Автово

ЧАСТЬ 13. Третий семестр

Пара недель с родителями тянулась очень долго. Астрахань надоела по-страшному. Хотелось в Питер. Оттуда меня звала Катя, чтобы провести с ней последние дни её первой заочной сессии.

Всё также вдвоём с Рудиком мы в числе самых первых ехали в нашем родном 259/260.

На Московском вокзале нас встречали Катя и Султан.

Как приятно было вновь очутиться в 215-ой, на этот раз уже обжитой и не такой холодной.

Катя ходила с несколько конфуженным видом и ещё с вокзала странно смотрела на Рудика. Я, естественно, поинтересовался её таким необычным состоянием и услышал в ответ, что она почему-то не думала, что Рудик приедет со мной, поэтому все свои вещички она перебрала, но в тумбочке Димы оставила своё нижнее бельё. И теперь она не знает, как его оттуда незаметно для Рудика вытащить и, вообще, ей крайне неловко.

И что ей говорить, если тот первый откроет свою тумбочку (что вполне естественно), она тоже не знает. Короче, Булгакова была подавлена.

Но всё разрешилось проще простого. Внимание Рудика было умышленно отвлечено, и, воспользовавшись моментом, Катя быстренько спёрла свои причиндалы. А затем, вконец успокоившись, она сообщила нам, что до приезда Владика хотела бы спать на его кровати. Что ж, мы не возражали.

Начался второй год нашего проживания в Санкт-Петербурге.

К этому времени в нашей группе произошли некоторые метаморфозы. В смысле переселения. А началось это ещё в самом конце прошлого семестра.

Во-первых: до 205-ой (экс 303-ей) дошли слухи, что на всех этажах любимый всеми закуток с очком собираются заделывать каменной стеной, и всё, что в нём находится, переделать в гостиницу. А поскольку в закутке находилась и 205-ая, то комендантша в срочном порядке велела им выселяться. На выбор давались несколько комнат, в то числе и 213-ая и 217-ая, то есть соседние с нами и татарами. Очевидно, подсчитав такое соседство недостойным их, а также не забыв первобытный крик Владика под самой их дверью, Васильев, Костик и Лёша выбрали 225-ую комнату, то есть самую дальнюю из всех предлагаемых. От греха подальше, так сказать. Хотя, впрочем, может быть, они позарились на обои, которыми была обклеена 225-ая, кто знает? Но, так или иначе, теперь, разрешая всем через дыру в двери 225-ой смотреть на комнату, 205-ая говорила, что в скором времени всем придётся свыкнуться с их новым переименованием.

Во-вторых: та же проблема должна была коснуться и Галю. Бедная девочка одна одинешенька тоже жила в закутке, но на третьем этаже, а стало быть, тоже подвергалась выселению. К счастью, с комнатой проблем не было. Комендантша надеялась переселить нашу Галю в 212-ую (ту самую, на которую раньше нацеливался я), но сначала там требовалось сделать ремонт. Вообще, Гале везло — каждый раз она въезжала в только что отремонтированную комнату. А пока она смело могла жить в своей 302-ой.

Ну, и, наконец, в-третьих: переезжала и 315-ая. Уж не знаю, что им не нравилось в этой комнате, только в конце прошлого семестра Чеченев сообщил мне, что Коммунист нашёл им одну шикарную комнату N 334. В день нашего отъезда домой я имел счастье лицезреть эту самую 334-ую, куда мы с Рудиком помогали перетаскивать холодильник. Комната, действительно, была очень даже ничего. Сразу бросалась в глаза разница в габаритах. А кроме этого здесь было полно мебели и два окна. В общем, неплохо. И всё бы ничего, если не место расположения этой 334-ой. Находилась она прямо на клетке парадной лестницы, и все живущие на 3, 4, 5 этажах как миленькие топали около двери 24 часа в сутки. Но в этой жизни всегда приходиться выбирать, и, видимо, плюнув на постоянный топот, Чеченев, Коммунист и Паша окончательно решили переселяться в 334-ую, тем самым сознательно отдаляясь от группы, так как теперь они стали жить от всех нас ещё дальше — в противоположном конце коридора, да ещё на другом этаже.

Короче, 315-ая стала единственной комнатой, которая переселилась полностью ещё в конце прошлого семестра. Ну, а 205-ой и Гале это ещё предстояло…

В числе первых, кто приехал в Питер вместе с нами, были и хозяева 205-ой. Переселение в 225-ую было не таким уж и долгим. Больше всего жаль было переезжать Костику, который купил и наклеил в 205-ой фотообои. Сначала он хотел эти обои разорвать или чем-то разрисовать, чтобы они уже не достались никому в товарном виде. Но Лёха с Васильевым его быстренько образумили, и ему оставалось довольствоваться только обоями в 225-ой.

Наконец, подъехали все. Общага вновь забурлила, наши снова влились в питерскую жизнь и стали ожидать главное событие этого семестра. Мы со дня на день ждали прибытия наших потомков, то есть новых жертв, которые поступили на нашу специальность на следующий год.

И вот, однажды, это произошло. Моя в пока ещё нашем туалете руки, я случайно посмотрел в окно и увидел толпу с чемоданами около двери нашей общаги. Это могли быть только они. Ну, а то, что среди них тусовался Коммунист, только доказывало это. Диким галопом я помчался к себе.

— Едут!!! — заорал я Рудику и Владику.

— Ба-а-а! — сказал Рудик. — А кто?

— Они!

— Опять дети?

— Потомки! Их много, и Коммунист с ними.

Я закрыл за собой дверь и с бьющимся сердцем стал прислушиваться к тому, что делалось в коридоре. Там нарастал какой-то шум. Вскоре звуки голосов раздались у самой двери, и я невольно отпрянул от неё.

Среди голосов слышались крики комендантши, которая распределяла всех по комнатам. Больше я выдержать не мог. Быстренько взяв коробку для мусора, которая к счастью у нас всегда была полной, я сделал невозмутимое лицо, открыл дверь и медленно поплёлся к мусорному бачку. И сохраняя своё невозмутимое, как я думал, лицо, я озирался во все стороны, пытаясь одновременно рассмотреть всё, что делается спереди, по бокам и позади меня. От расходящегося косоглазия меня спас Марат, который поинтересовался что у меня с лицом.

— А что? — сдавленно спросил я, собирая свои глазки в одну кучу.

— Да ничё! Просто ты сейчас так выглядишь, будто тебя слон переехал.

Я, вообще-то, не знал, как выглядит человек, которого переехал слон, но смутно догадывался, что ничего привлекательного в этом нет. Очевидно, происходящие сегодня события взволновали меня через меру, и все мои переживания отразились на лице. Любопытство просто разрывало меня. И поняв, что свои чувства сейчас скрывать уже бесполезно, я повернулся и в упор стал разглядывать прелестную картину.

Наше крыло наполнилось невообразимым гамом, и всё очень походило на «птичий базар». По коридору бегала и разрывалась потная от волнений комендантша и просто уже умоляла «потомков» заходить только в те комнаты, которые были для них предназначены и никак не в другие. Потомков было 13 штук — двенадцать пацанов и всего одна девица. В 213-ую и 217-ую заселили по трое, в 219-ую набежало сразу четверо, зато в 223-ей наслаждались жизнью всего два потомка, среди которых я узнал нашего бывшего однокурсника Славика. Девицу поселили одну в 209-ую, где не было электричества, стало быть временно, а потом её планировалось поселить в 212-ой вместе с нашей Галей.

Кроме Славика я узнал ещё трёх — Шашина, Глушкова и Петьку, которые также раньше учились вместе с нами, но по тем или иным причинам взяли в своё время академический отпуск.

Коммунист находился сразу в нескольких комнатах для потомков и прямо-таки почти насильственно предлагал свои услуги. Однако, ими никто не захотел воспользоваться. Никто кроме Славика и его соседа. Коммунист был рад и этому. Остальные комнаты он надеялся завоевать потом.

Вскоре 213-ая, 217-ая, 219-ая, 223-я и 209-ая закрылись, и в коридоре стало неожиданно тихо. Переждав некоторое время, из своих комнат стали выползать как тараканы местные непальцы и Анечки, напуганные неожиданно прибывшей толпой.

— Кто ието такьие? — на ломанном русском спросил меня некто за моей спиной.

Я обернулся и увидел Сони.

— Наши потомки, — с таким же тупым выражением лица ответил я, не совсем уверенный, что Сони знает значение этого слова.

К вечеру все наши уже давно обменялись впечатлениями. И самым первым и главным было то, что теперь наше крыло стало на редкость кричащим. Вторым — девица слишком толстая и фамилия у неё Кабанова. Третьим — в 213-ую поселили какого-то чувака с прической зэка. Четвёртым — без потомков нам жилось просто великолепно.

Что касается девицы, то она, действительно, была несколько полноватой, и родители дали ей на редкость подходящую фамилию. Хотя такие фамилии, по-моему, надо нужно давать людям, природой обиженными (в смысле веса). Вот к примеру взять нашего Рудика. Дима Кабанов — и звучит солидно, и сам Рудик чувствует себя уверенней. Или вот Павел Кабанов — сразу у людей настроение поднимается.

Когда к вечеру страсти немного поутихли, мы спокойно пожрали, и я пошёл мыть посуду. До туалета посуду мы носили на специальном подносе. А если точнее, то никакой это вовсе был не поднос, а обыкновенный кусок железа, на котором крупным шрифтом было выведено «36». Этот так называемый поднос имел свою историю.

Ехали мы как-то с Владиком от Симы на трамвае N 36. Мы стояли сзади и смотрели в окно. Около меня рядом с задним стеклом болталась табличка с номером трамвая. Причём она абсолютно не была закреплена, а так просто вставлена в примитивные пазы. Наверное, в трамвайном парке, устанавливая эту табличку, руководствовались принципом «А какому дураку она понадобиться».

В данный момент мне было абсолютно нечего делать, и я попытался, так, ради дурачества, вытащить табличку из пазов. Получилось всё просто отлично. Затем также просто я вставил её обратно и опять принялся смотреть в окно. Подъезжая к Автово, вагон был полупустым, и никто не оборачивался в нашу сторону. И уже когда открылись двери, на меня что-то нашло, и мои руки сами, в противоречии со всяким здравым смыслом, снова вытащили эту табличку и на сей раз уже не отпускали.

Только на улице Владик заметил, что я держу в руках трамвайный номер.

— Ха-ха, — засмеялся он, — зачем он тебе?

Тот же вопрос задавал себе и я, однако, ответить на него не мог.

— Что ты с ней будешь делать? — опять спросил Владик.

— Не знаю, — с туповатым выражением ответил я, — что-нибудь сделаю.

В общаге я показал эту табличку ошеломлённому Рудику и спросил:

— Хочешь, подарю!

— Нет, — вежливо отказался тот, — а где ты это взял?

— Украл!

— У кого?

— В трамвае спёр. Похоже, у меня клептомания. Ты случайно не знаешь, как её применить?

Мы задумались. Затем, так ничего и не придумав, я пошёл по комнатам в надежде выменять этот краденый шедевр на что-нибудь полезное. Все оказались просто дураками, потому что не захотели иметь у себя ЭТО. На мои попытки отдать табличку уже даром, все также вежливо отказывались и грозили пожаловаться на меня в трамвайное депо.

— Может её на дверь повесить, — предложил Владичка. Однако, здесь уже не согласился я, главным образом потому, что номер 36 никак не вязался с номером нашей 215-ой.

— Знаю, — сказал Владик, — надо выкрасть таблички с трамваев «2» и «15» или «21» и «5». Тогда и повесим их на дверь.

— Ничего я больше воровать не буду, — возразил я, — меня и так совесть мучает.

— Хи-хи, — хрюкнул Рудик.

— И, вообще, — продолжал я, — что делать с этой железячкой, мы так и не решили.

Так и пролежала она у нас до вечера, пока, не отправившись мыть посуду, мы не сообразили, что данный шедевр замечательно подходит для роли подноса.

Так что и трамваи могут сослужить хорошую службу в домашнем быту!

Шло время, и я мало помалу уже сумел разглядеть, что представляет собой каждый из «школьников», как назвал их Наиль.

Ну, с Петькой я знаком уже был, и он мало изменился с тех пор. Честно говоря, его настоящее имя было Алексей, но все почему-то звали его Петькой. Это был парень себе на уме, серьёзный не в меру, но иногда и на него находили эдакие приступы весёлости, хотя очень редко. Как оказалось, это был самый умненький из их группы, любитель одиночества и, вообще, по характеру чем-то смахивал на нашего Костика.

Петькины соседи по комнате — Изотьев, Ткачев и Глушков — просто поражали разнообразием своих характеров, и оставалось только удивляться, как они могут уживаться в одной комнате. Впрочем, будущее покажет, что это ненадолго. По слухам у Изотьева была баба, и он собирался на ней жениться. Это был долговязый тип ростом под два метра с лицом самой невинности, меланхоличный, без всяких эмоций и представляющий собой тот тип людей, который я больше всего ненавижу, то есть это те люди, которые ничем не пытаются украсить свою жизнь, ведущие серый, скучный и однообразный образ (извиняюсь за каламбур) жизни, довольствующиеся тем, что есть и живущие по принципу Бабы Жени — пожрать, посрать и… бла, бла, бла.

Теперь о Ткачеве. Честно говоря, когда я его первый раз увидел, я ещё подумал: а что это Чеченев делает среди этих «школьников»? Потом, приглядевшись, я понял, что это не наш Андрюха, но кто-то очень похожий на него. И действительно, лично я в темноте по очертаниям головы (особенно фаса) ни за что не различу где Чеченев, а где Ткачев. Оба были блондинами, примерно одного роста, одинаковые торчащие уши, и даже характеры их были чем-то похожи (это я, конечно, заметил намного позже). Обоих объединяла какая-то внутренняя скованность и стеснительность. Жаль, но ничего не могу сказать о том, любит ли Ткачев плюшки.

И, наконец, последний из комнаты N 219 — Глушков, с которым я тоже был знаком. Довольно весёлый, но не слишком общительный хлопец.

Самой крутой по праву была 213-ая, в которой жили три чувака, из которых самым чуваковым чуваком был Юрик. Этот Юрик был настолько крутым, что побивал все отхаркивающие рекорды нашего Владика. Именно с помощью Юрика наше крыло наполнилось новыми чарующими звуками для релаксации, раздававшимися почти круглосуточно.

Наш бывший однокурсник Шашин чуваком как таковым не был, но только в трезвом виде. Его состояние нирваны после нескольких опрокинутых в себя рюмочек вызывало всеобщий апогей непорочного восхищения, и поэтому об этом следует говорить особо отдельно.

Ну, и третий чувак — Платонов — оказался старостой «школьников». Поначалу мы все приняли его за татарина, но это мнение оказалось ошибочным. По паспорту он был чисто русским, но в крови его, как потом выяснилось, было что-то молдавское. Платон оказался страшным болтуном и переплюнул в этом отношении нашего Пашу.

Наверное, самой образцовой комнатой была 217-ая. Там, кроме одного, жили два интеллигента — Тимофей и Ваня. Последний особенно казался воплощением честности, скромности и спокойствия. А этим одним исключением был некто Костик — человек, генерируемый сто мыслей в минуту, из которых ни одна, к сожалению, не получала дальнейшего хода. Пашин аналог.

А где-то далеко от всех в 223-ей жили Славик и Коля. К ним редко кто заходил, что неудивительно при таком характере этого самого Коли. Как и наш Коммунист, Коля обожал «грузить» всех подряд, отчего эти двое вскоре стали неразлучными друзьями. Всё это приходилось терпеть бедному Славику, о котором я до сих пор не сложил своего окончательного мнения. Он представлял для меня ту же загадку, что и Рудик на первых курсах.

Ну, и, наконец, единственная «школьница». Эта Лена оказалась неплохой девчонкой. Характерной её особенностью было то, что при каждом задаваемом ей вопросе её губы вечно были растянуты в улыбке, а глаза становились по 7 копеек и в испуге и удивлении постоянно шныряли туда-сюда. Это меня всегда смешило. Ещё в первый день приезда «школьников» наша Лариса, не будь дурой, моментально навязалась Лене на шею и попёрлась с нею в душ, надеясь таким образом завести себе преданную подругу и сделать как можно больше выгоды из этого обстоятельства. Лена же в данный момент походила на испуганную доверчивую Бурёнку и готова была положиться на первого, кто подаст ей руку помощи. И умная девочка Лариса не замедлила воспользоваться этим обстоятельством.

Подходила к концу первая заочная сессия Кати, и я подумал, что неплохо бы до тех пор, пока она не уехала, снова выкинуть что-нибудь такое и не уронить честь Рыжего. Разумеется, это что-нибудь должно было коснуться моих волос, так как народ ещё не совсем к этому привыкнул и сильно пужался. А уж о «школьниках» я, вообще, не говорю, и посмотреть на их реакцию для меня было бы крайне любопытно.

Итак, я снова решил нахимичить, но на этот раз это должно быть что-то особенное. И вот, недолго думая, я принял решение стать белым настолько, насколько это, вообще, возможно.

И вот, однажды утром, я воплотил свою мечту в жизнь. День я специально выбрал выходным, когда все наши и «школьники» были в общаге. В этот раз я всё делал по уму, пользуясь только импортным средством.

— Ой, совсем белый, — в восторге воскликнул Рудик, когда я снял с башки полотенце.

— Ну, допустим не совсем белый, — ответил я, смотря на себя в зеркало, — но белее я стать уже не могу. Хотя, при определённом освещении, действительно, почти белый.

И, даже не расчесываясь, оставив на своей башке торчащие во все стороны патлы, я выбежал в коридор, чтобы показаться Булгаковой, которая в это время, как я знал, была в 210-ой.

В коридоре сидела первая жертва. Ничего не подозревающий Юрик курил сигарету, мирно сидя на карачках возле своей 213-ой. Увидев, как что-то выбегает из 215-ой, он из чистого любопытства повернул голову и так и остался в такой позе.

Для приличия я несколько секунд оставался неподвижным, затем, посчитав, что нужно что-то делать, я громко крикнул:

— Привет, Юрик!

Тот, видимо, очнулся от моих криков, потому что он резко поднялся, бросил сигарету, и со словами «Ой, напугал!» кинулся в 213-ую. Я же в свою очередь, пока ничего дальше не случилось, побежал в 210-ую.

Катя и Султан спокойно пили чай, когда ворвался я и с порога крикнул:

— Ну, как?!

— Эх, Портнов, сожжешь ты свои волосы, — мрачно изрекла Катя.

— А дальше что будет, — спросил Султан, — в полоску покрасишься?

Мы ещё немного поболтали, и я решил возвращаться. В коридоре передо мной предстала странная картина: Шашин, Платон, Петька и Глушков смотрели на меня с открытыми ртами, а Юрик показывал им на меня пальцем, при этом всё время что-то орал и разводил руками. Я крикнул и им: «Привет!» и, как ни в чём не бывало, зашёл к себе в 215-ую.

— Ну, как реакция? — с любопытством стал расспрашивать меня Владичка. — Это из-за тебя в коридоре крики какие-то?

— Ага! Полный атас! — ответил я. — Ты бы видел, как Юрик на меня смотрел. Ну, ничего, я думаю, сейчас будет продолжение.

Я оказался прав. Всего через несколько минут дверь без стука отворилась, и к нам завалился Ткачев. Секунд 20 он смотрел на меня, а затем тихо произнёс:

— Извините, ошибся дверью.

— Ничего, ничего, — бросил я ему вдогонку, — бывает.

— Видали, — обратился я уже к своим соседям, — якобы ошибся дверью, хотя живёт около самой лестницы. Тут и дурак не ошибётся.

— Ба-а-а! — сказал Рудик. — И как же Ткачев на такое решился? Он же ведь такой стеснительный.

Через некоторое время снова наша дверь отворилась, но уже со стуком, и вошёл Лёша.

— Ой, Рыжик, какая прелесть, я тоже так хочу! Владик, а где нарды?

Предоставив им с Владиком заниматься их любимым делом, я пошёл в туалет.

В коридоре «случайно» разгуливали все «школьники» и при моём появлении усиленно делали вид, что заняты каким-то чрезвычайно важным разговором.

— Лишь бы у них косоглазие не осталось навеки, — подумал я про себя, глядя, как «школьники», не поворачивая головы, косились в мою сторону, — а то не очень-то приятно иметь дело с косыми соседями.

И с чувством гордости за самого себя я прошагал дальше.

А теперь пора поговорить об одном интересном местечке в общаге, именуемым профилакторием. Данное местечко находилось на четвёртом этаже и занимало целое его крыло. Именно это название — «Санаторий-профилакторий при Ленинградском кораблестроительном институте» — я прочитал на табличке у входа в общагу, когда первый раз в феврале 1994 года прибыл сюда с планом Гармашёва в надежде разыскать будущее место нашего проживания в Питере. Такое вот громкое название для филиала матери Терезы, которое занимало лишь 1/15 часть всего здания общежития.

— Сюда вот и направляют свои стопы неизлечимые, немощные и убогие, — подумал я, впервые обнаружив санаторий на 4 этаже.

И тот факт что ещё во втором семестре (а то и в первом) туда стал ходить наш Владик, меня особо не удивлял, зато выражение несказанного удивления и полуобморочного состояния не покидало моего лица, когда я увидел, что туда же заходят настоящие кабаны и «шкафы» громадных размеров, у которых на морде напрочь отсутствовало желание поправить своё здоровье (которое и без того, судя по их лоснившимся и красным рожам, прямо-таки лилось из них), но и наоборот, их взгляды выражали желание кому-нибудь это самое здоровье подпортить. Что и говорить, загадка, да и только.

Но ситуацию разъяснил сам Владик. Оказывается, эти кабаны и все остальные ходили в профилакторий только с одной единственной целью — пожрать, поскольку в программу лечения входило также и питание в местной столовой. За всё это следовало, разумеется, заплатить, а точнее взять путёвку (1 смена — 24 дня), но эта путёвка стоила так мало, что вариант казался непременно выигрышным. Ну, а что касается прочих пунктов, то есть нескольких лечебных процедур, то их принимали только желающие, но, так или иначе, жратва для всех была самым главным пунктом.

Конечно, предложение было заманчивым, и я с радостью бы взял путёвку вслед за Владиком, если бы не сомневался в меню нашего советского общепита. Уж чем-чем, а продуктами родители меня затарили, так что голодная смерть мне не грозила.

Сам Владик же расхваливал прелести профилактория направо и налево, пытаясь одновременно склонить туда и нас с Рудиком. Но мы не сдавались. И поэтому бедняга Владик вынужден был ходить в профилакторий один. Но, однажды, случилось то, что перечеркнуло его одинокие похождения.

В один прекрасный день, идя по коридору в туалет, я натолкнулся на нашу милую Бабу Женю, которая по привычке уже хотела послать меня ко всем чертям. Но, обернувшись, она смерила меня взглядом, от которого у меня мурашки по коже пошли, и как-то странно улыбнулась.

— Ничего хорошего эта улыбка не предвещает, — подумал я, и не зря.

Баба Женя обошла вокруг меня, осмотрела со всех сторон и, видно, придя к какому-то решению, резко выпалила мне в лицо:

— Ну, чего стоишь как одинокий хрен, пошли со мной, дело есть.

Я никак не мог отказать этой вежливой леди и пошёл за ней. Около мусорного бачка мы остановились, и эта леди всё также резко выкинула мне следующее, указывая на бачок:

— Давай берись за тот конец и помоги мне дотащить его до лестницы.

Краска бросилась мне в лицо. Я почувствовал такой сильный жар, что прямо-таки задохнулся от резко нахлынувших на меня чувств. Но отступать было уже невозможно. И вот, наступая на протухшие чьи-то останки, которые пролетели мимо мусорного бачка, всеми своими силами сдерживая тошноту, я одним пальцем взялся за ручку бачка с одной стороны, эта аристократка — с другой, и мы, громыхая по коридору, потащили его до лестницы.

Эти несколько секунд тянулись бесконечно, и всё это время меня не покидала мысль: что будет, если меня сейчас кто-нибудь увидит за этой «работёнкой». Ведь тогда до конца жизни этого не забудут. В гроб лягу, а всё равно помнить будут, и на поминках будет звучать нескончаемый смех.

Слава Богу, из наших меня не увидел никто, зато увидела Алёна — подруга Анечки и непальцев, особа не в меру истеричная и чрезвычайно нервная, как будто у неё три раза в день начинаются месячные. Увидев меня, Алёна уже готова была дико заржать, но, перехватив мой полный скорби и отчаяния взгляд, сдержалась. Да что там говорить, увидев такой взгляд, не посмела бы засмеяться и чокнутая шизофреничка, если бы у неё была хоть капля совести и сострадания.

Наконец-то, через пару тысячелетий мы дотащили нашу ношу до лестницы, где стоял ещё один полупустой мусорник. Однако, на этом мои испытания не закончились.

— А ну-ка, давай взяли, — сказала Баба Женя и энергично ухватилась за дно бачка. Мне пришлось сделать тоже самое.

— Поднимай… переворачивай, — продолжала она.

— Ну, вот, спасибо, — услышал я первое порядочное слово из её уст за всё время проживания в общаге и быстренько смылся, боясь, что за этим последует ещё просьба отнести бачок на место…

— Надо новое мыло покупать, — думал я, моя руки в двадцатый раз за прошедшие два часа и смотря, как последний крохотный кусок мыла исчезает у меня на глазах. Я ещё до сих пор не мог отойти от нервного потрясения и старался не думать о его последствиях. А они были. Под напором недавних переживаний я уступил напорам Владика и согласился взять путёвку в профилакторий. Даже Рудик, у которого продуктов было меньше, никакой ногой не хотел идти в этот профилакторий и смотрел на меня с выражением полной прострации. Только Владичка сильно радовался этому обстоятельству, хотя так и не мог понять, почему это меня так легко удалось уговорить. А мне было уже всё равно. И теперь после бачка мне ничего не стоило попробовать пищу для «обделённых судьбой и обиженных жизнью».

Вот такая история. И после этого я целую смену, то есть почти месяц ходил в этот профилакторий. Система там была такая: рано утром (с 7-30 до 9-00) нужно было идти на четвёртый этаж. Там, страшно зевая и рискуя порвать пасть, берёшь талончик на завтрак, обед и ужин, расписываешься и, также зевая, бежишь как лошадь по всему общежитию в совершенно противоположный конец, а затем спускаешься на первый этаж. Там перед твоими глазами предстает «белоснежная» столовая. Ты встаешь в очередь такой же зевающей толпы, и через некоторое время тебе выдают ЕДУ. Под словом «ЕДА» понимается всё, что хочешь. На завтрак обычно выдают очаровательную блевотину размазанную по тарелке и громко именуемую «кашей». К блевотине прилагается чай. Поскольку стаканов не всегда хватало, чай иногда выдавался в маленьких баночках. Где они (повара) берут эти баночки — догадаться не сложно, так как все и не раз видели их в поликлиниках, а именно в приемной лаборатории по анализу кала и мочи. После вкусного, а главное питательного завтрака нужно как можно быстрее добежать до своей комнаты, чтобы окончательно не заледенеть (особенно зимой) в просторных для ветра и сквозняка коридорах родного общежития. После этого (если ты без последствий добежал до своей комнаты, минуя туалет) ставишь у себя чайник, достаешь что-нибудь вкусненькое и восполняешь недостающие калории. А после этого, если день выходной, ложишься обратно в кровать и досыпаешь, сколько тебе надо.

Совсем другое дело обстояло с обедами и ужинами. К своему великому стыду сознаюсь, что они мне даже нравились. И всё, что недодавали за завтраком, давали потом, особенно в обед. И это даже можно было есть.

С талончиками на завтрак, обед и ужин выдавался также талончик на «четвёртое питание». Под этим интригующим названием понимались всякие там булочки и пирожки.

Короче, моя первая профилакторская смена если не привела меня в восторг, то уж поразвлекла точно. Поэтому я не давал себе зарок больше туда не ходить, но даже стал (с помощью Владика, конечно) уговаривать пойти туда и Рудика. Тот смотрел на нас с какой-то тоской и отбрыкивался всеми конечностями. Но, однажды, совершенно для нас неожиданно, сам предложил пойти вместе с нами за путёвкой. Решил, так сказать, провести эксперимент.

Надо сказать, ему повезло. В новой смене на завтраки иногда даже давали сосиски — апогей кулинарного искусства наших поваров.

А потом уже в нашей группе случилось повальное помешательство. Долгое время, смотря на нас, решились привести себя в жертву профилактория масса народу — Чеченев, Коммунист, Паша, Рябушко, Пахом, Наиль, Марат и Лёша. Крепились только Васильев с Костиком (последний боялся за свою печень), но вскоре сдались и они. И из всей этой оравы только один Васильев откровенно плевался на то, что подают в столовой, и после первой путёвки больше ни разу в жизни не ходил туда. Ему, видите ли, не понравилось то, что он, однажды, увидел, как одна местная миленькая кошечка наступила лапой на котлету, которая предназначалась для раздачи. Вот изверг! Кошки — тоже люди, и им также хочется есть, как и всем остальным. А Васильев просто живодер! Надо было на него «Гринпис» натравить. А так, все остальные продолжали брать почти все следующие путёвки, тем самым, экономя свои и без того скудные финансы.

Что же касается Гали, Султана, Ларисы и Игорька, то те однозначно решили, что лучше обанкротиться, но питаться только тем, что приготовили сами.

Итак, третий семестр пополнил нашу и без того далеко не скучную жизнь новым развлечением — санаторием-профилакторием. Про завтраки всё ясно. Обед начинался с 13–00 и заканчивался в 17–00 с перерывом от 15–00 до 16–00. А ужин был с 18–30 до 20–00. И, в принципе, всё было нормальным, если бы не такой ранний завтрак. Надо сказать, что жизнь в общаге течет в основном ночью. Спать мы ложились около двух ночи, зато вставали (если не идти в институт) где-то в районе часа дня. И именно по этой причине вставания по утрам около 8-45 было для нас особо мучительным. К тому же именно в это время вставала основная масса «немощных и убогих» профилакторцев, вот почему около 9-00 в столовой выстраивалась дикая очередь. И всё это вместе взятое приносило массу неудобств. Но в воскресенье и всякие там праздники делались скидки. Завтрак был с 9-00 до 10–00, а ужин с 18–00 до 19–00. хотя, если честно, лишний час сна нам абсолютно ничего не давал…

Разумеется, в первый раз профилакторцы видели меня в коричневом цвете. То есть никаких линз у них там, конечно, не было, а такими были мои волосы. И вот сейчас, впервые идя в столовую после обесцвечивания, я только мог догадываться о том, какая реакция будет у всех присутствующих.

Что ж, результат не замедлил сказаться. У всех лица были примерно такими же, как и у «школьников», и только беззаботная, пьяная буфетчица Шарла (эту кликуху дал ей Владик) улыбалась мне в этот вечер. «Убогие» же тратили все свои силы на то, чтобы не пронести ложку супа мимо своего рта. Бедняги! Они ещё не знали, что в октябре это покажется им просто цветочками. Они ещё не знали, на что способен Рыжий. Правда, сейчас об этом не знал и я. А пока довольствовался тем, что испортил им всем аппетит.

Незаметно наступил март, и нашей Кате уже пора было уезжать. Как раз в день её рождения — 2-го марта — в 210-ой был устроен символический прощальный ужин в честь её отъезда. Там были сама Катя, Султан, Пахом, Галя, Рудик и я. Честно сказать было очень грустно. И когда на вокзале тронулся поезд, мне почему-то показалось, что наступил конец послеканикулярному безделью, что теперь пора собраться с силами и взяться за учёбу…

Третий семестр кроме профилактория осчастливил нас присутствием Гармашёва или Гармы, как назвал его Рудик. Точнее его присутствием эти два семестра мы отнюдь не были лишены. Но теперь нас должны были умиротворить лекции, которые вёл сам Гарма, и которыми мы до сих пор были безжалостно обделены.

Лекции нас порадовали, что и говорить. Я бы даже сказал — несказанно развлекли. И жаль, что этого подарка судьбы была лишена половина группы. В этом семестре нас «разбили» на технологов и конструкторов. Гарма вёл у технологов. И вместе со мной упивались этим безоблачным счастьем другие технологи — Галя, Наиль, Марат, Султан, Пахом, Рябушко, Лёша, Рудик, Чеченев и Паша.

На каждой лекции Гармашёв — человек-мельница показывал нам всё новые и новые акробатические упражнения, в которых участвовали главным образом одни руки. Энергичность его движений, каждого сустава воспринимались нами с приятным чувством новизны и экзотики. А какая буря восторга пронеслась по нашим рядам, когда, рассказывая о составе бригады сборочно-сварочного цеха, Гармашёв резко выставил перед нами свою правую волевую руку с торчащим к верху только средним пальцем и сказал, что это — «один рабочий».

— Какие же мы глупые, — подумали все, — вот ведь, оказывается, что это такое, а мы-то думали совсем по-другому.

Точно так же, как быстро и энергично вращались его руки-мельницы, также быстро выскакивали словечки из его пухленьких губок. Лекции и практические занятия велись в темпе буги-вуги, и под их конец наши руки, пытающиеся хоть что-то черкануть в тетради, отваливались начисто, но ни с чем не сравнимое удовольствие поражало наши разумы после каждого занятия, и день не считался потерянным. Наоборот, каждый день без лекций Гармы казался скучным и однообразным. И пусть мы почти ничего не успевали записывать, пусть на нас (на меня, в частности) всякий раз орали и пытались запугивать, но спектр противоречивых чувств настолько заполнял нас, что после уроков Гармашёва мы могли спокойно растянуть рассказы о наших впечатлениях на несколько дней вперёд. И уж меня лично это крайне забавляло. Да, конструкторы потеряли много. Такие зрелища и представления можно увидеть далеко не каждый день. И уж что-что, а на недостаток эмоций технологи пожаловаться не могли.

Прошло 8-ое марта, и где-то через несколько дней Галя стала переезжать в только что отремонтированную 212-ую, а вместе с ней и Лена. Надо сказать, что Галя уже была поверхностно знакома с Леной ещё будучи в Астрахани, так что в этом смысле ей повезло.

Вообще, сейчас Галя выглядела счастливой. Ещё бы, после почти полугода одиночества снова возвратиться поближе ко всем нам в новую комнату, да ещё со знакомой соседкой.

Чтобы ускорить этот переезд, комендантша попросила девчонок самим вымыть 212-ую после ремонта, что они и сделали.

Всё! На этот раз это был самый последний переезд кого-то из нашей группы. И теперь номера 207а, 210, 211, 212, 212а, 215, 225 и 334 навеки останутся в истории!!!

Весна вступила в свои права. Конечно, она здесь наступает не так рано, как в Астрахани, но всё равно очень приятно было, шлёпая только что начищенными ботиночками по грязи, понежиться в первых весенних лучах солнца. Воздух наполнился какими-то новыми ароматами, и всем было абсолютно наплевать на явление двуродительского наследования генных детерминант цитоплазмы при парасексуальной гибридизации соматических клеток растений. Ну, а уж мне-то и подавно. И вот, одурманенный чистым весенним воздухом, находясь в прекрасном настроении, я зашёл в общагу.

Внизу на своём пьедестале, как обычно, сидела бабка-вахтерша. И что-то мне сразу не понравилось. Нет, не в бабке, а что-то в воздухе такое висело, но что — этого я пока не знал.

Проходя мимо будки, до меня донёсся на редкость мерзкий душок, и я понял, что именно его отголоски донеслись до меня ещё у самой двери. Не в силах сдержать отвращения, я дико сморщился и посмотрел на бабку, ожидая, что это она и есть распространитель этой гадости. Бабка же в свою очередь, сморщив рожу ещё похлеще, чем у меня, и, тем самым, делая своё лицо абсолютно неузнаваемым, тоже зыркала в мою сторону. Так и смотрели мы друг на друга как два нахмурившихся ежа, пока до меня, наконец, не дошло, что со сторон мы смотримся как-то не так, тем более и люди, проходившие мимо, косились на нас, однако, при этом не забывая зажать нос.

Бабка, похоже, тоже очнулась и крикнула почему-то вдогонку мне (я всё же решил подняться, а не стоять столбом наёжившись):

— Безобразие!!! Не общежитие, а какая-то свалка протухших трупов! Противогазы выдавать надо, а то я тут к концу смены окочурюсь!!!

— А насчёт трупов бабка, пожалуй, права, — подумал я, поднявшись на второй этаж.

Весь воздух — от пола до потолка — был пропитан настолько омерзительной вонью, что чувствовалось, что эпицентр где-то здесь — на нашем этаже, а точнее, даже в нашем крыле.

— Но где именно, конкретно? — думал я.

Коридоры были абсолютно пустынны. Может быть, здесь, и правда, прошло шествие протухших зомби, и народ в панике попрятался по комнатам.

Я почти побежал по коридору, правда, предварительно зажав пальцами нос. Из-за дверей непальских комнат, не смотря на всё ещё относительный холод, раздавались звуки открывающихся окон и чьи-то рвотные позывы. Зажатый нос не помогал. Помимо своей воли я втягивал в себя запах продолжительной рвоты и вместе с тем полуразложившихся внутренностей. Перед 215-ой я разжал нос, чтобы немножко прийти в себя, и меня чуть не вывернуло наизнанку от свеже-нахлынувших пряностей. Воняло истошно, к тому же я почувствовал, что мне постепенно делается нехорошо от пришедшей вдруг мысли. Кажется, я начинал догадываться, где ИМЕННО находиться эпицентр всех этих благоуханий! Сражённый наповал этой мыслью, я всё ещё продолжал стоять, прислонившись к дверному косяку. Перебирая возможные последствия этой катастрофы, я и не заметил, как отворилась дверь 211-ой, и оттуда вышел улыбающийся Наиль. Не понимая, почему сам до сих пор ещё не задохнулся, я моментально отбросил все свои страхи и с любопытством стал ждать, когда Наиль упадёт навзничь. Однако, к моему великому разочарованию, он просто сел враскорячку и закурил.

Я, всё-таки, подождал ещё несколько секунд ради приличия, надеясь, что вот сейчас он схватится за горло, посинеет и свалится хладным трупом, но ничего подобного даже не случилось. Я недоумевал. И только когда тот громко шмыгнул носом, я вспомнил, что у него насморк. Этим и объяснялось его явное безразличие ко всему происходящему.

— Привет, Рыжий! — крикнул мне Наиль. — Ты давай в комнату иди быстрей. Там Владик вам что-то вкусное приготовил. Только поторопись, а то всё вкусное съедят.

Я ничего ему не ответил, потому, как внезапно вернулся к былой действительности и вспомнил об озарившей меня догадке. Что делать, она подтвердилась. Теперь я точно знал местонахождение эпицентра!

И вот, собравшись с силами, я открыл дверь нашей 215-ой. Там в жутком угаре за столом стояли Владик с Галей. Владик держал в руках дымящую сковородку и мирно, как будто ничего не произошло, что-то обсуждал со своей собеседницей. Рядом на Владиковской кровати, лёжа на спине и свесив руки на пол, покоился бездыханный Рудик.

— Что вы сделали с Димой?! — в испуге заорал я. — Ему плохо!!!

— Ему хорошо, — спокойно сказала Галя, а потом, повернувшись к Владику, продолжила прерванный разговор:

— По-моему, Владик, её надо было ещё раз хорошенько обжарить.

— Да, наверное, — пробубнил тот.

Видя, что меня игнорируют, я затопотал ногами и заорал во всё горло:

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? Откуда этот мерзкий душок? И почему Диме так хорошо?

Оба собеседника посмотрели на меня, потом Галя вдруг не выдержала и, согнувшись пополам, через смех и одновременное похрюкивание попыталась мне разъяснить ситуацию.

— Ой, хри-хри, не могу, хи-хи! Тут Владик, хры-хры, решил тушёнку открыть, ха-ха! А она, хри-хри, протухла! А я, ой, сейчас лопну, предложила ему её прожарить на, хи-хи, сковородке! Так что вот, хры-хры, кушайте на здоровье!

И, задыхаясь от собственного смеха, она пулей вылетела за дверь.

Не сказать, что я правильно понял ситуацию, потому как ЭТО, по словам Гали, предназначалось для того, чтобы съесть! И, оттряхивая прочь от себя подобные кошмары, я подбежал к окну и попытался его открыть. Окно не поддавалось. Но, взглянув на покоящееся тело Рудика, я удвоил свои силы, и окно открылось.

— Ты что, холодно же! — закричал на меня Владик.

— А ты предпочитаешь навечно пропитаться этим трупным запахом.

— Нет, но можно просто открыть дверь.

— А лучше откроем и то и другое.

По раскрытым настежь окну и двери гулял сквозняк, по миллиграммам выветривая нашу комнату. Но счастье продолжалось недолго. Буквально через несколько секунд в дверях с зажатыми носами показались наши и «школьники» — все, кто смог дойти. И все сразу обрушили на нас поток ругательств:

— Вы чё, совсем что ли ополоумели? Двери распахнули настежь! И вся вонь теперь к нам идёт через коридор! Хотите — сами задыхайтесь тут, чуфаны, а нам ещё пожить хочется!

И с этими словами они захлопнули нашу дверь! Ничего не поделаешь, придётся довольствоваться одним окном.

— Ну, и что ты собираешься с ЭТИМ делать? — спросил я Владечку, указывая на сковородку.

— Как что, употребить, — ответил тот.

— Мда! А ты сможешь её… тьфу, да что же она так воняет… это же надо было — жарить тухлую тушёнку. Она и без того воняет, а уж если пожарить тухлятину… бвуе… горячий пар только усиливает и так уже тошнотворный ароматик.

— Действительно, — подумав несколько секунд, изрёк Владик, — и что же делать? Ты будешь?

Я перекрестился.

— Ты уж как-нибудь сам, без меня!

— А может её Диме дать попробовать. Он ведь всё ест, может быть, и это тоже.

— Изверг! За последствия не отвечаю.

Всё в той же позе, не приходя в себя, Рудик лежал на кровати и только тихо постанывал.

— И давно он так? — спросил я Владика.

— Да вот, как только сковородку с кухни принесли. Когда банку открыл, он ещё держался.

— Да, бедняга.

Владик взял Димину вилку, подцепил ею смачный кусочек ЭТОГО и поднёс ко рту Рудика.

— Дима, — тихо начал он, — на вот покушай.

От возбуждающего всё вокруг запаха, да ещё около самого носа, Рудик понемногу начал приходить в себя и открыл рот (очевидно, чтобы глотнуть свежего воздуха). Владик сразу же воспользовался ситуацией и запихнул туда весь предназначавшийся для опытов кусок.

Я отвернулся, не в силах смотреть на предстоящие мучения.

— Ты зубками-то жуй, жуй, — ласково продолжал Владик нашёптывать Диме на ухо.

Тот как под гипнозом начал двигать челюстями.

— Ну, как, хорошо? — не унимался юный Борман.

— Хо-ро-шо, — медленно прошелестел Рудик и снова отключился.

— Не-а, по-моему, это, всё-таки, есть нельзя, — резюмировал Владик.

— Да что ты говоришь, — съехидничал я, — а я вот уже было собрался.

Затем, посмотрев на Рудика, добавил:

— И чтобы убедиться в этом, тебе надо было пойти на этот эксперимент?

— Да, надо выкидывать. Жаль!

— Иди, иди, выкидывай. Только подальше, чтобы и в другом месте люди смогли порадоваться за нас.

Через несколько минут сковородка была начисто вымыта, но больше в комнате находиться не было никакой возможности.

— И как спать сегодня? — подумал я.

— А не пойти ли нам к кому-нибудь в гости? — предложил Владик.

— Да-да, неплохо бы освежиться, — поддержал его я.

— А с ним что делать? — спросил он, указывая на тело, лежащее на его кровати.

— Да ладно уж, — вздохнул я, — столько уже лежит, полежит ещё, ничего с ним не сделается. По крайней мере, хуже уже не будет. Не таскать же нам с собой по гостям бездыханное тело!

Как оказалось, в гости нас не принимали даже без тела. Как только открывалась чья-то дверь, она тут же закрывалась прямо перед нашими носами, а изнутри слышались одни и те же крики:

— Идите сначала на улицу проветритесь. От вас воняет, как от помойного ведра.

Пустила нас только Галя, которая стала невольной соучастницей события сегодняшнего дня, да которая к тому же уже изрядно наглоталась этой дряни. Так что наше присутствие её ничуть не смущало.

За чаем я рассказал ей о бедном Рудике, а потом мы вместе стали вспоминать несколько похожий случай, который произошёл ещё в первом семестре в 323-ей комнате наших, ещё тогда друживших между собой, девчонок.

Тогда, однажды, я зашёл к ним просто так в гости, сильно хлопнул дверью и тем самым вызвал небольшой сквозняк. Пройдя в комнату, я заметил, как Галя и Лариса моментально как-то съёжились и подбежали к окну. Ничего не понимая, я повернулся к Кате, но у той тоже было какое-то перекошенное лицо. Наконец, подозрительно глянув на меня, она спросила:

— Портнов, ты чё, пёрнул что ли?

Ну, всё как обычно, это было в Катином духе. Думая, что она просто прикалывается, я ответил:

— Вообще-то, нет! Сами, наверное, пёрнули.

— Ну, да, — продолжала Катя, — как только ты вошёл, так сразу запашок появился.

— Фу, как не стыдно, Андрюха, — с укоризной глянула на меня Лариса.

Похоже, девчонки, действительно, не шутили. Однако, никакого запаха я не чувствовал. Я сказал им об этом.

— Ну, вот доказательство, — сказала Катя, — своё не воняет!

— Ну, знаешь ли, — возмутился я, — хватит уже!

— Пёрнул и не признается, — дыша в щель окна, пробубнила Галя, — весь воздух нам испортил.

— Фу, давай иди отсюда, — начали прогонять они меня все вместе, — перди где-нибудь в другом месте!

— Да, ну, вас всех в жопу! — в сердцах крикнул я и, оскорблённый в лучших своих чувствах, громко хлопнул дверью и ушёл.

Вечером к нам в 215-ую спустилась Катя.

— Нет, вы представляете, — начала рассказывать она Владику и Рудику, — заходит сегодня утром к нам Портнов, пёрнул, отравил весь воздух и не признается в этом!

— Да не я это был, не я! — закричал я.

— А кто же тогда? Как только ты вошёл, так сразу и завоняло. И вы представляете, — продолжала она обращаться к своим внимательным слушателям, — ведь до сих пор воняет! Мы даже проветривали комнату — никаких результатов! Портнов! Что хочешь делай, но иди и уничтожь запах у нас!

— Во вам! — я показал фигу. — Это лучшее доказательство! Если бы это я пёрнул, то через пару минут всё бы уже давно улетучилось! Ясно!

— Ничего подобного! Просто это ты так пёрнул. Вот уж пёрнул, так пёрнул. Что и говорить!

— Да иди ты…

А уже ложась спать, все наши были оповещены моими уникальными способностями отравлять воздух.

На следующий день в «школе» девчонки как-то странно на меня смотрели, как будто хотели что-то сказать, но боялись. Я же на них старался, вообще, не смотреть. Но на одной перемене Катя, всё-таки, набравшись храбрости, подошла ко мне и стала извиняться.

— Слушай, ты прости нас за вчерашнее. Мы ведь в самом деле на тебя подумали. А сегодня утром Лариска открывает шкаф, а там банка тушёнки вспучилась и протухла. Вот запах и не выветривался. А ты, когда дверью хлопнул, наверное, сквозняк поднял, и поэтому сразу по всей комнате завоняло. А мы на тебя подумали. Просто ты зашёл не в то время. Извини, а?!

Точно также потом извинились и Лариса с Галей. Но мне-то что теперь с этого? Ведь все уже знают, что я — специалист по испорчиванию воздуха. Раструбили! Но девчонки сами обещали всё уладить…

Вот так! Сейчас, сидя за столом у Гали в 212-ой, эта тема была вспомнена как нельзя более кстати.

— И всё же сегодня ты, Владичка, переплюнул тот рекорд! — сказал я. — Значительно переплюнул. Всё общежитие теперь на полу в конвульсиях валяется — массовое удушье! А уж о бедном Диме я и не говорю. Кстати, как он там? Надо бы проверить.

В 215-ой с помощью открытого окна вонь немного поутихла, но полностью не исчезла. Окно пришлось закрыть, так как стало слишком холодно.

Рудик уже приходил в себя.

— Дима, тебя не тошнит? — поинтересовались мы.

— Не-ет. Мне хорошо, — всё также медленно и тихо послышался знакомый ответ.

— Ну, и здорово! А теперь пора спать. После такого жуткого дня не мешало бы как следует выспаться…

В общаге отключили воду! Горячую! Это печальное событие повергло всех и вся. Причём воду быстро давать не собирались. Сразу же у всех возникла проблема мытья. Ну, не у всех, конечно. Умные люди имеют в Питере родственников. Поэтому им всегда есть место, где можно подмыть свой пупок. Но другие…

Наши просто места себе не находили от ярости, «школьники» тоже. Да, очень интересно заметить одну особенность — наша общага настолько велика, что воду отключили только у половины общежития, как раз в том крыле, где находился душ. У нас же всё было в порядке, но положение от этого становилось не легче. Но ум студентов поистине изобретателен. В нашем крыле в подвале располагалась прачечная. Это она так только называлась. На самом деле это было мокрое, сырое, грязное захолустье с небольшим количеством ванн, из которых только три имели работающие краны для подачи воды. Вообще-то, ванны предназначались для полоскания белья (только туда предварительно нужно было поставить таз, если не хочешь подцепить какую-нибудь непальскую заразу), но студенты стали в дни кризиса использовать их в качестве обычных ванн. То есть они затыкали всякими там тряпочками дырку внизу, напускали воду и садились прямо туда. Бр-р-р! Я, когда об этом узнал, долго не вылезал из туалета, потому что не может быть на свете такого обстоятельства, которое бы заставило меня положить в эту ванну хотя бы одну ногу, не говоря уже обо всём теле. Да я бы лучше в какую-нибудь баню пошёл, да мало ли…

Конкретно мои дорогие однокурсники меня малость порадовали. Как я слышал, они в саму ванну не садились, а лишь поливали себя из шланга, который любезно всем предоставлял Султан от своей переносной стиральной машины. А некоторые, вообще, не мылись и решили ждать горячей воды в душе честно и добросовестно. Под «некоторыми» понимается наш Рудик.

Смотреть воду мы ходили каждую неделю. И вот, однажды, после очередной вылазки Владик под большим секретом сообщил нам, что в душе, наконец-то, появилась горячая вода.

— Только не орите об этом в коридоре. По-моему это пробная прогонка воды. Комендантша не хочет, чтобы об этом кто-нибудь знал, потому что на вахте до сих пор висит объявление, что душ не работает. Так что не орите, скажем только нашим и будем ходить только тогда, когда нас никто не будет видеть.

Решено, в этот вечер, а точнее ночью Владик взял с собой ещё 3-х — 4-х человек и убежал с ними по стенке в манящие просторы душевой. Я же решил сделать это рано утром.

Где-то минут через 40 показалась радостная ватага.

— Ну, как, работает? — спросили мы с Рудиком благоухающего жаром Владика.

— Да, всё ништяк, — ответил тот, только почему-то в первый раз там чище было, а сейчас грязь откуда-то появилась. Наверное, не одни мы пронюхали. Да и сейчас нас с полотенцами в коридоре несколько человек видели, скорее всего, тоже сейчас пойдут мыться…

На следующий день рано утром в 7 часов я тихонечко крался по пустому сонному общежитию по направлению к душу. С радостным замиранием сердца спустился по лестнице, но на пороге душевой мне пришлось остановиться. Правда, Владик предупреждал меня, что здесь стало немножко грязновато… Немножко… Мне стало нехорошо. То, что я увидел, нельзя описать никакими словами. Просто нет таких слов. Но я всё же попробую.

Вы были когда-нибудь в деревне где-то в начале ноября месяца в свинарнике? Да, ещё не забудьте, что перед этим две недели безостановочно лил дождь, непременно проливной. И вот если представить себе всю эту мерзкую полуслизскую жижу на дне свинарника, куда нога утопает по щиколотку, и мысленно перенести всю эту гадость в душ, причём не только на пол, но и на стены(!), то только тогда приблизительно можно представить себе картину, которая так неожиданно возникла передо мной. Следует учесть ещё одну деталь — вся эта «живопись» на полу и стенах была не тёмно-коричневой, как в настоящем свинарнике, а жгуче-чёрной, короче как в том анекдоте, когда Василий Иванович с Петькой резину жгли.

Я стоял поражённый и ошарашенный и не знал что делать. По всему полу чьими-то услужливыми руками были разложены тонюсенькие доски. Плюнув три раза через левое плечо, я осторожно пошёл по ним. Не задумываясь над тем, что теперь я запросто могу выступать в цирке с программой «Портнов и канатоходцы», я добрался непосредственно до самого душа. Скамья с вешалками была прямо в душевой, а не в раздевалке, как обычно. Я разделся и прошлёпал в сланцах до ближайшей кабинки, стараясь не смотреть на окружающую меня «красоту». Помня предупреждение Владика, я мылся как можно быстрее, боясь, что кто-нибудь меня засечет. Однако, мне не повезло. Полностью намылившись, я стоял посреди душа, как вдруг в раздевалке показалась какая-то тётка в тёплом пальто. Увидев меня, она тут же отпрянула, но и я не стоял на месте.

— Засекли! — только и подумал в ужасе я, как вдруг резко отключилась горячая вода.

Я вспомнил кое-что из репертуара Бабы Жени и мысленно чертыхался на эту тётку, которая, видимо, увидев меня голого, сразу же перекрыла где-то кран с горячей водой. Но самым интересным было то, что я ещё не успел смыть с себя пену.

— Идиотское положение, — подумал я, — прямо как в кино. Стою весь голый и в пене посреди чёрной блевотины, да к тому же холодновато уже стало. Ещё немного и я орать буду на всю общагу, чтобы воду включили.

Слава Богу, до этого не дошло. Не знаю, на что я надеялся, но я решил покрутить кран с горячей водой. К моему удивлению вода шла прекрасно. Очевидно, увидев тётку, я в испуге случайно задел кран, и тот закрылся. А я-то на тётку подумал, только страху натерпелся.

Вымывшись с грехом пополам, я оделся и стал проделывать по «канату» обратный путь. В коридоре стояла та самая тётка, которая оказалась обычной уборщицей. И какая-то странная она была немного, как будто малость того — сдвинутая.

Увидав меня, она ошарашено выпучила свои глазки и печально-трагическим голосом спросила:

— Это чего же здесь такое случилось? А?! Почему всё чёрное? Что это?

Я вспомнил об её профессии, и мне даже стало её немного жаль. Стараясь говорить как можно спокойнее, я ответил:

— Понимаете, около месяца ведь воды горячей не было! Вы ведь знаете. А вчера вот дали. А народ грязный, решил сразу весь помыться… И вот…

Я развел руками, ещё раз посмотрев на окружающую меня грязь. Вряд ли ополоумевшая уборщица поняла мой бред. Бедняжка, ей предстояла каторжная работа. Но она с ней справилась, молодец! И только за одно это ей следует поставить памятник…

Помимо этого случая, душ, вообще, преподносил нам немало развлечений. К примеру раньше работал всего один душ. По чётным мылись бабы, по нечётным мужики. Затем отремонтировали второй душ, и он стал женским. Мы же хоть каждый день могли ходить в старый. Все были счастливы и довольны. Но стоило какому-нибудь из них сломаться, то тут-то и начиналась неразбериха.

Так, например, однажды, сломался наш. И в один прекрасный день на вахте появилось объявление, что с первого марта будет работать только женский душ по старому расписанию, то есть чет-нечет.

Узнал я об этом чисто случайно, потому что споткнулся у вахты и врезался рожей прямо в вахтенную будку, где перед глазами замаячило это объявление. А так бы я его даже и не заметил. Потом, расспрашивая остальных, я узнал, что объявление видели далеко не все. А отсюда напрашивался вывод, что 1 марта будет крутая шутиха.

Именно 1 марта Владик с Рябушко решили искупаться. Услышав от меня, что с сегодняшнего дня мыться надо в женском душе, они не поверили, но, увидев объявление, всё же решились туда пойти на свой страх и риск.

Как потом следует из рассказа возбуждённого Владички, в раздевалке мирно снимали лифчики такие же ничего не знающие девушки… Что было дальше — не для печати.

Вот, а сколько таких случаев произошло за целый день! Надо было ремонтировать наш душ не 1 марта, а 1 апреля. Вот уж, действительно, бы получилась шутиха!

И ещё об одном событии, произошедшим со мной в душе, не могу не рассказать.

По нашей общаге стали распространяться слухи, что в женском душе стал появляться какой-то мужик. И, кажется, были два случая изнасилования. Теперь наши девчонки стали ходить в душ только толпами и, вообще, боялись страшно.

Мне это, разумеется, не грозило, и, однажды, засидевшись допоздна над каким-то Гармашёвским заданием, я, часов в 12 ночи, пошёл мыться.

В душе были только два каких-то пацана, которые смылись буквально через 5 минут после моего прихода.

И вот стою я один посреди душа, мылюсь, как вдруг в раздевалку забегает какой-то мужик и начинает пристально меня разглядывать. Видно, я ему чем-то не понравился, потому что, простояв так минуты две, он убрался с глаз моих долой.

— Странно, — подумал я и продолжил мыться.

Через несколько минут в раздевалке показался другой мужик в милицейской форме и тоже принялся меня разглядывать. Затем тоже исчез.

— Очень странно, — снова подумал я и ещё яростнее стал натираться мочалкой.

— Что-то давно уже никто не приходит, — пронеслось у меня в голове минуту спустя.

Только подумав об этом, в раздевалке снова показалась чья-то голова — на этот раз третьего мужика. Но тот убегать не стал. Он сделал кому-то знак рукой, и к нему подошли уже знакомые мне первые два мужика. Теперь они стали переговариваться между собой и показывать на меня пальцем.

— Просто прелестно! В медицинском институте у заочников практические занятия по анатомии, небось. А я тут в качестве экспоната, — подумал я и повернулся к ним задом.

Всё-таки, голым человек чувствует себя несколько беззащитным, да ещё если на него таращатся три типа. Не очень это приятно, знаете ли!

Наговорившись, двое из мужиков ушли, а один — тот, который вбежал сюда первым — пошёл прямо ко мне. В кожаной куртке идти по парной! Гадость!!!

Я на всякий случай зашёл в кабину поглубже и стал ждать продолжения. Мужик подошёл так близко, насколько позволяли ему летевшие во все стороны от меня брызги. Затем откашлялся и произнёс:

— Я из милиции. Не видели ли вы кого-нибудь здесь, пока мылись?

— Видел, — ответил я, высунув голову из кабины и стараясь заглушить своим голосом звук льющейся воды. Выключать воду я не собирался ни за какие коврижки.

— Кого?

— Да двое тут мылись, а потом ушли.

— Какие из себя?

— Да примерно моего возраста.

— А-а-а, — разочаровано пробубнил мужик. — И больше никого?

— Никого.

И поняв, что толку от меня никакого нет, он развернулся и пошёл прочь.

Вернувшись в 215-ую, я застал Рудика и Владика спящими, а мне ведь так хотелось поделиться с кем-нибудь последними новостями. Поэтому я отправился к татарам, которые в это время ещё не спали.

— О, привет, Рыжий! — сказал Наиль.

— Ты чего не спишь? — спросил Марат.

— А меня сейчас в душе милиция допрашивала! Голого! Прикиньте! Могу поспорить, что, наверное, ещё никто не давал показания голиком. Эффект потрясающий! Спрашивали про какого-то типа, наверное, про того насильника. Видать опять побаловаться решил. А вот интересно, если бы я на самом деле его видел, тогда я был бы для них ценным свидетелем. И что же, они бы меня сразу для дачи показаний увезли бы? Даже одеться не дали бы? Так голого и увезли?..

— Шёл бы ты спать, Рыжий, — перебил меня Марат, — поздно уже. А то размечтался — голый в ментовке.

Я представил себе эту картину, ужаснулся и пошёл к себе…

Тем временем уже полностью обжившиеся «школьники» всё больше и больше вкушали прелести питерской жизни. Больше всего это, конечно, относилось к Юрику, Шашину и Платону.

Если в нашей группе очаг всех пьянок и дебошей находился в 211-ой, то с тем же успехом аналогом этому у «школьников» можно было считать 213-ую. И, вообще, в стене между 211-ой и 213-ой надо было прорубить дверь — был бы один общий притон.

Особенно выделялись, конечно, Шашин с Юриком. Платон, что и говорить, отставал.

И если в нашей группе, когда все напивались до чёртиков, никаких казусов, а точнее мордобитий не было (случай с Рябушко и Коммунистом можно было считать приятным исключением), то в случае с Шашиным и Юриком этот номер не проходил.

И если они (так, случайно, конечно же) решили выпить — об этом сразу узнавала вся общага (ну, не вся, но наше крыло точно) — то мы уже знали, что вечером нас ждёт красочное представление с всякими там спецэффектами.

Так, однажды, попивая спокойненько чай в своей 215-ой, я услышал в коридоре странные звуки. Было похоже, что кто-то выбивает свой старый матрац. Однако, выбивает нещадно. Тут я вспомнил, что как раз на сегодня намечалась очередное блевание в 213-ой, сопоставил это с доносившимися потусторонними звуками и, бросив к чёрту чай, пулей выбежал в коридор. Увиденная мною картина оказалась довольно занятной. Роль матраца играл Шашин. А если выражаться точнее, то его голова. Палкой-выбивалкой был Юрик. Оба друга в совершенно невменяемом состоянии держались, боясь потерять равновесие, за стену и касались друг друга своими ручонками. Правда, Юрик касался немного сильнее. Шашин стоял плашмя спиной к стене, а Юрик, осторожно держа его за голову, бил ею об эту самую стену. Шашин, похоже, не возражал, а только продолжал что-то бубнить себе под нос. Юрику эти слова, как видно, были не по душе — вот почему голова Шашина, не смотря на сыпавшуюся штукатурку, монотонно оставляла свои следы на стене.

Лица обоих, что очень интересно, выражали настолько полное безразличие ко всему вокруг, что со стороны могло показаться, будто Юрик спрашивает Шашина, как пройти к библиотеке Ленина. Ну, а то, что метод допроса был несколько странным… что ж, все люди разные.

Данная экзекуция продолжалась довольно долго, пока Юрик не решил сделать небольшую паузу и посмотреть на меня. Что-то мне в его взгляде не понравилось. Недолго думая, я решил уйти от греха подальше…

Этой же ночью мы проснулись от громких криков.

— Лариса! Ла-ри-са! Открой дверь! — орал в коридоре пьяный Шашин.

— Надо же, — спросонья подумал я, — из чего, всё-таки, у него сделана голова, что он ещё способен бегать после того, как его отмутузил Юрик? Не голова, а ведро какое-то!

— Ла-ри-и-и-и-са! — орал тот не переставая.

— По бабам пошёл, — продолжал я, — как будто баб в общаге мало.

Вскоре послышались громыхающие стуки в дверь (Ларисину, конечно же), скорее всего, ногой. Затем, колошматя дверь ещё несколько минут, крики стихли, и я, наконец-то, опять смог заснуть.

На следующее утро от своих друзей Шашин узнал про свои ночные дебаты и долгое время сидел с каменным лицом. А потом всё же пошёл извиняться перед Ларисой, и та, подкосившись под Мать Терезу, всё ему простила.

Нет, это же надо так напиваться, чтобы утром ничего не помнить!!! Я этого никогда не понимал и не пойму, потому что, сколько бы я не выпил, как бы нехорошо мне не было, я всегда до мельчайших подробностей помнил всё, что творилось вокруг меня. Честно! Хотя, может быть, это именно я — исключение, а с нормальными людьми всё бывает так, как с Шашиным, кто знает?

Так незаметно подошёл май. К этому времени у меня уже созрел новый план. На этот раз всё должно было перевернуться на 180 градусов, так как я решил «немного» почернеть. И стать не просто чёрным, а невыносимо жгуче-чёрным. Хочу заметить, что не кожей! Хотя я и не питаю сильного отвращения к неграм, но в представителя солнечной Африки перевоплощаться не собирался.

И вот, однажды, когда все наши ушли на «войну», я приступил к очередному своему безумству…

Первой меня увидела Лариса. Хотя нет, первым увидел себя я сам — в зеркале. Смотрел я достаточно долго и никак не мог понять, что это за татарская рожа смотрит на меня оттуда. Я всегда любил контрасты, но после ослепительного блондина так сразу стать чёрным… Было как-то не по себе. А тут как раз зашла Лариса…

После её ухода мне стало ясно, что прежде, чем так пугать людей, я должен привыкнуть к себе сам. И лучше это сделать в шумном городе среди огромной толпы. Я оделся во всё чёрное, в результате чего моё лицо на фоне этой черноты пугало своей белизной и выпученными вперёд на 2 см глазами. Тогда, чтобы хоть чуть-чуть поубавить яркость моей рожи-фонаря, я одел очки. Вот таким я и появился на улицах Питера и пошёл пешочком по пр. Стачек.

Около почты мне повстречался Шашин…

— Нет, нет, — думал я, идя обратно в общагу, — люди, а тем более «школьники», совсем не готовы к такому потрясению. Надо поесть.

В этом же одеянии и не снимая очков, я зашёл в нашу столовую, где тут же стал объектом пристального внимания профилакторцев. Мои щёки горели, уши переливались всеми возможными и невозможными цветами, и мне требовалось огромных нечеловеческих усилий, чтобы не сорваться с места, опрокинув тарелку супа, и не скрыться от всех где-нибудь под лестницей. С пульсом 240 ударов в минуту я сел за свободный столик, раскрыл на первой попавшейся странице только что купленный «Спид-Инфо» и, подцепив что-то ложкой, принялся есть. Через минуту я догадался снять очки и перевернуть журнал, поскольку держал его, оказывается, вверх ногами, а ещё через минуту отнёс тарелки к мойке и пулей вылетел из столовой.

Вставляя ключ в 215-ую, я уже надеялся, что ближайшие два часа меня уже больше никто не увидит, как вдруг заскрипела соседняя дверь, и из 217-ой выплыли Костик и Тимофей.

— Нет, Андрюха, — сказал Костик-«школьник» после пятиминутного молчания, так круто менять имидж нельзя. У некоторых может случиться отклонение в психике.

После чего он наставительно поднял палец и вместе с онемевшим Тимофеем пошёл в столовую…

А потом пришёл Владик, посмотрел на меня и заржал.

— Что ж, Владик всегда отличался неадекватной реакцией, — подумал я.

После этого он взял талончик на обед и побежал в профилакторий. Через некоторое время вошёл Рудик.

— Ну-ну, — сказал он. — Мне Владик уже многое наговорил про тебя, но я даже не думал, что это будет так…

— Как «так»? — поинтересовался я.

— Так…черно…

К вечеру меня успели посмотреть все наши, «школьники», непальцы и прочие Анечки. И все окончательно убедились, что я точно сошёл с ума.

Телек уже вырос из игручего возраста и не поддавался теперь ни на какие уловки. Моя рука, вечно до этого изорванная «на мясо» после игр с ним, теперь была на мерзость гладкой. Телек представлял сейчас собой огромную слоновью тушу, и теперь просто не верилось, что раньше он был маленьким игручим котенком. Самым смешным, однако, было то, что при своей слоновьей комплекции он сохранил на редкость писклявый голос — как у новорождённых котят. И теперь вся забава от игры с ним состояла в наступании на него ногой для извлечения этого комариного писка.

Но в этом семестре в нашей группе появился новый домашний зверек. Татары завели себе кота! Раньше они уже проделывали такой эксперимент, и одно время у них был полосатый серый котёнок Рокки, который, однако, вскоре был передан в другие руки.

Сейчас эксперимент продолжался. Кошка Наташка, жившая на нашем этаже и питавшаяся, чем непальцы пошлют, разродилась двумя котятами — пацаном и девкой. С этой самой Наташкой у нас были особые отношения. Вообще-то, её звали Машкой, но я решил называть её Наташкой.

Однажды, в августе 1994 года, когда мы приехали сюда после первых каникул в Астрахани, рано утром меня разбудил подозрительный шум. Это походило на чей-то жалостливый крик. Я встал и вышел в коридор. Звуки раздавались из тогда ещё пустой, нежилой 217-ой. Крики были кошачьими мяуканьями. Я вспомнил, что три дня назад оттуда съехали какие-то заочники, которые приезжали сюда недели на две.

— Вот гады! — подумал я. — Уехали и заперли кошку.

Почуяв приближение человека, кошка замяукала ещё громче. Очевидно, почувствовав сильный голод, она только сегодня принялась звать на помощь, а раньше надеялась на чудесное освобождение из своего заключения — иначе, почему я раньше не слышал её криков.

С детства не любил кошек, но и каменным сердцем никогда не отличался. Всё-таки, жаль зверюшку. Я попытался открыть дверь — бесполезно. Мяуканье стало просто невыносимым.

Еле-еле дождавшись комендантшу, я бросился к ней в кабинет.

— Помогите, там кошку заперли! — заорал я ей прямо в лицо.

Та только тупо посмотрела на меня. Пришлось рассказать всё, как есть. Страшно зевая, комендантша порылась в своём ящике и протянула мне нужный ключ, всем своим видом давая понять, чтобы я поскорее убрался.

В считанные секунды я оказался около 217-ой и торопливо вставлял ключ в замочную скважину. Дверь распахнулась и оттуда пулей вылетела чёрно-белая кошка, которая оказалась Наташкой. Радостно мурлыкая, она подбежала ко мне стала тереться об мои ноги, выражая тем самым мне свою признательность. Что и говорить, было очень приятно и даже трогательно. Я отвёл Наташку к нам в 215-ую, побежал отдать ключи, затем вернулся и наложил в блюдце остатки рисовой каши. Голодная, не евшая три дня, Наташка набросилась на еду. После каши последовало молоко. Наконец, наевшись, Наташка опять обтёрлась об мои ноги, радостно замяукала, и я оттащил её обратно в коридор. Та, видимо, уже давно привыкла к такому общению и нисколько не обиделась.

С тех пор при каждой нашей встрече Наташка радостно бегала около меня, и будь она собакой, наверняка бы, оглушительно лаяла и виляла хвостом.

И вот эта самая Наташка, найдя себе временное жилище у непальцев в 221-ой, разродилась двумя котятами. И пацана взяли себе наши татары.

Не долго думая, чёрно-белый пузан — вылитая мамочка — был назван Майклом. И тем самым у меня появилась новая жертва. Однако, тискать малышку Майкла татары позволяли лишь единицам, но никак не мне, зная мои истязания над Телеком.

Говорят, что домашние животные очень похожи на своих хозяев. Майкл был кривоногим, любил пожрать везде на халяву (особенно в миске Телека, когда татары пускали его погостить в 210-ую) и, вообще, был похож на своих благодетелей, только разве что не курил.

Телек воспринимал Майкла спокойно и играл роль любящего папочки. И, вообще, они неплохо ладили.

А тем временем, изучая жизнь котов в неволе, Наиль и Марат, а вместе с ними и все остальные готовились к новому грядущему развлечению. Рябушко и Пахом решили устроить очередную попойку по поводу своих дней рождений.

Народ ждал!