Автово

ЧАСТЬ 25. Последние дни

За окном падал пушистый белый снег, и морозный январский вечер поблескивал искрящимся инеем, утопая в жёлтом свете одиноко светившей не небе луны.

Я, облокотившись на подоконник, смотрел в окно и наслаждался этим удивительным зрелищем. В комнате было тихо — Владик и Рудик, листая тетради, готовились к ГОС экзамену по «войне». То же происходило и в других комнатах. Экзамен обещал быть очень тяжёлым, поэтому все наши готовились к нему с особой тщательностью.

Тихо скрипнула наша дверь, и, осторожно ступая по чистому ковру, который мы недавно почистили снегом, ко мне подошла Галя.

— Андрюшечка, выйдем в коридор, дело есть.

Я вышел за ней следом, чтобы не мешать учить Владику и Рудику, которые были готовы отдать всё, лишь бы услышать, о чём это мы там шепчемся, и обратился в слух.

— Давай, ты мне ковёр поможешь на улицу вынести, — сказала Галя, когда мы остались наедине.

— Вот вам и вся романтика, — подумал я про себя.

— А то я его уже давно не чистила, — продолжала предприимчивая девочка, — давай, а?!

— Да давай, конечно, — согласился я, — всё равно мне делать нечего.

Удивившись, что меня так быстро удалось уломать, Галя ринулась в свою комнату, крикнув мне при этом, чтобы я одевался.

Я прошёл к себе и стал напяливать пальто.

— Куда это ты на ночь глядя? — поинтересовался Владик, радуясь, что есть повод, чтобы оторваться от этих нудных конспектов.

— Да вот с Галей поприкалываться решили, пойдём на улицу прохожих пугать.

— Чего? — не понял Рудик.

— Чего, чего… ковёр выбивать идем. Только вы в окно не смотрите, а то Галя шибко стесняется — это она мне сама сказала.

— Да упаси Боже! — хмыкнул Владичка, и по его тону можно было понять, что, по крайней мере, один свидетель и наблюдатель наших с Галей последующих действий нам обеспечен.

Взвалив на плечо ковёр, я поплёлся к выходу общаги за гордо идущей впереди Галей с веником в руках. Найдя более-менее чистое место во дворе нашей общаги, я положил на снег ковёр, и мы принялись заваливать его снежным покровом. Бросая ненароком взгляды на наше окно, я каждый раз натыкался на очертания Владиковской башки, которая тотчас же поспешно исчезала с моего поля зрения. Иногда там появлялась и одиноко качающаяся фигура Рудика, который даже и не думал прятаться от моего взора, пока его силой не оттаскивал от окна Владичка.

Стряхнув первую порцию снега, мы решили передохнуть. Я закурил сигарету и увидел, как Галя как-то странно на меня смотрит.

— Может быть, ты тоже хочешь? — спросил я её. — Возьми, у меня лёгкие сигареты, — и я помахал перед ней пачкой «Camel (light)».

— Хочу! — без обиняков сказала Галя.

Тут уж настала моя очередь удивляться, что Галя даже не ломалась. Но та, увидев такую мою реакцию, сразу же поспешила добавить:

— Только ты не думай, что я курю много, так — иногда одну сигаретку выкурю в неделю и всё.

— Ну-ну, — сказал я, поднося к ней зажигалку.

— Слушай, я, наверное, за дерево встану, — сказала Галя после первой затяжки, — а то вдруг меня кто-нибудь из окна увидит.

— Конечно, конечно, — поспешил добавить я, всматриваясь в окна общаги.

Тут неожиданно отворилась форточка 213-ой, и кто-то голосом Платона завопил на весь двор:

— Э-э-э-й! А что это вы там за деревом делаете?

— Пшёл вон! — рявкнул я и посмотрел на Галю. Та, чудом избежавшая инфаркта, слилась с деревом воедино и стояла теперь ни жива, ни мертва.

— Платон всё видел, — пролепетала она.

— Да брось ты, — возразил я, — чего он в такой темноте разглядит?

— Окурки-то светятся.

— Ну, и что, подумает, что мой.

— Ничего он не подумает!

— Да что ты, Платона не знаешь? Просто поприкалываться решил. И чего ты так вся напряглась? Расслабься! Я, вообще, удивляюсь теперь, как это ты с перепугу всю сигарету себе в рот не запихнула, лишь бы никто не увидел.

— Только ты никому не говори, ладно, — ответила Галя, не обращая внимания на мои последние слова. — Никому!

— Хорошо, хорошо, никому ни слова, — сказал я, и мы вновь принялись за работу, как вдруг сзади из темноты в нас полетели снежные комья.

— Это ещё что такое? — возмутился я, поворачиваясь на 180 градусов. Из темноты послышались чьи-то до боли знакомые смешки, и вдруг несколько тёмных фигур повыпрыгивали из-за деревьев и с дикими улюлюканьями ринулись в нашу сторону, не переставая при этом осыпать нас снежками.

В первый момент мы с Галей просто приросли к земле от неожиданности, зато во второй мы распознали в одной из пробегавших мимо туш нашего родного Лёшу, который, ехидно скалясь, принялся обстреливать снежками почему-то не нас (к нашему великому счастью), а другую тушу, которая с каждым шагом всё больше и больше становилась похожей на Пахома. В ответ Пахом стал кидаться в Лёшу, но почему-то ни разу в него не попал. С криками «Неудачник!» Лёша весело заржал и, залупив в Пахома для верности ещё пару снежков, с гиканьем помчался к другим тушам, которыми оказались Султан и Владик.

Все стали гоняться друг за другом, в результате чего мы с Галей оказались как бы ни при чём, хотя вся эта каша заварилась из-за нас. Ведь нечего даже и сомневаться, что, поклявшись не смотреть на нас в окно, Владик сообщил эту новость всем, кому мог, и группа особо засидевшихся над конспектами решила немного расслабиться и помешать нашей с Галей идиллии.

Кстати, с момента появления первого снежка, Галя преобразилась в мгновенье ока. Теперь она, как ни в чём не бывало, повернувшись ко всем задницей, с особой тщательностью надраивала веником свой ковёр и лишь мысленно посылала слова благодарности Аллаху за то, что успела докурить сигарету в самый последний момент. Если бы наши заявились хотя бы на несколько секунд раньше, не знаю, что стало бы тогда с нашей девочкой…

Дочистив ковёр, я снова взвалил его себе на плечо, и мы пошли обратно. За нами, не спеша и гогоча во все глотки, тащились наши придурки, все обсыпанные снегом.

— Да, видимо, «войну» учить — дело, действительно, не из лёгких, — подумал я. — Вот ведь какая разрядка потребовалась этим, чтобы опять прийти в норму!

Я обернулся на идущую позади толпу и встретился с растянутой улыбкой Лёши.

— И чего он всё время улыбается, вроде бы по стройке не ходил в каске, — снова подумал я, стряхнул с себя снег и вошёл в общагу…

Для меня наступила немного скучная пора. Наши продолжали упорно готовиться к своему последнему питерскому экзамену, поэтому поводов для веселья стало заметно меньше. Но судьба, которая никогда не скупилась на различные сюрпризы для меня, и на этот раз решила подбросить мне небольшое развлечение.

Владик ушёл учить «войну» к кому-то в комнату, так что в 215-ой над лекциями сопел один Рудик. Решив по доброте своей сердечной не мешать ему, я вышел в коридор и, достав сигарету, уселся на карачки.

В коридоре было пусто, и ни один звук не нарушал его тишины. Вот почему, услышав подозрительные звуки со стороны 206-ой комнаты, где в это время жили Анечка и её черножопый друг, я повернул голову налево, так, из чистого любопытства и увидел потрясающую картинку.

Из 206-ой выползло в коридор какое-то существо, издали напоминающее пацана лет двадцати пяти, одетого в футболку и трико далеко не первой свежести. И, вообще, создавалось впечатление, что эту одежонку он нашёл в каком-нибудь мусорном контейнере. Больше на нём ничего не было — пацан был босиком, и это было более чем странно, если учесть, что за окном стоял морозный январь.

Рожа, руки и голые ступни этого субъекта были в чём-то вымазаны, что вновь натолкнуло меня на мысль о мусорном бачке. Впрочем тогда мне пришла ещё одна мысль, а именно — не имел ли я сейчас счастье лицезреть жертву какого-нибудь землетрясения. А что, по описанию всё очень даже подходило.

Тут я поднял голову и встретился взглядом с этим мусорным выходцем. Хотя, если быть точнее, взгляда-то у него никакого не было. Какие-то совершенно бесцветные, ничего не выражающие и обкуренные глаза смотрели на меня, как на что-то неодушевлённое, после чего качающейся походкой, наводящей меня на мысль, что с мозжечком у него явно не всё в порядке, жертва землетрясения направилась ко мне.

Мои ноздри подозрительно зашевелились, когда ЭТО подошло ко мне вплотную. Я мгновенно пожалел, что при мне сейчас нет противогаза, но делать было нечего.

Дымя сигаретой и пытаясь хоть как-то отвести от себя жизнерадостный душок, исходящий от этого ископаемого, я в ожидании уставился на него.

— Где мусор? — услышал вдруг я.

— Вот так вот просто, — подумал я про себя, — вполне логичный вопрос. А почему бы, действительно, этому мальчику не спросить где мусор? Наверное, дом ищет, бедняжка! Только вот интересно, что это он делал в 206-ой? Странные какие-то гости у Анечки.

Но, желая всё же поскорей избавиться от весёленького душка, я поспешно указал рукой на мусорный бачок около двери Сони со словами:

— Вона!

Ископаемого передёрнуло, и он моментально повернулся в указанную мною сторону. Бачок стоял во всей своей красе, но, очевидно, не произвел должного впечатления на моего собеседника.

— Да нет! — он отмахнулся рукой и, снова глядя на меня, переспросил:

— Где мусор?

— Ну, ещё, вон, там есть, — я указал направо в сторону чёрной лестницы.

— Да нет! — жертва землетрясения начала заметно волноваться, что мне сразу не понравилось. В глазах его явно засквозил взгляд наркота, руки, да и всё тело потрясала мелкая дрожь. Я смутно понимал, что, всё-таки, не ответил на его вопрос, хотя куда уж яснее.

— Да чего «нет»! — меня уже начинало раздражать его столь долгое соседство со мной. — Я тебе отвечаю — мусор, вон, там, на лестнице.

Ох, лучше бы я не говорил этих слов. Ископаемого прямо-таки залихорадило, глаза налились кровью и, явно ничего не соображая, он почти влетел в нашу комнату — самое близкое от него, что было открыто — что я и глазом не успел моргнуть.

Моей первой реакцией было то, что мне до смерти захотелось посмотреть на выражение лица нашего сверхчувствительного Рудика, перед которым предстала эдакая образина с помешанным взглядом. Я мгновенно поднялся и, не бросая сигарету, зашёл прямо вслед за ним в комнату.

Стараясь сохранять равновесие, Рудик, не моргая, смотрел на наркота и пытался справиться с нахлынувшими на него новыми эмоциями.

— Где мусор? — почти взревел ископаемый.

Я уже было подумал, что теперь до скончания века буду слышать этот вопрос, как вдруг очень умненький Рудик, мгновенно оценив ситуацию, ответил то, что я должен был сказать ещё минут десять назад:

— Никаких мусоров тут нет!

— Вот идиот! — это я уже про себя подумал. — Чёртов жаргон! И как это я сразу не догадался, что этой жертве землетрясения от меня было надо. Вот Рудик молодец, сразу смекнул, что к чему. Да только по одному виду этой жертвы сразу обо всём можно было догадаться.

— Слушай, парень, — начал я, — это — наша комната, никаких мусоров тут, действительно, нет. Так что давай, пошли отсюда…

— Где выход? — взревел ископаемый, не воспринимая мои слова, наверняка, вообще.

— Вот, — я указал пальцем на дверь.

— Где второй выход? — последовал очередной рёв, и жертва ринулась по направлению к окну.

— Ещё не хватало, чтобы он сейчас в окно вышел, — подумал я, — хотя в этом есть несравненные плюсы.

— У нас только один выход, — сказал я вслух, — пошли, я покажу тебе, как отсюда выйти.

Я сделал шаг по направлению к двери, но наркот быстрым движением перегородил мне дорогу.

— Никуда не ходи, — его красные глаза беспрерывно блуждали, — там мусор!

Рудик оставался неподвижным и в ужасе смотрел на мою дымящую сигарету. Проследив за его взглядом, я понял, что должен быть сейчас по ту сторону двери сказал как можно отчетливее:

— Пацан, у нас в комнате не курят, так что давай-ка я выйду. Сейчас посмотрю, нет ли в коридоре мусоров, и если чё, то скажу.

— Тэ, смотри, чтоб без подлянки, — проревел ископаемый после того, как до него дошли мои слова, — если заложишь, убью!

— Ну, вообще, полный атас! — подумал я, выходя в коридор, выгоняя за собой клубы дыма. — Вот будет смешно, если по коридору сейчас, действительно, прогуливается какой-нибудь мент.

К моему великому счастью коридор по-прежнему оставался пустынным.

— Тут никого, — устало произнёс я, — давай выходи.

— Заложишь, убью, — послышалось вновь.

— Ага, — как-то безразлично ответил я.

Ископаемый к нескончаемой радости Рудика покинул 215-ую, я повел его за собой до чёрной лестницы, указал вниз и сказал:

— Там внизу запасной выход, он иногда бывает открыт.

Этой последней фразы жертва землетрясения уже не слышала, поскольку от одного упоминания о выходе ломанулась туда, чему я, впрочем, очень даже был рад, поскольку, скорее всего, в этот момент оная дверь была заперта.

Я быстренько вернулся в 215-ую, посмотрел на всё ещё не изменившего своё положение Рудика и сказал:

— Дима, ты, наверное, запрись на всякий случай и никому не открывай, если чего — я крикну. А я пока пойду к кому-нибудь в гости.

Быстрой иноходью Рудик подбежал к двери и чуть не защемил мне задницу — я еле-еле успел выйти. Стараясь не думать о том, что будет, если я сейчас опять повстречаю обманутого в своих надеждах вкусно-пахнущего друга, я постучался в 212-ую.

Галя открыла дверь и впустила меня в комнату.

— Советую хорошенько запереться, — небрежно проронил я, после чего рассказал о только что случившемся.

Галя ухмыльнулась, но всё же подошла к двери и щёлкнула затвором, после чего вернулась к своим чертежам.

— Когда идёшь к Бронникову? — спросил я.

— Да вот на днях уже.

Курсовой по Бронникову, который остался на носу только у Гали и Рудика, всё-таки, не был таким сложным, как ГОСы по «войне», поэтому я решил остаться у Гали на свой страх и риск, изредка говоря с ней о всякой чепухе.

Неожиданный стук в дверь заставил нас обоих передёрнуться. Галя испуганно вытаращила свои глазёнки и посмотрела на меня. Я лишь приложил палец к губам и отрицательно помотал головой. Так мы просидели несколько секунд, пока Галя вдруг не очнулась и не заговорила:

— Слушай, это же ко мне зайти должны были, кассету принести.

Я сделал выражение лица, которое означало «делай, что хочешь», и после недолгого раздумья Галя щёлкнула затвором и выглянула в коридор. Я наблюдал за ней, сидя на стуле. Лицо решительной девочки мгновенно преобразилось — как-то немножко побелело, помертвело. Она быстренько захлопнула дверь обратно, замок вернулся в своё исходное состояние, и я услышал:

— Фу ты, прикинь, это — он! Ходит сейчас по всему коридору и стучит в каждую дверь, даже не дожидаясь ответа.

— Да, обкурился мальчик малость, — заметил я.

Скрипы дверей в коридоре и почти молниеносное их закрывание говорило о том, что все поступали аналогично Гале. Непальцы были поразительно осведомлены о странном нашествии вонючей жертвы. Да и, вообще, не мешало бы выяснить, что делал этот странный тип в столь позднее время в комнате Анечки и её приятеля Нэма.

Всё выяснилось несколько позднее — слухи в общаге распространяются довольно-таки быстро. Оказалось, что эта жертва землетрясения, спасаясь от погони ментов или, пардон, мусоров, забралась на второй этаж общаги (с улицы по стене — тоже мне, спайдермэн нашёлся) и попал на балкон Анечки и Нэма. Те, видя такое дело, не долго думая, побежали, побросав все свои сексуальные аксессуарчики, на вахту и стали звонить в милицию. Наркот же в это время влез в окно, открыл изнутри дверь 206-ой, вышел в коридор и увидал меня, сидящего на карачках возле своей двери. Ну, а дальше всё уже известно. Вот почему он ломанулся к нашему окну в надежде обнаружить там балкон.

Не знаю, чем вся эта история закончилась, но, переждав у Гали несколько минут, после того, как стуки в коридоре затихли, я пожелал ей спокойной ночи и пошёл к себе укладываться спать…

Баба Женя стала сачковать. Любимая всеми старушка теперь появлялась в нашем коридоре всё реже и реже, а её ангельский голосок почти перестал нарушать тишину утреннего коридора. Теперь старушка появлялась не чаще двух раз в неделю, в результате чего наш родной сральник превратился в настоящий рассадник всевозможной гадости и мерзости. Понятие «борьба с антисанитарией» вызывала безудержный смех и всеобщее веселье.

Конечно, во всём можно было сослаться на возраст нашей весёлой старушки, но, всё-таки, жить в таких условиях, мягко скажем, было не в кайф.

Сачкования Бабы Жени, всё-таки, дошли до комендантши, и та, не долго думая, отстранила старушку от работы, и с некоторых пор в нашем коридоре и очке вместо ехидно улыбающейся рожи появилась какая-то новая тётка, выполняющая свою работу ежедневно и добросовестно, но, как покажет время, только на первых порах, чтобы пустить пыль в глаза, и прежде всего, конечно, комендантше. Потом, когда мы уже уедем отсюда, по рассказам «школьников», эта тётка будет сачковать ничуть не хуже Баба Жени.

Но пока комендантша была довольна новыми кадрами и велела разобрать кладовку любимой старушки, что находилась около 204-ой комнаты Сони.

Помню как сейчас — иду это я откуда-то с прогулки и ощущаю в нашем коридоре омерзительный разложившийся запашок. Случай с тушёнкой пришлось отбросить, поскольку два раза такой кошмар повториться просто не мог, да и Владичке сейчас было не до того — учил «войну». Около двери Сони толпились комендантша, новая уборщица и какая-то ещё одна бабка-уборщица с другого крыла. Все трое, открыв кладовку Бабы Жени, стояли с зажатыми носами и брезгливо смотрели внутрь. Запашок шёл именно оттуда. Я, конечно, не рискнул подойти поближе, но через некоторое время всё же выяснил, что там, на множестве полок перед обалдевшей комендантшей и двумя тётками предстала потрясающая коллекция полупрогнивших тряпок, объедков и куча пустых пивных бутылок, количеству которых позавидовал бы любой пункт приема стеклотары.

Но и это оказалось не всё. Когда через некоторое время бедняжку Женю, вообще, выселили из общаги, то в её комнате обнаружили самые настоящие… лыжи!..

Да, всё-таки, Баба Женя была большой прикольщицей, и, расставшись с ней, общага потеряла много… По крайней мере, для меня Баба Женя останется навсегда неотъемлемой частью того прекрасного времени, которого я никогда не забуду…

Это свершилось!!! То, чего наши так долго ждали, то, к чему так долго готовились. Наши сдали «войну»!!!

Не мне, конечно, судить о том облегчении, которые они испытали, но, судя по их ополоумевшим лицам и, казалось, навеки растянутым губёнкам, можно было с уверенностью сказать, что позади у них осталось что-то страшное и неповторимое.

К слову сказать, я, действительно, был очень рад за наших, и не только потому, что сдали все только на «хор» и «отл» (что считалось на местной военной кафедре практически невозможным и уникальным), но и потому, что теперь освободились от тяжёлых оков весельчаки и прикольщики типа Лёши и Наиля. И я с предвкушением ожидал того момента, когда усядусь до поздней ночи с шумной гоп-компанией за игрой в карты или нарды.

По такому случаю наши позапирались у себя в комнатах и от всей души мгновенно нализались до чёртиков, чтобы снять напряжение последних дней.

Весёлая девочка Булгакова уже привычным образом сдавала свою очередную заочную сессию и явно никак не ожидала того, что случилось в один прекрасный день.

Привезя с собой из Астрахани на первых парах 500 тысяч рэ (в те времена довольно приличная сумма, особенно, для студента), Катя отправилась в город погулять, так скажем, по зимнему Питеру, а заодно купить себе там всякие чулочки-носочки. Вечером того же дня она пригласила меня к себе попить чай и как бы между делом заявила, что у неё осталось целых три (3) тысячи. Вот так, ни больше, ни меньше. И как оказалось, я ещё должен был порадоваться за неё, за то, что она каким-то чудом успела заплатить за общагу. А завтра она пойдёт в ближайший хлебный киоск, купит на последние три тонны какую-нибудь булку и сожрёт её с аппетитом! Ну, а после уже можно будет взяться за учёбу основательно, так как никакие «лишние» деньги её больше не тяготят.

Зная Булгакову, мне, конечно, не стоило бы даже и удивляться, но в этом случае она явно побила все свои предыдущие рекорды.

Хотя через несколько дней Катю ожидало удивление куда больше того, что испытал сейчас я.

А именно: случилось нечто, что для нашей группы имело чуть ли не историческое значение.

Если конкретнее, то умная девочка Лариса решилась на отчаянный шаг (то ли устав от одиночества, то ли ей глас в ночи какой причудился). Короче, в один прекрасный день заявилась наша Лариса в 212-ую с букетом цветов и вручила их переставшей на время жевать свою последнюю булку Булгаковой со словами типа «Катя, давай помиримся», «Так больше нельзя» и «Бог всё простит».

Несколько секунд Булгакова переваривала информацию, затем, вспомнив о булке, стала лихорадочно её дожевывать, взяла у Ларисы цветы и, поняв, что выкидывать её отсюда уже поздно, пригласила Ларису присесть.

Простая и без комплексов умная девочка решила, что всё самое сложное позади и, развалившись на стуле, стала выбалтывать последние светские новости с таким видом, как будто ничего такого особенного тут несколько минут назад не произошло.

Булгакова так явно не думала, поэтому, оставив на минуту Ларису в обществе Гали, побежала к нам в 215-ую, где застала нас троих за игрой в карты.

— А я только что с Ларисой помирилась, — произнесла она таким тоном, будто сама в это не верила.

Мы сидели огорошенные. Первым проснулся Владик.

— Катя! Как я рад! Поздравляю! Неужели? — завопил он, радостно подёргивая ручонками.

— Ну! Я сама обалдела! Слушай, можно тебя на минуточку? — это она уже обратилась ко мне.

Мы вышли в коридор, и я услышал:

— Это самое! Мне теперь как-то перед Ларисой неудобно, она ко мне, всё-таки, с цветами пришла. Так вот, я решила бутылку шампанского купить, а ты сам знаешь, как у меня с деньгами. Не одолжишь на время? Мне родители на следующей неделе ещё прислать должны, тогда и отдам.

Я занял ей денег, а Рудик к нашему величайшему удивлению согласился сбегать за шампанским.

Короче, через пятнадцать минут в 212-ой сидели Катя, Лариса, Галя, Владик, Рудик и я и отмечали примирение наших девчонок.

Вот так за столь короткое время произошло сразу два великих примирения — моё с Владиком и Кати с Ларисой. Что и говорить, Питер на прощание преподносил нам сюрприз за сюрпризом.

Итак, у всех всё уже было сдано, все были свободными и могли хоть сейчас ехать домой в Астрахань. Но все как один решили остаться в Петербурге как можно дольше. Почти все.

Не знаю, как это произошло, но наша Галя, сдав курсовой Бронникову, купила себе билет на одно из ближайших чисел, аргументируя это тем, что очень соскучилась по родным. Напрасно мы пытались отговорить её от этого опрометчивого шага — Галя была непреклонна.

— Ты пойми, — убеждал её я, — родителей ты всё равно рано или поздно увидишь, а вот Питер вряд ли. Такая возможность нам дана только раз, поэтому этот дар надо использовать на всю катушку.

Галя была как скала…

В день её отъезда Катя, Султан, Пахом, я, Владик и Рудик пошли её провожать. Мы вошли за её вещами в 212-ую — Галя прощалась со своей комнатой, её взгляд скользил по синим стенам, а в глазах сквозила грусть.

Мы вышли из общаги и отправились к метро. И уже готовясь завернуть за угол, я не выдержал и обратился к ней:

— Галя, ну, что же ты! Постой! Оглянись! Посмотри, ведь это — наша общага, посмотри на неё последний раз, ведь это же твой дом!

Возможно, как раз именно этого Галя и боялась, но всё же она остановилась и обернулась назад, но лицо её даже не дрогнуло. Наша девочка всегда была натурой сильной, и сейчас она концентрировала все силы, чтобы сохранить свою репутацию человека сильного и жёсткого.

— Ну, всё, пошли, — сказала она через некоторое время, и лишь еле слышный вздох выдал её чувства…

— Ну, вот и всё, — произнесла Галя, когда поезд, отходящий с Московского вокзала, уже был готов отправиться в путь, а проводницы выгоняли из вагонов всех провожающих. — Пора и прощаться. Ничего, скоро увидимся в Астрахани на лекциях. Пока…

Поезд уже тронулся, а мы все продолжали стоять на перроне и, глядя на убегающие в даль вагоны, думали с тоской, что через несколько дней эта участь ожидает и нас…

— Вы прикиньте, какая-то свинья отфутболила мою пепельницу почти к Ларискиной двери, — заявил я, входя в 215-ую.

Рудик задумчиво и печально смотрел в окно на зимний пейзаж, облокотившись на подоконник.

— Чего это с ним? — спросил я развалившегося на своей кровати Владика. — Опять что ли пьяные под окном сношаются?

— Какие там пьяные! — захрюкал Владичка. — Просто Дима сейчас погрелся около твоего камина!

— Ну, и что? — не понял я.

— А вот чего! — вдруг, не выдержав, повернулся Рудик и продемонстрировал мне средних размеров дыру на одной из штанин своих брюк. Дыра была окружена эдаким специфичным ореолом, который недвусмысленно давал понять о её происхождении.

— Прожёг? — ужаснулся я.

— Ага! — Владик не дал Рудику вставить и слово. — Стоит и ничего не чувствует, а штанина тем временем дымит и дымит, а ему хоть бы хрен!

— Как это? — снова не понял я.

— Ну, решил я погреться, — начал объяснять Рудик, — замёрз очень. Подошёл почти вплотную к твоему камину — он у тебя такой тёплый. Стою, в окно, значит, гляжу, а тут запах какой-то появился. Я так нюхаю, нюхаю, нюхаю и ничего не пойму — горелым воняет. Смотрю вниз — ба-а-а, моя штанина горит! Я отошёл быстренько, но дыра уже была.

Я слушал его как заворожённый.

— И что, ты ничего не почувствовал? — вырвалось у меня изо рта.

— Ну, как же? А запашок?!

— Дима, — мои глаза горели неподдельным восхищением, — тебе в цирке надо выступать йогой за большие деньги, будешь ходить по раскалённым углям и проходить сквозь огонь.

— Во-во, — подхватил Владик, — а мы будем твоими менеджерами! А про каких это пьяных ты в самом начале говорил? — сказал он уже мне.

— Как? Ну, я же тебе рассказывал, — ответил за меня Рудик, — это летом ещё было.

— Не помню!

— Склеротик несчастный! Ну, как же?! Стою я, однажды, около открытого окна, — начал смачно вспоминать Дима, — а прямо подо мной на травке лежат двое забулдыг. Ну, мне тогда делать нечего было, ну, я и смотрю. Гляжу, один встаёт, смотрит на часы и, толкая второго, говорит:

— К-коля! П-п-п-по-по-ра собаку выгуливать.

А Коля, вообще, уже не дышит и собакой совсем не интересуется. Тот, который немного потрезвее, хрясь его по роже — Коля спит, хрясь ещё раз — аналогично. Ну, тут первый решил сделать передышку и плюхнулся рядом с Колей прямо на травку. Прошло некоторое время. Первый опять встаёт, снова на часы и мямлит:

— Коля! П-п-пора выгуливать собаку!

Коля чего-то пробурчал в ответ и снова отрубился. Тогда первый садится ему прямо на пузо и начинает на нём подпрыгивать и, вообще, выделывать что-то похабное. Коля замычал, но встать не встал.

И вот, напомнив там опять что-то про собаку, первый хватает его за… вот сюда, — Рудик немного засмущался и показал себе на промежность, — … ну, короче, за ширинку и как пошёл за неё мотать мужика, — Рудик стал делать энергичные волнообразные движения рукой вверх-вниз, — туда-сюда, туда-сюда. Тут уж даже сам Коля проснулся, вернее глазки приоткрыл, рыгнул чего-то, но встать опять не встал. А первый так умаялся, видно, что рухнул рядом совсем обессиленный. Я хотел посмотреть, что там дальше будет, но тут кто-то меня позвал, я отошёл от окна, а когда вернулся, мужиков уже не было. Уж не знаю, какую ещё изощрённую пытку придумал первый, но, видно, собачку в тот день от передержания не разорвало.

— Ну, вот и всё, — вздохнул под конец Рудик и глянул вниз, — ой, жалко, конечно, штаны, но что поделаешь!

Чтобы Диме не было так грустно, мы уселись пить чай.

— Прикиньте, — начал через несколько минут я, — а ведь Галя сейчас уже дома. А через несколько недель и мы там будем. Не могу поверить! Как же мы будем жить без нашей общаги, без Сони, без Анечки?!.. А помните, как я с ней познакомился?

— Это в туалете что ли? — спросил Владик.

— Ага, когда она на меня все свои зенки вылупила, Пржевальская наша! А помнишь, Владик, как на следующий день она забежала к нам в комнату, думая, что мы уже закадычные друзья?

— Это ещё зачем? — поинтересовался Рудик.

— А, тебя тогда не было. Сидим мы, значит, с Владиком у себя на кроватях, книжки читаем, вдруг стук в дверь, вбегает Анечка и, как будто мы уже с ней целый век знакомы, обращается ко мне так запросто:

— Ой, привет! Ты представляешь, готовлю себе сейчас обед на плитке (она тогда ещё в 219-ой жила), вышла на минутку, а дверь возьми и захлопнись. Представляешь?! А у меня ключа нет! Ужас! Я теперь не знаю, что мне делать, там ведь плитка включённая, того и гляди, пожар начнётся!

Сказала и смотрит на меня так, будто я ей чего-то должен сделать. А тогда в 217-ой никто не жил, поэтому наша комната была самая ближайшая к ней.

Ну, я, конечно, сижу и на камикадзе походить не собираюсь. Тогда она, видя такое дело, заявляет мне:

— А можно мой друг сейчас через ваше окно проберётся к моему, у меня там форточка открыта. А?

Мне, конечно, жаль было открывать окно, но я подумал:

— А, ну, её, вдруг и вправду пожар начнётся.

И со словами «Давай!» пошёл освобождать подоконник. Анечка дёрнула в коридор и привела какого-то тощего и малюсенького непальца (наверное, специально выбирала), а за ним завалила толпа ещё из 3–4 непальцев. Тут начался галдёж, все подхватили тощего и, без всякого, видимо, на то его согласия, стали выпихивать его в окно. Тощий, конечно, поначалу сопротивлялся, но, поняв всю безнадёгу, полез по карнизу, судорожно цепляясь за выступы в стенах.

— Ну, и чем всё кончилось? — спросил, увлеченный моим рассказом, Рудик.

— Да ничем! То есть ничем интересным — никто не сорвался. Тощий дополз до окна, влез в форточку и открыл счастливой до невозможности Анечке дверь. Вот и всё!

— Да! — подвёл итог Владичка. — Без Анечки будет очень скучно, особенно Рябушко.

— Вот и попили чаёк, — заключил я. — Дима, не забудь, что завтра мы идем в Эрмитаж. Надо закончить наше, так хорошо начатое, путешествие.

— Да-да, я помню, — отозвался Рудик.

Мы отодвинули чашки, встали и начали убирать со стола…

На следующий день выдалась ужасно холодная погода, но, не смотря на это, мы с Рудиком шагали по Дворцовой площади.

Я считал просто своим долгом закончить так хорошо начатую программу по освоению одного из крупнейших музеев мира. Я бы не простил себе, если бы уехал из Питера, не осмотрев Эрмитаж полностью. И сегодняшний день должен был стать последним рывком.

Так оно и получилось. Уже к обеду я и Дима были людьми, которые осмотрели Эрмитаж полностью! И я этим гордился.

Но, осмотрев великую сокровищницу, на меня нахлынуло какое-то необъяснимое чувство. Я не знаю, как это объяснить, но с окончанием осмотра Эрмитажа заканчивалось что-то ещё. Как будто я прощался с чем-то прекрасным, неведанным, с самим очарованием… Это было начало конца. Большой Город начал прощаться со мной…

Незадолго до этого мы ездили в билетные кассы, чтобы купить себе билеты домой. Я всё откладывал этот шаг, пока, наконец, дальше откладывать уже не было возможности. Конечно, я мог взять билеты и на апрель, но я понимал, что без своих друзей покинуть Питер мне будет почти невыносимо. И вот, договорившись со всеми, мы взяли билеты на одно число в один вагон.

Помимо Гали с нами не ехали только Катя, Владик и Рябушко. Катя задерживалась здесь из-за своей сессии, а Владик напоследок решил съездить на неделю в Москву к своим родственникам. То же было и с Рябушко, но только тот уезжал куда-то на Украину.

Души же всех остальных были заполнены только одним числом — днём отъезда, 13-го февраля.

Не знаю, чтобы я отдал, чтобы отдалить этот миг расставания… но зимние дни так коротки…

И я не мог их удержать.