Автово

ЧАСТЬ 23. Из пережитого

Добрый дядя Бронников нас всех явно озадачил. Выдав задание для курсового, он велел начертить нам кошмарную кучу чертежей, не говоря уже о расчётах. И всё это мы должны были сделать до Нового Года.

Я упоминал, что в январе наши должны были поехать в Кронштадт для прохождения там военной практики, поэтому сроки явно поджимали. Все были явно шокированы тем обстоятельством, что всю эту работу необходимо было выполнить за три недели. Ведь за этот срок можно было спроектировать только какое-нибудь корыто массового поражения. Хотя, забегая вперёд, у некоторых именно это и получится.

Вскоре такое хамское отношение к нам со стороны Бронникова было выявлено. Оказалось, что косой дядя даже не подозревал о грядущем Кронштадте, отчего думал, что сессию мы будем сдавать как все нормальные люди, то есть в феврале. Последствия пережитого Бронниковым шока, когда он узнал о Кронштадте, недвусмысленно отразились на его лице. Понося на чём свет стоит Гарму, который почему-то не соизволил заранее предупредить его об этом, косоглазый довольно резко (к нашему неописуемому счастью) изменил свои требования. Добрые три четверти чертежей были нам прощены, но и того, что оставалось, вполне хватало нам для поддержания нескончаемой головной боли и признаков развивающейся эпилепсии.

Итак, следуя назначенной очередности, Владик, Рудик и я садились за единственный имеющийся чертёжный стол в комнате и потели над чертежами.

Данная курсовая работа являлась сама по себе последним аккордом моего обучения в Питере, и поэтому я решил раз в жизни сделать все расчёты и вычисления по правилам, без подгонов и подтираний. Хотелось, понимаете ли, доказать самому себе, что и я ещё на что-то гожусь, так сказать.

Первая неделя правильных подсчётов показала, что так я чего доброго спроектирую паровоз на подводных крыльях вместо сухогруза. Но, всё-таки, я решил ничего не подгонять и оставить всё так, как есть. Спрашивается: и на хрена мне всё это надо было, когда весь предыдущий опыт моей учёбы довольно красноречиво говорил о многочисленных выгодах метода подгона, встречались даже случаи, когда сами преподаватели советовали мне писать числа наобум, лишь бы они соответствовали общепринятой статистике.

И вот сейчас, когда мне вдруг ни с того, ни с сего захотелось кому-то что-то доказать, я начал строить теоретический чертёж моего самовзрывающегося от соприкосновении с водой сухогруза по моим же суперправильным расчётам.

Накарябанные мною батоксы и всякие там ватерлинии ещё можно было принять за таковые, и народ, заходивший ненароком к нам в 215-ую, скользил взглядом по моим чертежам и почти не задерживался. Совсем другое дело стало выясняться, когда я начал рисовать теоретические шпангоуты. Теперь люди задерживались около них чуть больше обычного. Причём чем больше насыщался мой, извините, чертёж, тем эти самые задержки становились более продолжительными. А когда, наконец, за моей спиной столпилось почти полгруппы и в неискушенном изумлении пялилась на мои шпангоуты, мне вдруг почему-то показалось, что, может быть, я что-то делаю не так.

Первым нашёл в себе силы сказать слово Мартын.

— Рыжий, — спросил он меня с тоской в голосе, — а ты что проектируешь?

— Сухогруз! — гордо ответил я.

Последующие пять минут молчания говорили о том, что все лихорадочно пытаются переварить у себя внутри эту информацию, а переварив, видимо, все также лихорадочно подыскивали тактичные слова, чтобы как можно деликатнее указать мне, что возможно я немножечко не прав в своём предубеждении.

Очевидно, Мартын над этой проблемой не мучился вообще.

— Ххе! Да ведь это же корыто! — без обиняков сказал он. — Где ты видел, чтобы радиус закругления скулы был равен полуширине судна?

Наступила неловкая пауза, после которой, проснувшись, все попытались хоть как-то сгладить Маратовскую нетактичность.

— Не слушай ты его, не слушай, — с надрывом в голосе успокаивал меня добрый Чеченев. — Нормальный сухогруз. Такие коры… такие суда тоже могут плавать и почти не тонут, ну, если нет ветра, конечно…

Тут он вдруг густо покраснел и убежал.

Я слушал его и одновременно смотрел на свой чертёж.

— Ну, может быть, это и не совсем похоже на сухогруз, — думал я, — зато всё выполнено по истинным расчётам. Всё без подгонов.

— Вот ещё посмотрим, что Бронников на это скажет, — ухмыльнулся Марат, после чего с довольным видом вышел за дверь, а за ним и все остальные.

— Дима, а ты что про всё это думаешь? — спросил я оставшегося в комнате Рудика.

— Главное, что ты старался! — послышался странный ответ, который заставил меня задуматься…

Однажды, сидя в своей комнате и слушая очередные акробатические этюды энергичных девочек сверху, мы с Рудиком обсуждали кое-какие житейские проблемы, как вдруг резко открывшаяся дверь заставила нас вздрогнуть. Взбушевавшийся Владик протопал к своей кровати и с размаху плюхнулся на живописно разбросанные на ней носочки, затем, уставившись на Диму, объяснил причину своего негодования:

— Они сегодня вечером опять решили размять промежность!

Рудик ничего не ответил и, недоуменно поглядывая на Владика, ждал продолжения, так как эти слова ему ещё ничего не говорили.

— Ну, — продолжал Владик, — в смысле того, дискотеку хотят устроить! И это притом, что нам завтра идти на «войну»!!!

— Так ведь они это раньше на «школьниках» проверяли, — сказал Рудик, — тоже перед их «войной» скакали, и ничего — все живые.

— А я не «школьник», — заорал Владичка, — мне нужно выспаться!

Рудик скромно промолчал о том, что почти перед каждой «войной» наш сосед допоздна задерживался у Ларисы за игрой в карты, и лишь тяжело вздохнул. Владик оказался прав. Сони в очередной раз сегодня собирал народ в наш коридор, а татары, убедившись, что ни к чему плохому эти дискотеки не ведут, а даже, наоборот, решили пожертвовать своими колонками.

Началось всё как обычно — с посиделки в прокуренной 211-ой с непальцами. Здесь был и Деш, с которым я теперь (да, да, да) каждый день здоровался за руку, причём иногда по несколько раз в день.

Помня, что мамочкин спирт сегодня никому не грозит, я расслабился и ещё до начала дискотеки полностью потерял над собой контроль.

Но, по правде говоря, расслабился далеко не я один. Уже примерно через час Наиль по косоглазию мог запросто дать сто очков вперёд Бронникову, а за Мартыном уже начал поглядывать заботливый Костик (из «школьников»), который не раз помогал ему добежать до туалета (а то и до ближайшего открытого окна).

Вообще-то, с нашей стороны было достаточно наивно предполагать, что участившиеся в последнее время ночные тусовки с громыхающей музыкой никому не мешают. Если даже среди наших встречались явно недовольные этим личности, то что говорить о других жителях общаги. Всегда обязательно найдётся один-другой крайне недовольный, который примет необходимые меры.

Когда в коридоре, грозно ступая, появилась небольшая группа стражей порядка, направляющихся с хмурым видом в нашу сторону, это могло означать только одно — какая-то гнида, не выдержав очередного ночного развлечения, настучала ментам. И вот…

Менты, выяснив, кому принадлежат колонки, ничего не объясняя схватили под руки ничего не понимающего Мартына и поволокли его за собой, рыгнув при этом, что сегодня он отоспится в уютной камере.

Моментально смолкла музыка, а протрезвевшие внезапно Наиль, Сони и ещё несколько непальцев, в которых вдруг проснулась совесть, побежали за ментами, и даже нам было слышно, как они слёзно упрашивали ментов отпустить бедного и испуганного не на шутку Марата, боявшегося повторить участь Рябушко.

И вот уж не знаю, как это произошло, но вскоре счастливый Мартын уже в сопровождении своих спасителей возвращался назад, а менты ушли своей дорогой. Надо ли говорить, что с дискотекой на сегодня было покончено. Успокоив Марата, все стали расходиться.

На моё удивление в 215-ой Рудик ещё не спал, а что-то там читал, поскрипывая на стуле, очевидно, в отместку пытающемуся уснуть Владику за свои ежедневные пробуждения от лязганья дверцы тумбочки и особенно за сдвинутую кровать.

Расстелив свою постель, я вдруг почувствовал неприятное головокружение. Смутно вспомнилось, как, однажды, тоже после какой-то вечеринки, уже не помню по какому случаю, я, лёжа на кровати, вдруг истерическим голосом заорал: «Дайте скорее таз!», когда Рудик показал чудеса человеческой реакции, и буквально через секунду таз был у меня под носом. Ну, а дальше всё, как при социализме…

Сейчас же состояние тошноты напомнило мне тот вечер. Наверное, надо было бы мне заранее запастись необходимыми аксессуарами…

Критическое состояние подошло внезапно. Я резко поднял голову, посмотрел на Рудика, который мгновенно насторожился от моих столь резких движений, и с криком: «Дима! Та-а-а-азик!» красиво размалевал свой пододеяльник.

Обескураженный моим поведением и тем, что сегодня он был не так скор, Рудик, сморщившись до невозможности, брезгливо на вытянутых руках подал мне тазик и убежал умываться.

Тазик я, разумеется, тоже разукрасил как только мог, одновременно краем глаза замечая, как проснулся Владик и, щуря глазками, с крайним удивлением поглядывал в мою сторону.

Нечеловеческими усилиями я поставил тазик на пол и задвинул его под кровать, смутно догадываясь, что Рудик его вряд ли вынесет. Я же это однозначно сделать не мог и задвинул тазик в надежде, что, может быть, от этого не так сильно будет в комнате попахивать. И, сделав всё, что мог, я откинулся на подушку и, накрывшись своим необычным пододеяльником, мгновенно отключился…

На следующее утро я проснулся от возбуждающего всё вокруг запаха. Мерзкий душок распространился по всей комнате, в которой никого кроме меня не было — это я понял сразу, как проснулся. Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы оценить ситуацию, а главное вспомнить концовку вчерашнего вечера.

Да, надо было самому себе признаться, что мерзкую вонь распространял мой когда-то чистый пододеяльник. Тазик под кроватью, конечно, тоже сделал своё дело, но, всё-таки, он не находился у меня под носом. Это было фактом. Отсутствие Рудика и Владика в комнате означало, что сегодня «военный» день, чему я был несказанно рад. Ну, в самом деле, как бы я себя чувствовал, убирая остатки моего развеселившегося вчера организма, перед ними.

Итак, моей первой задачей в этот день стала проблема уничтожения моей вчерашней вульгарности. С омерзением я откинул с себя пододеяльник, на котором красовались ржавые пятна и остатки успевшей засохнуть за ночь пищи. Даже не умывавшись, на вытянутых руках я первым делом потащил тазик в туалет. На моё счастье, на своём пути я никого не встретил. Тщательно отмыв тазик, я вернулся, чтобы решить, что, чёрт возьми, делать с пододеяльником. Кипятить его я боялся, главным образом из-за неизбежного в этом случае аромата, то есть чтобы не повторить тот случай с тушёнкой. Не зная, что и делать, я рискнул обратиться за помощью к Ларисе.

Умная девочка, оценив ситуацию, процитировала мне несколько слов из Библии, пожурила меня за недостойное поведение, после чего выдала совет замочить пододеяльник в прохладной воде.

Выйдя из её обители, я последовал её совету, а немного погодя выяснил, что замочить следует не только пододеяльник, но и наволочку. Простынь же удивительным образом не пострадала. На полу тоже не было ни пятнышка, так что я только мог диву даваться моим снайперским способностям попадать прямехонько в таз. Ну… не всё, конечно, попало в таз, но полы мыть не было надобности.

Пододеяльник с наволочкой я перестирал три раза до отвращения, развесил их за шкафом на верёвках и посмотрел на часы. Был первый час дня. Полдня я потратил на какую-то ерунду, так что остальное время необходимо было чем-то заполнить. Заполнить тем, что хоть как-то меня порадует.

Я вышел в коридор, сел на карачки и закурил.

— Ой, маленький шусик, — послышался голос Гали, которая шла по коридору в мою сторону, — ты что, серьёзно теперь курить начал?

— Да уже давно!

— Ну-ну, а как твое ухо? Ранка уже зажила?

— Ага!

— Ну-ну, ладно, пойду я. Если чё, заходи, — и с этими словами Галя вошла в свою 212-ую.

Надо сказать, что с этого семестра она жила в этой комнате одна. Лена, как и наша Катя, перевелась на заочное отделение, и теперь Галя была полновластной хозяйкой в своей комнате.

— Надо же какая умненькая девочка, — подумал я, когда захлопнулась дверь 212-ой, — навела меня на мысль о том, как заполнить сегодняшний день.

Я выбросил окурок, вернулся в 215-ую и глянул в зеркало. Оттопырив своё левое ухо, я удостоверился, что ранка на нём, действительно, зажила, снял «гвоздик», взял иголку (всё ту же Рудиковскую и чернющую), вату, спирт и зажигалку.

Неожиданно, как всегда ко мне приходят идиотские мысли, меня озарила очередная бредятина.

— Ну, почему это я хожу всего с одним «гвоздиком»? — думал я про себя. — Примитив какой-то! Давно пора проколоть себе новые дырки!

Почему-то мне непременно захотелось ходить с тремя серёжками в одном ухе. Ну, вот захотелось тут и всё! Причём немедля!

Разумнее, конечно, было бы предоставить всё это сделать Сони, но что-то мне подсказывало, что этим я его окончательно достану. Тем более ничего трудного в моих предстоящих действиях я не видел.

Испытывая чуть лёгкое волнение, я накалил с помощи зажигалки иглу, протёр её и мочку уха спиртом и оттопырил само ухо на столько, на сколько это, вообще, возможно. Между прочим, торчащие уши имеют в этом свой плюс!

Прицеливаясь на одну только мне известную точку, я поднёс к ней иглу и с какой-то садистской яростью вонзил её в ухо. Ярость объяснялась тем, что весь процесс этот был не совсем приятным, а мне бы не хотелось долго мучиться. Вот почему буквально через секунду конец иглы появился на противоположной стороне мочки. Немного покрутя иголку, я вытащил её и впился взглядом в зеркало. То, что я увидел, меня одновременно и порадовало и огорчило. Порадовало то, что крови не было вообще (честно говоря, меня это малость удивило), а огорчило — мочка начала моментально пухнуть, буквально на глазах. Очевидно, это обстоятельство как-то повлияло на отсутствие крови. Кто знает? Во всяком случае, тогда мне так показалось.

Опухоль мне сразу не понравилась — это точно, но отступать я не собирался. Перекрестившись на всякий случай, я достал «гвоздик» и с некоторыми усилиями (предварительно тоже обработав его спиртом) просунул его в свежую ранку.

— Вот и всё, — подумал я, глядя на свою рожу в зеркале. Если бы зеркало было телевизором, то в нём не мешало бы поубавить красный цвет — до того сейчас он был насыщенным. Что касается непосредственно мочки, то она, вообще, была какой-то малиновой.

Но это было не всё. Не смотря на неприятные ощущения, я решил довести дело до конца и проколоть ещё одну дырку.

— Видать, в этом семестре мне уготовано было судьбой здорово помучиться! И за что мне это? — спрашивал сам себя я, совершенно естественно опуская тот факт, что делаю это добровольно.

Проколоть очередную дырку я нацелился между двумя уже имеющимися. Проколоть-то я её проколол, но вот вставить в неё серьгу почему-то не смог. То ли дыра получилась слишком узкой, то ли «гвоздик» попался слишком толстым, только факт остаётся фактом.

Что делать? Этот вопрос возник передо мной молниеносно. По каким-то непонятным мне самому причинам прокалывать эту дырку во второй раз я не стал. То ли где-то я слышал, что это делать нежелательно, так как при этом может что-то воспалиться, то ли какая-то интуиция не позволяла мне сделать это. Но, так или иначе, трогать её я не стал. А вместо этого выбрал место на мочке поближе к проколотой Сони дырке и ещё раз взмахнул иголкой.

Вот уж где пошла настоящая кровь, как будто из всех трёх дырок сразу. Остановив её, я вставил, наконец, последний «гвоздик». Теперь моя мочка, вообще, была ни на что не похожа. Сейчас она, только очень отдалённо, напоминало какое-то вишнёво-чёрное решето. Вся в дырках и кровоподтёках.

Я уничтожил следы крови насколько это было возможно, убрал все причиндалы, вышел весь пунцовый в коридор и с наслаждением затянулся сигаретой.

Следовало признать, что сегодняшний мой поступок был настолько же смелым, насколько глупым и опасным. Я прекрасно понимал, что проделать над собой такое самому отважились бы не многие. И правильно, потому что я знал и другое — как правило, такие самоглумления над собой почти всегда ведут к какой-нибудь заразе и болезни. Но моё легкомыслие не дало мне предаться отчаянию. Напротив, с каким-то идиотским равнодушием я уповал на судьбу и даже не думал, что сейчас я занёс себе какую-нибудь инфекцию.

Как покажет время, всё у меня с ухом будет в порядке, а это означает лишь то, что есть у меня свой ангел-хранитель, который почему-то помогает и заботится о таких уронятых в детстве на пол идиотах, как я.

Где-то через полтора часа мочка немного остыла, похудела, и я решил вставить серёжку в свободную сейчас старую дырку, которую мне проколол Сони. Поскольку «гвоздиков» у меня больше не было, я решил вставить туда одно из своих злосчастных колец. Это мне удалось безо всякого труда, однако, я заметил, что эта дырка уж очень близко расположена от последней мною проколотой. Однако, это меня ничуть не смутило. Да и результат был несколько оригинальным: в нижней части мочки болтались почти на одном месте кольцо с «гвоздиком», а в верхней части торчал просто один «гвоздик». И поскольку я никогда не любил симметрию, этот результат меня вполне удовлетворил.

Теперь оставалось только ждать наших и посмотреть на их реакции…

Наши вернулись с «войны». Первым делом Владик и Рудик многозначительно посмотрели на висевшие за шкафом пододеяльник и наволочку, после чего протопали вглубь комнаты, страшно принюхиваясь, проверяя наличие в воздухе рвотного запаха. Не знаю, чего принюхивался со своим вечно забитым носом Владик, наверное, так, для вида.

Дождавшись, когда он вышел из комнаты, я сел за чертёжный стол, открывая тем самым свой левый вид перед Рудиком. Тот спокойно сидел за столом, иногда переговаривая со мной, но ни разу не поинтересовался моим ухом. Наконец, я просто не выдержал и прямо спросил:

— Дима, во мне что-нибудь изменилось?

Тот молниеносно посмотрел мне на голову. Моя рыжая копна вроде бы оставалась такого же цвета, как и раньше, что несколько озадачило Рудика. Подумав немного, он перевёл свой взгляд мне на ноги. Я поспешил убрать их под себя, потому что уже давно не стриг там свои когти.

— Да нет, нет, не там, — несколько сконфужено пробубнил я, — повыше.

Рудик стал внимательно меня осматривать с ног до головы, причём по нескольку раз, но, не находя ничего особенного, принимался за это снова и снова.

— Похудел что ли? — как-то кисло спросил он.

— А может, ноги помыл? — съязвил я. — Неужели ничего не замечаешь?

— Ну, пододеяльник постирал, ну, теперь меньше пахнуть стало. Это?

— Почему это меньше? Вообще, не пахнет! — возмутился я. — А вот тут ничего не видишь? — почти крича, показал я себе на ухо.

— Ба-а-а! А я гляжу — что-то не то, а что — не пойму. Когда это ты успел?

— Вот тебе и весь сказ, — подумал я, — столько трудов, а ничего не заметно. Это что же получается, наверное, мне вместо «гвоздиков» следовало бы повесить какие-нибудь лошадиные подковы, может быть, тогда заметно было бы.

— Сегодня! — ответил я. — А угадай, кто мне это сделал?

Тут уж Рудик показал своё воображение. По его словам мне ухо кололи чуть ли не всё непальское население нашей общаги, к которому каким-то боком притесалась и наша Лариса. Последней попыткой была Анечка, после чего я, уже не выдержав, рассказал ему всё, как было на самом деле. Его неподдельное удивление тому факту, что это я сам так надругался над собой, несколько утихомирили моё первоначальное возмущение.

Итак, это была первая реакция. Практически такими же были реакции всех остальных за исключением считанных единиц, которые с самого начала заметили моё новшество. Мысль о лошадиных подковах стала мне казаться более подходящей…

Шло время. Делая курсовой по Бронникову, народ не забывал о Кронштадте. На носу были экзамены по «войне» и манящие казармы далёкого острова. Я уже не раз задумывался об этом и о том, что мне предстояло прожить одному почти целый месяц. Полное одиночество мне не грозило, потому что рядом оставались Галя, Лариса и все «школьники», поэтому предстоящая ситуация из-за своей новизны меня даже несколько привлекала. Я уже начал было строить некоторые планы относительно этого, как вдруг, придя с очередной «войны», Дима просто ошарашил меня потрясной новостью.

— Слушай! — чуть ли не с порога закричал он мне, радостно улыбаясь. — Я тебе такое скажу! Ты так обрадуешься. Это насчёт Кронштадта. Владичка решил «скосить» и, громко кашляя, жалуясь на свой бронхит, скорее всего, никуда не поедет! Это пока не точно, но всё идёт к этому. Так что, — Рудик заулыбался ещё сильнее, — теперь вы целый месяц будете жить под одной крышей бок о бок. Вдвоём!

Если бы Дима хотел оглушить меня чем-то, то лучше у него всё равно бы не получилось. Я сидел как придавленный несколько минут и пытался хоть немного утихомирить свои лихорадочные мысли.

— Вот, блин, обломился, так обломился! — думал я про себя. — Вот вам и одиночество! Это надо же, такой шанс выпал раз в жизни и так обломиться! И как же я этот месяц выдержу с соседом, с которым мы вот уже два месяца как не разговариваем и, вообще, видеть друг друга не можем?

Рудик ехидно посмеивался…

Однажды, вечером, когда мои соседи в очередной раз ушли на заработки, я врубил на полную мощность магнитофон с альбомом Мадонны и решил промыть спиртом ранки на ухе, в котором к этому времени уже красовались три колечка. Ранки почти зажили, но всё же при любом неосторожном протыкании из них шла кровь.

Продеванию колец сквозь ухо я ещё не научился, поэтому я настроился на долгий и мучительный процесс.

В самый ответственный момент протаскивания второго кольца (у меня сразу же, разумеется, пошла кровь) в дверь постучали. Хотя, пардон, какой там постучали, попытались просто выбить дверь. Так мне, по крайней мере, показалось.

Поскольку для меня сейчас все окружающие проблемы были сосредоточены на моём кольце и окровавленном ухе, я никак на это не отреагировал. Тем более, пока мои пальцы были смазаны спиртом, я боялся до чего-нибудь дотронуться (в данном случае до ручки двери), чтобы не занести себе в ухо какую-нибудь инфекцию. Ну, а говорить о том, что мне не в кайф было показываться кому-нибудь на глаза с окровавленным ухом, вообще, не стоит.

Через несколько секунд стук (я всё же вынужден был признать это стуком) повторился.

— Однако! — несколько раздражённо подумал я. — Так ведь чего доброго и дверь можно выломать! Вот узнаю, что за свинья мне стучала, выскажу ей всё, что о ней думаю!

— Пусть думают, что никого нет дома, — решил я и обернулся на магнитофончик.

Да, первый раз в жизни Мадонна создала мне трудности, это следовало признать. Хотя следовало признать и правдоподобность такого факта: я, слушая музыку, решил ненадолго выйти, а поскольку вернуться я должен был быстро, то музыку на это время не счёл необходимым выключать. Логично? Для меня — да, тем более, что такое я уже проделывал не раз. На мой взгляд, всё было очень даже правдоподобно.

Но у того, кто стоял за дверью, по всей видимости, напрочь отсутствовала логика. Похоже, он (или она) о таком понятии даже не слышал(а).

Тут как на грех Мадонночка подошла к кульминации и запела ещё громче. Дверь тут же отчаянно завибрировала под мощными ударами кулака потустороннего идиота. В принципе, на саму дверь можно было уже положить. Почему-то я уже перестал надеяться на её прочность и точно знал, что через минуту-другую с ужасным грохотом она упадёт в нашу комнату.

Однако, никаких попыток спасти хотя бы в последний момент родную дверь с моей стороны не последовало. Даже если бы сейчас я закончил разбираться со своим ухом, то и тогда бы не стал открывать просто уже из принципа. Во мне взбунтовалось моё ослиное упрямство, которое появляется всегда в самые неподходящие моменты. Принцип встал на первое место, и не было сейчас на свете такой силы, которая заставила бы меня не считаться с ним.

И вот посреди комнаты в оргии беснующихся звуков — с одной стороны кричащая Мадонна, с другой уже беспрерывный грохот из коридора (тут кроме кулаков в дело пошли ещё и ноги этой стоящей за дверью свиньи), стоял я злой как чёрт, упрямый и принципиальный и, проклиная всё на свете, смотрел на уже издыхающую дверь.

Не знаю, сколько продолжалась эта какофония, наверное, минут десять, но вдруг в один прекрасный момент к моему великому облегчению дверь перестала вибрировать, и только Мадонна нарушала сейчас тишину. Не убавляя звук, я вернулся к зеркалу и закончил, наконец-то, своё прерванное занятие. После чего выключил магнитофон и вышел в коридор. Там на карачках, куря, сидела 213-ая в полном составе и удивлённо таращилась на меня.

— А какая мразь тут сейчас ошивалась под дверью? — крикнул я им прямо в лицо.

— Прикинь… а он там был! — пролепетал Платон, показывая Юрику и Шашину на меня ручонкой.

— Ну, ты, Рыжий, идиот! Всё, п….ц твоей двери! — без обиняков ответил Юрик. — Ты чего не выходил?

— А на хера так ломиться было? — возмутился я. — Я из принципа просто не стал открывать! Так что это за мразь была?

— Да во-он одна из них ещё по коридору мотается, — зевая ответил Шашин, указывая рукой в другой конец коридора.

Я посмотрел в этом направлении и замер: по коридору ходила мрачная фигура ОМОНовца.

— Ты с ОМОНом, Рыжий, не шути, — наставительно произнёс Юрик, — это тебе на будущее, а пока можешь считать, что тебе просто повезло. Снесли бы твою дверь, как пить дать.

— Ты бы хоть музыку выключил, — сказал Платон.

— Ага, — ответил я, — и тем самым выдать, что в комнате кто-то есть! Вот сука!

И хотя меня просто бесило только что пережитое, я был полностью согласен со словами Юрика. На пути у ОМОНа лучше не вставать. Но откуда я мог знать, что это они. В последнее время проверки документов у нас в общаге как-то резко участились, а последняя была совсем недавно. Каждый раз подносишь им под нос паспорт с местной пропиской и просто умоляешь их не наступать на ковёр. С ума сойти! Плюнув вслед уходящему ОМОНовцу, я вернулся в 215-ую и закрыл за собой дверь, которая сегодня только каким-то чудом осталась жива.

Незаметно приближался Новый Год. К концу декабря мы уже успели сдать несколько экзаменов и зачётов, а к некоторым ещё готовились. Лично на моей совести остались курсовой по Бронникову и зачёт по Гарме. По поводу последнего я почему-то даже не чесался и на крайний случай решил сдавать его после Нового Года. Но насчёт Бронникова эта теория была не верна. Я решил расшибиться в лепёшку, но доделать, всё-таки, своё правильное корыто.

А корыто, между прочим, получалось всё симпатишнее. И, вообще, думаю, любой судовладелец с радостью купил бы мой проект хотя бы для собственного увеселения. Приятно, наверное, всё-таки, хоть изредка покататься по бушующему морю на этом шедевре и заодно проверить свои силы на аттракционе «А, ну-ка, не утони»!

Крайний срок сдачи курсового был намечен на 5 января всё из-за того же вонючего Кронштадта. И, по самым наихудшим подсчётам, моё корыто к этому дню вроде бы как успевало.

Придя к такому выводу, я решил сделать себе небольшую передышку и освободил чертёжный стол, который тут же был занят налетевшим как коршун на падаль Рудиком. Я поспешил убрать свои вещи со стола, боясь, как бы Дима в экстазе чего-нибудь не помял, и ушёл в гости к Чеченеву.

Побыв там некоторое время, я решил вернуться к себе, как вдруг в коридоре мгновенно погас свет и, учитывая вечернее время, всё вокруг погрузилось в полный мрак. Идя на ощупь, я старался по всей возможности не наступать на местных жителей, которые сразу же, как погас свет, выбежали из своих комнатёнок и побежали по направлению к стенду.

Данный стенд представлял собой эдакую дыру в стене между нашей 215-ой и 213-ой, и в этой самой дыре были всякие там выключатели и другие штучки из области электроники, короче фигня какая-то. Как мне потом объяснили, половина нашего крыла «сидела» на этом стенде. И если вдруг у кого-нибудь в комнате наступала темнота, и вылуплялись глазки в результате неожиданного отключения электричества, то несчастная жертва базедовых глаз направляла свои стопы к этой дыре и щёлкала там определённым выключателем до потери сознания и пульса. И если жертва не слишком взволнована, и у неё пока ещё не наблюдаются признаки тихого помешательства, то есть некоторая вероятность того, что после нескольких попыток (где-то на шестом десятке) щёлканья выключателя, электричество в комнате жертвы вдруг да появится. Очень хорошо, если выключатель не останется у жертвы в руках, тогда она спокойно может пробыть несколько счастливых минут в обществе света, чтобы потом с весёлым оскалом снова выйти в коридор, потому что свет, как правило, гаснет снова буквально через считанные минуты.

Конечно, слава Богу, так бывает не всегда. Бывает, что свет может гореть без перерыва и по нескольку часов. А вот мы даже, в отличие от «школьников», помним счастливые деньки, когда о таких проблемах никто и не подозревал. Это было в 1994 году. Тогда за весь год у нас в 215-ой свет вырубался только три раза, а в некоторых комнатах даже и этого не было. Но всё изменилось с приездом наших потомков. По какому-то идиотскому стечению обстоятельств 213-ая, 215-ая, 217-ая и 219-ая находились на одном блокиаторе. Стоит ли говорить, как «повезло» в этом нашей комнате. Если бы даже две из перечисленных выше комнат решили одновременно вскипятить себе воду в чайнике, то чёртов блокиратор блокировал всё, что можно, а отсюда и вылупленные глазки и, вообще, нервное истощение.

Всё это было, конечно, весело, но сейчас ситуация представлялась несколько иной. Свет вырубился не только во всех комнатах сразу, но ещё и в самом коридоре. Такое для всех было в диковинку.

Я подбежал к толпе любопытных, стоящих около щита, и мы вместе начали тупо на него смотреть при свете чьего-то фонарика, как вдруг откуда-то донеслись возмущённые визги:

— А как же я чертить-то теперь буду???

Визги показались мне до боли знакомым, а поскольку они к тому же доносился ещё и из нашей комнаты, то уже через секунду я был там. Несчастный Рудик со свечой в руке сидел за столом и мрачно смотрел в окружающую темноту.

— Вот и почертил! — сказал он как-то отрешенно, глядя на меня.

— Ну, не надо так убиваться, Дима, — ответил я, будучи не уверенным в том, что этот глагол подходит для нашего Рудика. — Скоро всё починят и черти хоть до утра.

— Не починят! — отрезал Рудик и решил вскипятить себе чай.

Минут пять он смотрел на опущенный в чайник кипятильник, когда из коридора послышалась какая-то возня и крики:

— Надо немедленно вызвать Феликса!

— Слыхал? — заинтригованный услышанным, спросил я Рудика. — Наверное, они там спиритизмом занимаются — вызывают дух Дзержинского!

Рудик как зачарованный смотрел на чайник.

— Он живёт на четвёртом этаже! — продолжал вопить кто-то в коридоре.

— Страсти-то какие! — пробормотал я.

Через несколько минут крики возобновились, и я услышал рёв Юрика:

— Феликс сказал, что сейчас придёт и всё сделает!

— Мать моя! — ужаснулся я. — Слышь, Дим, говорят сейчас сам Феликс придёт! Сроду не видел, только на картинках, пошли посмотрим! Дим, ну, ты чё?

— Кажется, у нас кипятильник сломался, — мрачно изрёк тот, даже не поворачиваясь в мою сторону, — что-то не греется совсем.

— Так ведь света нет! — удивился я.

Рудик как-то странно вздрогнул, подозрительно посмотрел на меня, после чего медленно перелетел до своей кровати, лёг и замер, неодушевлённо глядя в потолок.

— Ну, не надо так особо расстраиваться, — попытался утешить его я, как вдруг неожиданно отовсюду полез белый свет, да так резко, что пришлось невольно закрыть глаза.

Рудика как будто подменили.

— Ура!!! Свет дали! — заорал он и уже через мгновенье сидел за чертёжным столом и старательно выводил какую-то кривую.

Счастье длилось минут десять. Послышался характерный щелчок, и мы опять погрузились в темноту. Первым делом Рудик гордо подошёл к розетке и выдернул из неё вилку кипятильника. Чайник, слава Богу, за десять минут успел подогреться, свечка была у нас под рукой, поэтому, осветив своё скромное жилище, мы решили, что сейчас лучше всего просто попить чай.

— Кто пойдёт звать Феликса? — донеслись до нас знакомые колебания воздуха.

— Тьфу, чёрт, — выругался я, — ведь я так на него и не посмотрел!

— На кого? — спросил Рудик.

— На Дзержинского!

Рудик решил этот вопрос не уточнять, а опять грустно посмотрел в потолок.

Свет снова дали минут через двадцать. Я выбежал в коридор, чтобы увидеть, наконец, таинственного Феликса, но, к сожалению, вокруг болтались только знакомые рожи.

— Не увидел, — горестно заметил я, вернувшись обратно.

Тут распахнулась дверь и обнажила перед нами Владичку.

— Слушай, Дима, — спросил он, — а молоко можно кипятильником вскипятить?

— Можно, — прострационно ответил тот, не вдаваясь в пояснения.

Я следил за происходящим, пытаясь собраться с мыслями, как вдруг в очередной раз у всех лопнули глаза, и пришлось на ощупь снова искать свечку.

На этот раз двери в коридоре захлопали сильнее, а голос: «Кто пойдёт звать Феликса сейчас?» звучал более надрывно.

— Да не расстраивайся ты, — сказал я Рудику, который, видимо, уже положил на свой чертёж, — лучше собирай свои вещички и дуй в 334-ую, у них свет вроде бы есть.

Рудик думал недолго, после чего схватил чертёжные принадлежности, и мы пошли с ним наверх.

В коридоре уже вовсю шёл базар по поводу того, что Феликс, оказывается, только что всех послал. Здесь мы также услышали, что свет выключили не только на нашем этаже, но, вообще, во всём крыле, то есть треть общаги была обесточена. Отсюда напрашивался вывод, что какая-то гнида, живущая, разумеется, в нашем крыле, включает у себя что-то мощное типа генератора атомного завода, в результате чего не выдерживает главный щиток, и всё летит к чертям собачьим.

Оставив толпу, мы поднялись в 334-ую.

Не в меру разговорчивый сегодня Коммунист пояснил, что Феликс — это вовсе не дух, а просто местный электрик. Огорчившись, что всё оказалось таким обыденным, я повернулся к уже разложившемуся на столе Рудику (под словом «разложившемуся» понимать «устроившемуся для черчения», а не похабщину из области некрофилии), и вместе с Чеченевым мы начали давать ему нужные советы.

Я периодически выходил в коридор, проверяя, есть ли свет. Видимо, Феликса уже порядком достали, потому что уговорить его смогли только где-то через час. Таким образом, через час мы могли покинуть гостеприимную 334-ую, но остались в ней ради приличия ещё на некоторое время. Чеченеву, который тоже ради приличия старался подавить всё больше и больше надвигающуюся зевоту, оставалось лишь мило улыбаться. Наконец, терпение у всех лопнуло, Дима собрал свои вещички, и мы весёлым галопом поскакали в родную 215-ую.

В родной 215-ой стоял угнетённого вида Владик и держал в руках что-то отвратительно-белое и шибко удивлялся. С большим трудом я узнал в этой штуке наш кипятильник. Весь покрытый какими-то омерзительными белыми комочками, он вызывал тошноту и неприятные позывы в животе. Надо было что-то делать!

— Владик, а что это за беленькие комочки? — вежливо, не дёргаясь, поинтересовался Рудик.

Однако, Владик вместо ответа перешёл в наступление:

— Это что же получается? — возмущался он. — Ты же мне сам сказал, что им можно вскипятить молоко! Ну, я, значит, сую кипятильник в банку, молоко вскипает, а на кипятильнике чертовня какая-то! Ничего не понимаю!

После длительного молчания Рудик, наконец-то, обрел дар речи.

— Это… это — наш кипятильник? Да я… да я же тебе в шутку сказал, просто так? Да кто же кипятильником молоко подогревает, им ведь только воду…

Дальше я уже не слушал, потому что не мог сдержать смех. Чтобы, не дай Бог, не скомпрометировать себя перед Владиком, я выбежал в коридор и только там дал волю своим чувствам.

Таким, держащимся за живот, меня и повстречала Галя.

— Шусик! — обратилась она ко мне. — А я как раз к тебе шла. Дело есть!

И, подождав, пока я не успокоюсь, Галя огорошила меня следующей фразой:

— Андрюшечка, давай встречать Новый Год вместе!