалось, насмехался над её страхом. Бедняжка взмолилась. Неистово, судорожно. Упала на колени рядом с водительской дверцей, сложила руки на груди в молитвенном жесте и, пачкая брюки, поползла к Саймону.

Её голос дрожал и срывался, переходя в надрывный плач. Екатерина, не помня себя от страха, продолжала ползти к Саймону, оставляя на иссохшей земле протяжные следы. Её некогда аккуратная причёска растрепалась, а макияж потек, размазавшись чёрными дорожками по щекам.

— У меня дети! — повторяла она, словно в бреду, протягивая к парню дрожащие руки. — Маленькие! Двое совсем крохи, им и пяти нет! А старшие — они же сиротами останутся! Прошу вас, сжальтесь! У меня есть сбережения, я работаю, я всё отдам! Только отпустите!

Её тело содрогалось от рыданий, а слова сливались в бессвязный поток мольбы. Она вцепилась в штанину Саймона, словно в последнюю надежду на спасение, и продолжала бормотать молитвы, перемежая их просьбами о пощаде. Её пальцы судорожно сжимали ткань, а взгляд, полный отчаяния и мольбы, не отрывался от лица похитителя.

В этот момент она казалась настолько жалкой и беззащитной, что даже каменное сердце могло бы дрогнуть. Её паника была столь искренней и всепоглощающей, что воздух вокруг, казалось, наэлектризовался от напряжения.

Алина, наблюдавшая за этой сценой со стороны, нахмурилась, но не произнесла ни слова. Ей не терпелось действовать, побыстрее закончить с этим грязным делом, обезопасить несчастную от лишних страданий. Она подошла вплотную к Саймону, прижала левую ладонь к его широкой груди в том месте, которое сияние избрало истоком его нательного рисунка. Золотые вихри таились под кожей недалеко от солнечного сплетения и могли бы занимать всю верхнюю часть туловища от пояса до подбородка, вздумай Семён завершить инициацию.

Видение было стремительным, как сверхзвуковой сигнал.

Тот вечер был вполне обычным — тёплый летний дождь стучал по карнизам, а в их квартире пахло мамиными любимыми духами.

Шестилетний Сёмка сидел у окна, нетерпеливо поглядывая на часы. Мама задерживалась с работы, и он уже начал волноваться. И вдруг — пронзительный визг тормозов, душераздирающий скрежет металла об асфальт.

Сёма увидел, как мама, которую он разглядел всего минуту назад, которая смеялась и махала ему рукой в ответ, отлетела от тротуара, как тряпичная кукла. Её сумки разлетелись в разные стороны, рассыпая содержимое по мокрой дороге.

Он помнил всё до мельчайших подробностей: как отец выбежал из дома, не успев даже надеть обувь, как его крик эхом отразился от стен домов. Как соседи выбегали на улицу, кто-то звонил в скорую, а кто-то пытался помочь. Но было уже поздно.

В больнице время словно остановилось. Сёмка сидел рядом с мамой, держа её холодную, безжизненную руку. Её глаза были открыты, но в них больше не было того света, который он так любил. Её губы, которые всегда улыбались ему, теперь были неподвижны.

В ту ночь он не спал. Лежал в своей кровати, прислушиваясь к рыданиям отца на кухне. И тогда, в темноте, среди боли и слёз, он принял решение.

Он станет врачом. Лучшим врачом на свете. Он будет спасать людей, как не смогли спасти его маму.

Дни превратились в месяцы, месяцы — в годы. Он изучал всё, что мог найти о медицине. Анатомические атласы стали его лучшими друзьями, медицинские энциклопедии — любимыми книгами. Он представлял, как спасает людей, как возвращает их к жизни, как дарит им надежду.

Мама часто снилась ему. В этих снах она улыбалась и говорила, что гордится им. Что он выбрал правильный путь. Что её смерть не была напрасной.

Но сейчас, стоя перед Екатериной, которая молила о пощаде, он чувствовал, как его детская клятва разрывает душу на части. Как противоречие между мечтой спасать жизни и тем, во что превратилась его собственное никчёмное существование, терзает изнутри. И впервые за все эти годы он понял, что не смог сдержать обещание, данное маме. Не смог стать тем, кем она хотела его видеть.

Алина отшатнулась, но вовремя взяла себя в руки. Продолжая удерживать руку на груди Саймона, она бережно коснулась свободной ладонью щеки заплаканной женщины и передала борозды правления внутренней силе.

Осенняя ночь окутала пустынную трассу тяжёлым влажным одеялом. Капли дождя барабанили по капоту и лобовому стеклу. Катерина сосредоточенно вела машину, вцепившись в руль. В салоне пахло новой кожей и немного — освежителем воздуха с ароматом хвои.

Асфальт казался бесконечной серой рекой, уходящей в никуда. Редкие фонари бросали дрожащие круги света на обочины. Их свет едва достигал середины дороги, а дальше — только тьма, густая и непроглядная.

Катерина прибавила громкость радио, чтобы не заснуть. Монотонный голос диктора рассказывал о каких-то новостях, но она уже не слушала, её мысли были заняты дорогой.

Внезапно боковое зрение уловило движение. Что-то тёмное мелькнуло на краю дороги. Всего лишь тень? Но нет — это была фигура человека.

Он покачивался из стороны в сторону, будто не мог удержать равновесие, и шёл почти по краю проезжей части. Чёрная куртка, чёрные брюки — всё сливалось с ночью, делая его почти невидимым. Фары выхватили его силуэт из темноты.

Катерина резко дёрнула руль, вдавила педаль тормоза до упора. Но расстояние между машиной и человеком сокращалось с ужасающей скоростью. Она видела, как его ноги заплетаются, как голова мотается из стороны в сторону. Глухой удар. Скрип металла. Тишина.

Катерина выскочила из машины, не помня себя от страха. Её туфли утопали в лужах, каблуки скользили по мокрому асфальту.

На дороге — тело.

Тёмная одежда казалась продолжением сумерек в свете фар, лицо — бледным пятном в темноте. Её руки дрожали, когда она набирала номер скорой. Пальцы скользили по экрану телефона, капли дождя стекали по лицу.

Она кричала, звала на помощь, но ответом была только тишина. Сети не было.

Дождь продолжал падать, будто пытаясь скрыть следы этой страшной ночи. Холодный ветер пробирал до костей, пока Катерина, задыхаясь от слёз, стояла на коленях в ледяной луже. Её пальцы, словно чужие, скользили по безжизненному телу, пытаясь нащупать пульс. Сердце билось где-то в горле, готовое выскочить от ужаса.

Экран телефона запотевал от прерывистого дыхания, а пальцы не слушались, роняя аппарат снова и снова.

— Скорая! Помогите! Господи, пожалуйста, помогите! — кричала она в трубку, но голос срывался, превращаясь в хриплый шёпот.

Связь то и дело прерывалась, словно сама судьба не хотела её слышать. Вдалеке показались огни фар — кто-то ехал навстречу. Катерина, словно безумная, прыгала по дороге и размахивала руками, позабыв о собственной безопасности.

Машина остановилась с визгом тормозов. Двое мужчин выскочили наружу.

— Что случилось?! — прокричал один, включая фонарик.

— Я... я убила его... — прошептала Катерина, теряя сознание.

Мужчины, чертыхаясь, осмотрели пострадавшего, вызвали скорую. Один из них, не говоря ни слова, накинул на её плечи светоотражающий жилет, а другой достал из аптечки нашатырный спирт.

Пятнадцать бесконечных минут ада. Вой сирены разрезал ночь. Врачи, словно ангелы-хранители, бросились к пострадавшему.

Катерина, как в тумане, села в свою машину, включила обогрев салона на максимум, но теплее не стало. Зубы лязгали, тело дрожало, будто подсоединенное к электричеству. Руки не слушались, а в голове пульсировала одна мысль: «Это конец. Мой мир рухнул».

Дома её ждали дети. Они не знали, что их мама больше не та. Что она теперь носит в себе тяжесть чужой смерти. Катерина, собрав остатки сил, позвонила мужу.

— Костя, Костечка... случилось страшное...

Он примчался через десять минут. Обнял её, прижал к себе.

— Мы справимся. Вместе.

К тому времени подоспели сотрудники ДПС. Начался форменный ад. Уже тогда Катерина знала— ничто больше не будет как прежде. Эта ночь сломала её жизнь, превратила в руины всё, что она так бережно строила годами. И даже если человек выживет, душевные раны останутся с ней навсегда.

Мужчина не выжил.

Алина вырвалась из дурмана чужих воспоминаний, упала на колени рядом с бедной женщиной и зарыдала вместе с ней.

— Простите меня, пожалуйста, простите!

Саймон застыл над визжащими женщинами, словно гранитная глыба над бушующим океаном. Его лицо превратилось в маску ледяного спокойствия, но в уголке глаза предательски дрогнула скупая мужская слеза— единственная слабость, которую он позволил себе в этот адский момент.

Он резко смахнул её тыльной стороной ладони, надеясь, что никто не заметил предательскую влагу. Внутри у него всё клокотало, словно в жерле проснувшегося вулкана. Убийство этой женщины... Мысль об этом была настолько отвратительной, что к горлу подкатила тошнота. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как сердце готово вырваться из груди.

Когда Лиса наконец одумалась, Саймона буквально швырнуло в пучину облегчения. Это было похоже на то, как если бы он висел над пропастью на волоске, а теперь кто-то невидимый крепко схватил его за руку и втащил обратно, на твёрдую землю.

Волна благодарности захлестнула его с головой, почти лишив дыхания. Он судорожно втянул воздух, чувствуя, как дрожат руки, как подкашиваются ноги. Напряжение последних минут, словно стальная удавка, медленно отпускало его горло, позволяя наконец сделать полноценный вдох.

Саймон понимал — это был момент, который мог стать последним не только для этой женщины, но и для его собственной души. На счастье, не стал.