Автово

ЧАСТЬ 7. Эпоха рыжего

— Что у тебя с лицом? — спросил я Васильева, когда тот зашёл в 215-ую. — Глядя на тебя можно подумать одно из двух: либо ты съел что-то не то, либо забыл, как тебя зовут. В чём дело, Васильев?

— Да ничё!.. Ну, как?

— Чего как? С рожей у тебя что, спрашиваю!

— Я говорю: ну, как меня подстригли?

— А! А я-то всё думаю, что-то у тебя не то. Ну, и кто же тебя так…

— Лариса! Здорово, правда!

— М-м-м… Ну, да, неплохо, скажем так, неплохо, — промычал я, радуясь, что не успел докончить фразу.

— Теперь стричься буду всегда бесплатно, — радовался Васильев, — ха-ха!

— Ну, допустим, некоторые у нас тоже бесплатно стригутся у мастеров 1-го класса, да и получше будет, — не удержавшись, сострил я, — а так…

— Ладно, хер с тобой, пойду к другим хвастаться.

Не прошло и минуты, как дверь снова отворилась, и к нам вошла как-то странно улыбающаяся Лариса.

— Ну, как я Серёжу подстригла?

— Сойдёт! И давно ты у нас этим занимаешься?

— Вообще-то, я папу своего всегда стригла, так что — давно.

— Надо же какие таланты у нас в группе пропадают! Да тебе на конкурс надо.

Видимо, почувствовав в моих словах скрытый сарказм, Лариса быстро переменила тему, спросила: «А где сейчас Серёжа?» и мгновенно испарилась.

— Всё-таки, не стоит портить с ней отношения, — подумал я, — она мне ещё пригодиться для одного очень важного дела. А пока… о чём же я думал до прихода Васильева? Ах да — о душе.

Я решил посетить душ. Прямо здесь, в общаге. Шаг был отчаянный, что и говорить, но еженедельные поездки к тётке сильно били по моему карману.

Стараясь побороть брезгливость, я думал о наших, о других обитателей общаги — ведь моются же и до сих пор ещё живы.

Но, так или иначе, а первый шаг сделать было очень трудно. Поэтому, решив завтра с утра, когда все наши уйдут на «войну», пойти в душ, я ещё сегодня начал готовить себя морально.

С этого семестра в нашем расписании появилась «война». В прошлом её не было, так как чересчур много было начитано в Астрахани. На «войну» я не ходил по личным соображениям и желанию, так что в моём распоряжении каждую неделю был дополнительный свободный день.

После первого дня посещения питерской «войны» Владик с Рудиком показали мне синющие куртки и сказали, что это теперь их форма. Те же куртки были и у остальных. И поэтому раз в неделю несчастные дети одевали эти синющие пиджаки и, образуя послушное стадо инкубаторских пингвинов, печально уходили вдаль…

Моё настроение всегда улучшалось при воспоминании об этом цирковом зрелище, но сейчас оно безнадёжно было испорчено мыслями о предстоящем душе…

Душ мне понравился! Честное слово! Особенно напор воды. Живя в Астрахани на последнем этаже, я и не помышлял, что вода может идти так сильно. Я испытал большую радость оттого, что эта проблема так быстро сама собой решилась, и подумал, что мыться теперь буду только здесь…

Тем временем приближались наши с Пашей «дни рождения». Назначено оно было на ближайшую субботу, а именно 10-го сентября, которая совпадала с днём рождения (настоящим) нашей Гали. Сначала я и ей предлагал устроить праздник вместе с нами, но предприимчивая девочка, видимо, решив, что и так всё равно погуляет на халяву, деньги решила сэкономить.

Итак, времени оставалось всё меньше, а мне так много нужно было успеть.

Я решил полностью измениться. Ну, не совсем, а хотя бы частично. Для этого я слетал на местную толкучку, которая находилась в нашем же — южном — районе, и купил там себе новую рубашку и классные подтяжки. Затем посетил свою парикмахершу и, во-первых: отдал, наконец-то, ей арбуз (к слову сказать, я носился с ним к ней уже три раза и никак не мог застать её дома), а во-вторых: Светочка меня также классно подстригла. 8-го сентября я решился и зашёл в «Гостиный Двор» в отдел фирмы «Литл Вудз» и купил цивильные английские брюки чёрного цвета, которые я давно приглядел себе, но никак не решался их купить из-за высокой цены. Но покупка совершилась, и я радовался как ребёнок своим обновкам.

В свободное время между поисками нового стиля я метался с авоськами по гастрономам и базарам, затариваясь продуктами. Свинья Паша даже за ухом не чесал своим копытом.

Поскольку водкой я был обеспечен (спасибо мамочке), покупал я только вино. Осень 1994 года ещё радовала своими ценами, и мне удалось приобрести пять бутылок вина разных сортов по 3–4 тонны.

Впрочем, на этом можно было и остановиться. Но мне этого показалось мало. Изменить себя сейчас мне казалось настолько важным, что я уже нисколько не сомневался в необходимости того, что я собирался сделать. А сделать я собирался нечто ужасное — я решил ПОКРАСИТЬ волосы, и из брюнета стать блондином!

Разумеется, никакого опыта в подобных делах у меня не было. Вот почему мне так необходим был помощник. После недолгих раздумий я выбрал Ларису. Посвящая её в свои планы, я ежесекундно ждал, что она бросится на пол, задыхаясь от смеха или убежит с дикими воплями от такого сумасшедшего как я. Короче, ждал проявления хоть каких-нибудь эмоций. Но Лариса всегда была девочкой рассудительной, поэтому, немного подумав, она косо посмотрела на меня, сказала, что это неплохая мысль, мол, давай, Андрюха, дерзай, и пообещала проконсультироваться у парикмахера. Сделав это, она сообщила мне, что просто так ничего у тебя, Андрюшенька, не выйдет. Волос у тебя тёмный, а хочешь быть светлым — будь добр, предварительно осветлись.

Это обстоятельство чуть не убило в зародыше мою сногсшибательную идею, поскольку после всех затрат у меня оставалось не так уж и много денег, а на это чёртово осветление требовалось ещё 25–30 тонн. Но рассудительная девочка меня успокоила:

— Ты не гонись за этими импортными средствами. Я вот здесь в Автово видела советское средство «Blondex» для осветления. Результат тот же, а стоит 3 тонны. Правда, он на гидроперите…

Я жутко обрадовался такому стечению обстоятельств, что даже не поинтересовался, почему же такая большая разница в цене, а ведь надо было! Но, видно, мне на роду было написано, что испытаю я в жизни массу ощущений, и никогда не смогу пожаловаться на скудность и однообразие моего существования.

С энтузиазмом Лариса вызвалась сама купить это средство, а пока я смотрел на уже купленную мной краску и старался представить себя с новым цветом волос.

— А что, — говорил я сам себе, — средство импортное, всё будет выглядеть натурально, со стороны даже не будет заметно, что я крашенный.

Не знаю, но тогда мне вдруг всё показалось таким простым, что я думал только о том, как удивятся все наши. А уж они удивятся!

И вот настал решающий момент — вечер 9-го сентября. Поскольку перевоплощаться я намеревался в нашей 215-ой, то мою тайну узнали и Владик с Рудиком.

Сначала они долго молчали, и я даже стал подумывать, что зря я так с ними резко, надо было их сначала как-то подготовить что ли. Потом они вдруг резко очнулись.

— Ба-а-а! — сказал Дима. — И ты не боишься?

— Не-а, — соврал я.

— И ты чё, будешь белый, — прорезался Владик, — совсем белый-белый?

— Ну, не совсем. Цвет называется светло-руссо-пепельный. Как у Чеченева, только пепельный.

Владика прямо-таки распирало от избытка чувств, и он судорожно хватал ртом воздух.

— И ты, правда, не боишься? — спросил теперь Владичка.

— Да не боюсь! Только у меня к вам и Ларисе большая просьба — никому ничего не говорите, это будет сюрприз. А особенно Булгаковой! Владик, ты меня хорошо слышал — никому!

Даже постороннему наблюдателю было видно, что единственным желанием Владика сейчас было побежать и всем разболтать эту последнюю новость. Но он пытался перебороть себя и сдерживался из последних сил.

За Рудика я не беспокоился. Тот сейчас кроме своего «Ба-а-а!», вообще, произнести ничего не мог.

— Ну, всё, Лариса, начинаем, — торжественно произнёс я.

— Андрюха, — сказала та, — подумай последний раз, — ещё не поздно передумать.

— Нет! Всё! Я решился! Владик, закрой дверь и никого не пускай под любым предлогом. Если будут меня спрашивать, скажи, что я уехал к тётке.

Между Диминой кроватью и шкафом мы поставили стул, загородились на всякий случай занавеской и приступили к делу.

Только сейчас я понимаю, что всё это было чистой воды авантюрой. Ведь в тот вечер 9-го сентября я и не представлял себе, что со мной будет через несколько часов.

Надо сказать, Лариса постаралась. Размазав вонючую липкую смесь по моим волосам, она тщательно их расчесала, стараясь, чтобы смесь распределилась равномерно.

— Ну, и какой я буду после этого осветления? — спросил я её.

— Абсолютно белый, как потолок.

— Да это же круто, — вставил Владичка, — может быть, тебе так понравиться, что ты и краситься дальше не захочешь.

— Ну, вот, всё готово, — приглаживая последние волосишки, сказала Лариса. А потом посмотрела на меня и восхищённо добавила:

— А, всё-таки, ты очень смелый! Я бы так не смогла.

— Ага! Смелый, смелый, — ответил я, стараясь унять дрожь в голосе, ибо мне с каждой минутой становилось всё страшнее и страшнее. Теперь я уже начал сомневаться в результатах окраски. Однако, вместе со страхом во мне пробуждалось и другое чувство — любопытство. Что будет дальше — для меня было ужасно интересно. Эти два чувства — страх и любопытство — боролись друг с другом, и последнее, недолго думая, победило. Теперь оставалось подождать минут 40–50, и уже можно будет любоваться облысевшим Портновым. В том, что это случиться, Владик и Рудик верили с какой-то поразительно-садистской уверенностью.

Лариса помыла руки и предложила сыграть в карты. Во время игры все смотрели только на мою несчастную голову, но никак не в карты.

— Желтеешь, — сказала осторожно Лариса.

— Почему желтею, — с беспокойством подумал я, — почему не белею?

— Краснеешь, — спокойно произнёс Рудик.

— А это ещё зачем? — беспокойство нарастало во мне всё сильнее.

— Действительно, вся рожа красная, — брякнул Владик, — ты чего такой красный?

Я дотронулся до своих щёк и почувствовал, как они жутко горят.

— Сколько там ещё осталось? — спросил я, — гидроперит ужасно щиплет.

— Ещё минут 15, - ответила Лариса.

Так прошло ещё 20 минут.

— Ну, чё? — мой взгляд был устремлён в пустоту, а уши ловили каждое слово бесценных для меня в эту минуту Ларисы, Владика и Рудика.

— Что-то ты не совсем белый, — как-то подозрительно мрачно промямлила Лариса. — Скоре какой-то рыжеватый. Ну, ничего. Сейчас смоем пену, может быть, после неё ты побелеешь.

Поскольку сейчас я бы скорее умер, чем вышел бы в коридор, то добрый Владик принёс мне из туалета тазик с тёплой водой. Я встал со стула, положил туда тазик, а сам встал перед ним на колени.

— Как будто молится, — печально произнёс Рудик.

— Давай ныряй, — подтолкнула меня Лариса и окунула меня прямо в воду. И тут случилось именно то, чего я больше всего боялся — в дверь постучали.

— Не пускай, — зловеще прошипел я вслед Владику, который поскакал открывать.

— К вам можно? Чего вы так долго? — послышались из-за занавески голоса Гали и Кати.

— Нельзя, — резко отрубил Владичка.

— Почему?

— Ну, нельзя и всё. Потом объясним.

— А чего вы там делаете?

— Не скажу.

— Ладно, тогда позови Портнова.

— Хи! — только и смог подумать я

— А его нет, он к тётке уехал.

И вдруг за занавеской раздалась жуткая возня, и кто-то завизжал.

— Я же сказал — нельзя! — заорал Владик.

— Ну, ладно тебе, — проворковала Катя, — мы же только посмотреть хотели.

И тут я неосторожно повернулся, задел таз, и по комнате разнёсся звук бултыхаемой воды.

— Хи-хи! — послышался Галин смех. — Они там ноги моют! Хи-хи!

— Ну, раз ноги, — важно протянула Булгакова, — тогда мы пошли. Пока!

— Всё, ушли, — облегчённо вздохнул Владик, закрывая дверь.

— Я так боялся, что они сейчас сюда вбегут, — начал я, — что мне просто дурно стало.

— Ладно, ты смыл? — спросила Лариса.

— Да, всё уже, — сказал я и начал подниматься.

Ошеломляющий взрыв хохота потряс стены 215-ой.

Ещё ничего не понимая, но чувствуя, что что-то не так, я с космической скоростью накинул на башку полотенце и вопросительно посмотрел на изгибающуюся до пола Владикину кровать. Изгибалась она главным образам потому, что на ней, занимаясь чёрти чем, бесновались Владик и Рудик. Говоря «чёрти чем», я вовсе не подразумеваю нечто похабное (не время было ещё, да и не место), хотя это как посмотреть. Постороннему наблюдателю хватательные движения рук и раздвигательные движения ног, вызванные приступом смеха, могли показаться как демонстрация самых извращённых поз из самых извращённых журналов.

— Ой, я не могу! — хватаясь от смеха за живот, визжал Рудик.

— Ой, иди на себя посмотри, ой, мамочка!

Предчувствуя надвигающуюся катастрофу, я медленно пошёл по направлению к зеркалу. Полотенце всё ещё было на мне. Остановившись напротив висящего на стене зеркала, я очень медленно стал стягивать полотенце. Когда показался огненно-красный чуб, я почувствовал лёгкое помутнение в голове. В конце концов полотенце упало мне на плечи, а в зеркало на меня смотрела совершенно чужая рожа с совершенно непонятной растительностью на голове.

— Значит, «белый как потолок», — в шоке промычал я.

— Просто у тебя волос слишком тёмный, — оправдывалась Лариса, — а может, это просто советское средство подвело.

— Сама ведь, стерва, советовала, — в сердцах подумал я и продолжал вглядываться в зеркало. Очень трудно было описать цвет моих нынешних волос. Единственное с чем я тогда мог его ассоциировать, так это с выменем престарелой коровы, которую не доили три недели.

Потом я вдруг внезапно вспомнил, что мокрые волосы всегда темнее сухих и бросился за феном. Через 5 минут уже сухие волосы чуть-чуть посветлели и были просто насыщенно рыжими. Зачесав все волосы прямо на лоб, я повернулся к публике, которая с замиранием сердца смотрела на это захватывающее шоу, и выпалил:

— А, между прочим, я сейчас похож на солиста группы «Парк Горького».

— А, вообще, неплохо, — подумав, сказала Лариса.

— Здорово, здорово, — подхватил Владик. — Давай, мы тебя в коридор выведем — у всех сразу коллективный паралич случится.

— Да ладно тебе, — прорычала Лариса. И уже обращаясь ко мне, добавила:

— Сейчас волос уже у тебя не чёрный, покрасим краской, и он у тебя станет таким как на картинке.

— Хотелось бы… — уже не на что не надеясь, произнёс я.

Где-то через полчаса началось 2-ое отделение праздничного шоу. Владик и Рудик заняли свои места и, шушукаясь, смотрели, как Лариса снова поливает меня мерзкой суспензией, на этот раз импортной и не такой вонючей. Это сейчас я знаю, что между первым осветлением и вторичным окрашиванием нужно выдержать, как минимум, две недели, а тогда никто из нас даже не помышлял об этом.

— Сейчас будешь хорошим блондинчиком и успокоишься, — прошептала Лариса мне на ухо.

Опять пришлось ждать 40 минут. За это время Владик сменил воду в тазу, мы опять сыграли в карты, и опять все смотрели за химической реакцией, проходившей у меня на голове.

— Что-то не замечаю никаких изменений, — как бы между прочим, вставил Рудик.

— Ладно, Андрюха, давай смывать, — Лариса подвела меня к тазику, и я снова в него окунулся…

Ну, что ж, результат, несомненно, был. Теперь я уже не был таким огненно-рыжим. Но и цвет волос на этикетке краски прекрасно контрастировал с моим теперешним цветом. О совпадении цветов не было и речи.

— Ну, что ж, — торжественно резюмировал Рудик, — вы сделали всё, что могли. Теперь вы полностью исчерпали свои возможности…

— Хватит, а! — прервал его я.

— А мне нравится, — сказала Лариса.

— Да-да, сейчас намного лучше, — высказался Владик.

Я смотрел в зеркало и пытался справиться с бушевавшими во мне чувствами.

В принципе, а особенно после того, как я посушился и причесался, мой новый облик мне даже нравился. Было в нём что-то новое, необычное, хотя цвет волос был явно ненатуральным. Однако, меня тревожило то, как к этому отнесутся другие. Хотя я очень редко прислушиваюсь к общественному мнению, данный вопрос был несколько щекотливым. И поэтому всё, что я сейчас мог — это правильно себя повести, потому что от этого зависела реакция остальных. Я обещал удивить всех — пожалуйста, но только завтра. И непременно в тот момент, когда в уже готовую комнату завалят гости. А пока мне надлежало хорониться от общества.

Лариса ушла, клятвенно обещавшая молчать. Владик и Рудик тоже поклялись, что не проронят ни слова.

Прошло часа два, как я приобрел свой новый облик, как вдруг в дверь резко постучали. Занавеска была закрыта, но я на всякий случай спрятался за шкаф и слился воедино с Рудиковским стулом.

За дверью был поклонник Анечки — Рябушко.

— Владик! — заорал он на весь коридор, — говорят, у вас палас теперь есть, давай показывай.

— Да ты чё, все уже видели, а ты ещё нет? — удивлению Владика не было предела.

— Нет, нет, показывай.

— Не могу.

— Почему?

— Мы сюрприз готовим.

— А! Ну, покажи хоть чуть-чуть.

— Ладно, смотри.

То, что у меня было сердцем, вдруг ёкнуло и побежало вниз. Я накинул на голову полотенец, который на всякий случай ни на минуту не выпускал из рук и ждал, что вот-вот Рябушко меня сейчас увидит. Слава Богу, этого не случилось. Оказывается, Владик всего лишь отодвинул край занавески и показал микроскопический кусок паласа. Оскорблённый этим, Рябушко хлопнул дверью и зацокал по коридору, мечтая встретить предмет своих пржевальских фантазий.

— Владик, у меня чуть инфаркт не случился, — упрекнул я его, — нельзя так.

Но хитрый, зловредный Владюся на этом не успокоился. Вскоре в дверь снова постучали. На этот раз это был Костик. И тут случилось кошмарное — задумав очередную подлянку, очкастая ехидна пригласила его в комнату. Будь Владик сейчас со мной рядом, я бы показал ему, как танцуют «Польку-Бабочку» на его очках. Но сейчас положение было безвыходным. Никак нельзя было допустить, чтобы Костик увидел меня сейчас в таком виде. Действуя абсолютно наобум, передвигаясь, как пришибленная глиста вдоль шкафа, я заметил, что одна створка его чуть приоткрыта. Стараясь не шуметь, я без скрипа отворил её полностью, также тихо заполз в шкаф и прикрыл за собой дверь. Всё это произошло так быстро и так бесшумно, что мне с успехом можно было идти в разведчики. Потом я ещё не раз пытался повторить свой подвиг, но каждый раз дверь предательски скрипела, так что оставалось только удивляться тому странному стечению обстоятельств, которое позволило беспрепятственно мне проникнуть в шкаф.

— А где Андрюха? — спросил Костик.

— У тётки, — ответила ехидна.

В это же время, находясь в полусогнутом состоянии, я нащупал на дне шкафа чью-то сумку и, стараясь не думать, что в ней лежит нечто такое, что я могу раздавить, медленно уселся прямо на неё.

Добрый Владик не спешил и завёл с Костиком светскую беседу.

Прошло два века. Костик, наконец-то, встал и ушёл, а Владичка, смеясь, подбежал к шкафу и имел счастье лицезреть замученную уставшую рожу с полотенцем на башке.

— Утихомирь своё либидо, — мрачно сказал я, — ты, видно, совсем рехнулся. Какого хера ты его сюда впустил?

— А я ничего не успел ему сказать, он сразу попёрся в комнату.

— Как же…

Но, так или иначе, просидев в шкафу 20 минут (а мне показалось, что за это время на свет снова появились динозавры), я не мог допустить, чтобы подобная ситуация повторилась. Надо было что-то делать. Как ни странно, но спас меня тот голубой презервативчик, который громко назывался шапкой и который спас меня от холода в первую ночь в 214-ой. Всё-таки, не зря мамочка говорила мне, что он мне ещё пригодиться.

Я напялил эту кишку себе на голову, а сверху обмотался полотенцем, получив некую пародию на тюрбан.

— Так, от тётки я приехал несколько минут назад. Ясно?!

Рудик и Владик снова молча уставились на мою несчастную головушку уже который раз за день и согласно кивали головой в ответ.

Надо сказать, что это я сделал по ещё одной причине — вот уже долгое время я чувствовал, что мне необходимо посетить одно ароматизированное помещение.

Не обращая внимание на шарахающихся от меня в разные стороны непальцев, я с важным видом протопал в туалет. В рукомоечной, куда я направился потом, не было света. Мне это было абсолютно безразлично, но, к сожалению, это не являлось таковым для того, кто там уже был. Несчастная жертва рукомоечной увидела в проеме двери силуэт существа с огромной, нечеловеческих размеров головой и торчащими из неё паклей (надо было, всё-таки, покрасивше завернуть полотенце), издала кратковременный, но отчаянный крик и только чудом не упала на пол («чистота» пола не в меньшей степени способствовала этому). Странно, но крик показался мне знакомым. На него тут же прибежал Султан.

— Кать, ты чего орёшь?

— М-м-м… — промычала та, рукой показывая на меня.

— Да это же Портнов. Ха, чего это у тебя на башке?

— А это против перхоти, — начал сочинять я. — Я намазал голову специальным составом и надел шапку, чтобы тепло сохранить. Говорят, эффект больше. А поскольку я эту гадость на дух переносить не могу, то ещё завернулся полотенцем… Кать, а ты чего в нашем туалете делаешь?

— Я… да так просто, мимо шла, — ответила она и вдруг стала дико смеяться.

— Фу, я так сильно испугалась, — сквозь смех стала объяснять Катя Султану. — Ну, ты, Портнов, вообще…

Переживания сегодняшнего дня долго не давали нам троим уснуть. Мы лежали в тёмной комнате и болтали всякую чушь.

— Вот ха-ха будет, — прохрюкал Владичка, — Андрюха утром просыпается, а у него все волосы на подушке.

— И будет на своём дне рождения лысым, — подхватил Рудик. — Вот уж, действительно, все удивятся.

Сегодня это свершиться, — подумал я, как только открыл глаза утром 10-го сентября. — Надо вставать, ведь нужно готовить жрачку и комнату.

— Ой, кто это? — спросонья спросил, глядя на меня, Владик. — А, это ты. Никак не привыкну, что ты теперь рыжий. Ну, как, волос на подушке много?

— Ни одного!

Перед тем, как выйти в коридор, я предварительно надел шерстяное воплощение идиотизма на голову и завернулся полотенцем.

— Ничего не поделаешь, — сказал я сам себе, — придётся мне до вечера ходить в таком виде.

Скажу честно, наслаждения от этого испытал я мало. Не знаю, как я выдержал испепеляющие взгляды местных аборигенов на кухне. В это время я состоял только из спины. И ещё из затылка, так как именно этими местами я ощущал наиболее сильные, жгучие импульсы непальцев.

Даже крутая чувиха Баба Женя, которую, казалось, уже ничем не удивишь, забросив уборку, выскочила из туалета и торчала в коридоре до тех пор, пока я не скрылся в 215-ой.

— Ха, Портнов, — ты чего ещё от перхоти не избавился? — спросили меня Катя с Султаном, зайдя узнать, как идёт подготовка к празднику.

— Если бы ты знала, сколько у меня этой перхоти? — огрызнулся я. — Когда захочу, тогда и сниму.

— Всё, я больше так не могу, — закрыв дверь и сорвав с себя шапку, прошипел я, — это невыносимо целый день ходить с этим тюрбаном и каждому объяснять про перхоть.

— Сам так решил, — откуда-то из-за шкафа донёсся голос Рудика, — хочешь всех удивить — терпи…

Где-то часам к 5 вечера наши с Рудиком кровати были оттащены к татарам, из других комнат были приперты столы и стулья. Владик и Рудик помогли мне накрыть на стол, и оставалось только празднично одеться.

Тут опять кто-то постучался, я нацепил шапчонку и открыл дверь. За ней был сам Паша, который до этого гостил у родственников и только сейчас вспомнил, что у него, оказывается, «День рождения»!

— Ты, выродок утконоса, — накинулся я на него, — совсем охренел что ли. Я тут один целый день на кухне. Спасибо девчонки помогли. А ты тут как будто не при чём! Свинья!

Свинья начала дико оправдываться и извиняться, но я резко остановил его:

— После праздника всё один будешь убирать! Ясно!

— Ладно, — немного подумав, согласился он. Затем посмотрел наверх (наконец-то, а я всё думал, что же он ещё ничего не спрашивает) и добавил:

— А это что на тебе такое?

— А это, между прочим, последний писк моды. Теперь на западе все такие шапочки носят! Понял? Иди отсюда!

Как только он ушёл, я позвал Владика и попросил его сходить со мною в туалет — помочь мне.

— А что, уже сам не можешь? — как-то жалобно спросил он меня.

— Идиот! Мне нужно башку сполоснуть, волосы под шапкой совсем свалялись, а ты будешь на стрёме, и если чего — подашь знак, я полотенцем укроюсь.

— Ты что, совсем уже, — остановила меня на пути в туалет Галя, — через полчаса начинаем, а он ещё со своей перхотью ходит.

— Всё нормально, Галя, успею…

Времени было в обрез. Наспех посушив голову и кое-как причесавшись, я достал свои обновки и моментально в них облачился. Теперь весь мой вид был абсолютно новым, и только торчащие уши выдавали во мне прежнего Портнова.

До начала было ещё несколько минут, и поэтому когда в дверь раздался очередной стук, я, недолго думая, снова накинул на себя полотенце. Вошёл второй именинник.

— Сейчас будет первая реакция, — с какой-то мстительной радостью обратился я к своим соседям по комнате. Те уже давно оделись и были в предвкушении невероятного зрелища. Мы ещё с самого утра обсуждали, какое впечатление произведет моё перевоплощение на каждого в отдельности. И вот сейчас через несколько секунд должна быть выявлена реакция первой жертвы — Паши.

— Ты так и будешь перед всеми в этом полотенце, — обратился он ко мне.

— Нет, сейчас сниму. Смотри!

Я уже занёс было руку, но тут мне пришла в голову новая идея:

— А давай, ты его сам снимешь, только медленно.

Я подошёл к нему и отдался воле судьбы.

Паша никогда не отличался хладнокровием, и, скорее всего, слово «медленно» ему, вообще, не было знакомо. Сорвав одним рывком полотенце и обнажив мою голову, он чуть не захлебнулся от нахлынувших на него чувств. Бедняжка только шевелил губами, но мы не услышали ни слова. Наконец, справившись сам с собой, он сказал:

— Я так и знал, что ты перекрасился! Я так и знал!

— Интересно, откуда ты мог это знать? — резонно поинтересовался я.

— Я знал, я знал…

— Оставь его, — сказал Рудик, — сейчас от него ничего другого не добьешься. И, обращаясь уже к Паше, произнёс:

— Ты сам виноват. Тебя ведь просили: «Помедленнее»! Мы о тебе заботились, хотели постепенно подготовить, а ты сразу сорвал. Теперь за последствия мы не отвечаем.

— Я знал, я знал…

Подошло назначенное время, и мы с Пашей, которому удалось немного успокоиться, стояли около двери, встречая гостей. А вот и первый гость:

— А где тут плюшки? — послышался из-за двери коварный голос Чеченева, — где плюшки…

Юный пожиратель плюшек осекся и ошеломлённо обозревал мою рыжую шевелюру. Затем неожиданно для всех резко повернулся почему-то к Владику и почти заорал на него:

— Ну, и чего? Чего хотите-то?

Не видя абсолютно никакой логики в только что сказанных словах и, вообще, ничего не понимая, Владя ответил:

— А чего мы хотим?

— Я и спрашиваю: чего хотите-то?

— Да мы это… ничего такого…

— Вот и всё, — закончил Чеченев и с важным видом пошёл занимать лучшее место.

— Надо же, как интересно, — прошептал мне на ухо Рудик, — вот и Владик в коме.

— Иди, посади его куда-нибудь, — в ответ шепнул я, — а то сейчас толпа завалит и затопчет беднягу, как пить дать. А он сейчас после Чеченева в таком состоянии, что и не заметит ничего…

Описывать реакции всех остальных не имеет смысла, так как не хватило бы ни одной книги, чтобы всё это умесить. Некоторые даже не пытались скрывать радостного восторга (Лёша, Марат), некоторые, наоборот, тщательно скрывали свои чувства, усиленно делая вид, что ничего не произошло (Наиль), а некоторые даже забыли поздравить меня с днём рождения (Пахом). Присутствия Паши, вообще, никто не заметил. А в основном я считаю, что трюк удался, и всё произошло именно так, как я и ожидал. Это, действительно, было сюрпризом для всех. И это побудило меня к придумыванию новых прибамбасов, и, как покажет будущее, мои дорогие однокурсники ещё не раз разинут рты, обнаружив, что Портнов в очередной раз тронулся и серьёзно.

Как я и предполагал, Кате мои новые достижения не доставили никакой радости. Обругав меня как можно более цензурно, она всё же села рядом со мной, и мы весело провели время, пропуская каждый раз по рюмочке.

По этому поводу мне тоже есть, что сказать.

Как уже упоминалось раньше, мамочка, провожая меня в дорогу, подложила мне литр спирта. И хотя она тысячу раз объясняла мне, как его правильно разводить, я не стал рисковать и попросил помощи у Пахома. Тот, большой мастер в этом деле, с радостью вызвался мне помочь. «Товар» он вернул мне в неисчислимых бутылках из-под пива, в которых бултыхалась какая-то красноватая жидкость.

— А это ещё что? — спросил я.

— «Инвайт», — ответил Пахом и запел: «Просто добавь воды!»

— А для чего?

— Так вкуснее будет. Я знаю, что делаю. Вещь кайфовая получиться.

И вот сейчас, после первого тоста, я попробовал этот фирменный напиток. Сидящая рядом со мной настоящая именинница сегодняшнего дня — Галя, как-то странно крякнула. Все тоже сразу загоготали и набросились на закуску. В голове у меня моментально всё поплыло, и поднеси кто-нибудь сейчас к моему рту зажигалку, я бы изрыгнул потрясающий факел. Я тут же отключился и стал нести какую-то чушь Катерине, которая старалась принять важный вид и через каждое слово вставляла быстрое: «Да-да-да-да-да!», пока, наконец, чуть не свалившись со стула, начала весело смеяться.

Оглушительно орала музыка, и дальше, чем через два человека уже никого не было слышно.

Когда рюмки опустошились в 3 или 4 раз, и всем уже стало на всё наплевать, столы отодвинули, и началась массовка.

— Рыжий, наложи мне ещё тарелочку, — заглушая звуки музыки, проревел Лёша.

И хотя это слово впервые прозвучало за сегодняшний вечер, я почему-то ни на минуту не засомневался, что это обращаются ко мне.

— Спасибо, Рыжий, — уже во второй раз так обратился ко мне Лёша, когда почуял запах еды.

Даже находясь в состоянии полной расслабленности, я почувствовал какое-то сладостное предвкушение чего-то от этого нового слова.

В жизни у меня ещё ни разу не было никакой клички, а если кто-то и пытался придумать её для меня, то где-то уже через неделю вся эта затея заминалась, и я по прежнему оставался самим собой. Может быть, это покажется кому-нибудь смешным, но я всегда мечтал иметь свою собственную компанейскую кличку. И поэтому сейчас, почувствовав зарождение моего нового имени, которое к тому же мне почему-то понравилось, я ужасно обрадовался, и оставалось только уповать на судьбу, чтобы меня и дальше продолжали так называть.

Веселуха продолжалась. Я улучил момент и стал рассматривать подарки. Среди них особо выделялась каменная глыба в форме собаки. Сей монумент подарил мне Рябушко. Но не один.

Посмотрев на Ларису и следуя её примеру, Рябушко привез с собой в Питер своего родного младшего брата Владика. В их родстве нельзя было усомниться — тот же орлиный нос и тот же припаршивевший характер. Из приличия мы с Пашей пригласили братца на нашу гулянку. Как видно, Рябушки не мучались проблемой выбора подарка и подарили эту замечательную собаку. Тупо смотря на неё, я пытался найти ей хоть какое-то применение, как увидел пробегающего мимо Владика (нашего).

— Интересно, если я сейчас кину ею в него, она разобьется или нет, — текли мои «трезвые» мысли.

— Владик! — заорал я, и подождав, пока он доползет до меня, продолжил:

— И что мне, собственно, с ней делать? — речь была, разумеется, о каменной глыбе.

Расширив глаза по семь копеек, Владя тупо и очень долго осматривал собаку, пока, наконец, не выдавил:

— По-моему ей очень хорошо тараканов давить! А то их в последнее время что-то слишком много развелось.

— А после сегодняшнего вечера их будет ещё больше, — добавил я, видя, как Паша роняет содержимое своей тарелки прямо на пол, так и не донеся его до рта.

— Бву-е-е! — прорычал Владик и выскочил в коридор.

Видя, что праздник удался, главным образом благодаря фирменному напитку «Пахом и К» (спасибо «Инвайту»), я ринулся в ревущую толпу и стал танцевать.

Где-то около полуночи я решил прогуляться по коридору.

— О, ты перекрасился! — передо мной появилась сияющая Анечка. — А тебе идёт!

— Спасибо, — ответил я и решил зайти в 323-ю.

Там оказались Лариса и смертельно пьяная Галя, которая валялась на своей кровати и посылала всех подальше, если кто-нибудь неосторожно подходил к ней.

Попав в тихую комнату и увидев спящую Галю, я вдруг почувствовал, что сейчас тоже свалюсь.

— Лариса, — обратился я к ней, — можно я пока на твоей кровати полежу, отдохну немного?

— Да уж ложись! Тут совсем недавно Марат валялся. Перепил мальчик малость. Плохо ему!

— Спасибо!

Я брякнулся на кровать и почти сразу отрубился.

Не знаю, сколько я спал, только когда проснулся, в дверь 323-ей истошно стучали. Я оглянулся и обнаружил, что в комнате никого кроме нас с Галей нет. Учитывая, что Галя здесь, всё-таки, хозяйка, я решил, что именно ей дверь и открывать. Но ошибся. Гале было всё по херу. Полежав так ещё минут пять, я решил, что придётся, всё-таки, открыть. Настойчивость стучащих поражала своей наглостью. Еле поднявшись и ничего не соображая, я открыл дверь.

— Хи-хи-хи, — ввалилась в комнату весёлая Булгакова, за ней показался Султан.

— Ой, Портнов, ты чего тут валяешься? Ты же виновник торжества. Ты должен быть в 215-ой.

— А ты чего стучала? У тебя же ключ есть!

— А я, хи-хи, его где-то потеряла. Пошли!

— А Паша где? Он тоже виновник.

— Да ему плохо стало, его увели сразу.

— Ой, знаешь, я сейчас немного ещё полежу и тогда приду.

— Ну, ладно! — заверещала Катя, и внезапные посетители ушли.

Я снова лёг, посмотрел на Галю и подумал о колбасе. О колбасе Проскурина!

Где-то неделю назад Проскурину (настоящая фамилия Коммуниста) из Астрахани прислали вагон колбасы. Ну, вагон — не вагон, а весь холодильник 315-ой (его тоже купил Коммунист) был битком забит ею. Зная, что он большая и круглая жопа, я всё же пришёл к нему перед торжеством и попросил выделить на праздничный стол хотя бы одну палку. (Ну, в самом деле, зачем ему столько — она или протухнет или он наестся ею до отвала, и она будет торчать у него из задницы.) К моему величайшему удивлению, он согласился. И вот сегодня, когда все дарили мне подарки, Коммунист протянул мне эту колбасу и поздравил с днём рождения. Поскольку больше ничего в его руках не было, надо было полагать, что это и есть «подарок».

Так как ещё ни разу в жизни мне на день рождения не дарили колбасу, я не знал — хорошо это или плохо. Может быть, мне даже стоит гордиться тем, что у меня есть такой оригинальный подарок.

Мысли мои смешались, я вновь посмотрел на Галю, которая до сих пор даже не сменила позы, и снова заснул…

Проснувшись, я посмотрел на часы. Было около пяти утра. Состояние заметно улучшилось, но к своему удивлению я обнаружил, что в 323-ей не произошло никаких изменений. Галя по-прежнему лежала в том же положении, что я ненароком подумал: «А не случилось ли чего?» Но, услышав в тишине равномерное дыхание, успокоился. Ни Ларисы, ни Кати в комнате не было.

— Отлично, — подумал я, — праздник продолжается!

Неизвестно, почему мне взбрело в голову, что в пять утра всё осталось как прежде, но тогда я просто на 100 % был уверен, что это так. И выспавшись, с новыми силами я сделал роковой шаг, а именно — вышел из 323-ей и захлопнул за собой дверь. Насчёт того, что на Галю кто-то может напасть, беспокоиться было нечего, поскольку дверь 323-ей была снабжена самозакрывающимся замком. И вот, осознанно перекрыв себе дорогу назад, я стал спускаться на второй этаж.

Какие-то смутные подозрения начали находить на меня, когда я шёл по абсолютно тихому и пустому коридору. Я подошёл к 215-ой и разочаровано убедился, что она закрыта. Робкие попытки стучаться в дверь ни к чему не привели. Орать я не осмеливался, поскольку кроме наших боялся разбудить и другое население. Потом я вспомнил, что в нашей двери есть маленький секрет — внизу под замком была маленькая дырочка, заткнутая бумагой. Выковыряв затычку, я приложился глазом к образовавшемуся отверстию и обнаружил, что на единственной в комнате Владиковской кровати спала Лариса. Больше в комнате не было ни души, если, конечно, кто-нибудь не притаился за шкафом. Правда, что-то в комнате насторожило меня, но что — я ещё не разобрался.

— Лариса, Лариса, — не очень громко позвал я, — Лариса, это я — Андрюха.

Никаких результатов. Оставалось только одно — вернуться в 323-ю и доспать там до утра. И тут меня прошиб холодный пот.

— Галя, там же Галя! Чёрт! Да она сейчас мне ни за какие сокровища дверь не откроет, спой я ей хоть Майклом Джексоном, — подумал я, вспомнив, как я открывал дверь Султану и Кате.

Но попытка — не пытка. Я снова поднялся на третий этаж и постучался в 323-ю. Без результатов! И даже не пытаясь повторить попытку, я молча поплёлся по такому же пустынному и безлюдному коридору.

— Ну, и что мне теперь делать? — корил сам себя я. — Вот влип, а! Все спят, никто дверь не откроет, ключа от 215-ой у меня с собой нет, так как по глупости оставил его в домашней одежде! Да к тому же холодно, чёрт, а я ведь в одной рубашонке!

Вспомнилась первая ночь этого семестра, когда я дрожал от холода, примостившись на голой доске, и я подумал, что сейчас, вероятно, ситуация получше, но восторга она по-прежнему не вызывает.

Мне, наконец, надоело слоняться по общежитию как приблудная овца, я подошёл к окну нашего коридора, закрыл его, сел на подоконник, уставился только в одну известную мне точку и стал ждать, сам не зная чего…

И вот в самом конце километрового коридора в жутком холоде и одиночестве ранним утром на холодном и грязном окне сидел рыжий мальчик, у которого сегодня был «день рождения», забытый и покинутый всеми, ужасно продрогший и абсолютно трезвый, которому очень хотелось спать, но который, не смотря ни на что, не переставал радоваться жизни.

— И что со мной вечно происходят какие-то истории, — думал я, — хотя потом будет что вспомнить. Но, всё-таки, почему это всё выпадает на мою голову? Что я — рыжий что ли?

Но, вспомнив про недавние события, я улыбнулся:

— А ведь, и правда, рыжий!..

Так сидел я несколько тысячелетий. Когда мне стали приходить в голову мыслишки, что сейчас я свалюсь хладным трупом, неожиданно заскрипела чья-то дверь, и из 211-ой вышел Владичка.

Как-то странно шаркая ногами, он направился в туалет, абсолютно меня не замечая.

— Владик! — заорал я вне себя от радости.

— О, а ты что здесь делаешь? — спросонья пробубнил он.

— Я? Отдыхаю! А ты почему в женских тапочках, да ещё из 211-ой?

— Где? — он посмотрел на свои ноги и засмеялся.

— А, действительно! Мы с Димой в 211-ой легли, ведь кровати наши туда перетащили. Марат привел какую-то бабу — страшную такую — и долго возмущался, что мы тоже хотим спать у них. Я, конечно, сказал ему, что спать вместе с ними мы с Димой не будем — не до групповухи сейчас, но делать было нечего, и сейчас он с ней на своей кровати спит. А мне выйти надо было, я нашёл чьи-то тапочки и одел их. Наверное, это её.

— Что ты говоришь, а я думал Наиля.

— А ты чего тут сидишь?

— Говорю же тебе — отдыхаю, загораю. А если честно, то…

И я рассказал ему подробно обо всём, что со мной приключилось.

— Ну, как праздник прошёл-то? Когда все разошлись?

— Тут короче… Ой, подожди, я сейчас лопну… Я быстро…

И он ускакал мелкой рысью, шлёпая тапочками страшной незнакомки.

— Ну, вот, — сказал он, когда вернулся. — Тут такое было! Ты пропустил грандиозное зрелище! Во-первых: все напились до такой усрачки, что скакали по комнате как слоны. Разбили чью-то тарелку, уронили чайник с кипятком, сорвали, гады, занавески и чуть не опрокинули шкаф! Представляешь?!

— То-то я гляжу, что наша комната как-то не так выглядит. Теперь всё понятно.

— Ага, Султан говорит, что во всём виноват твой спирт.

— Пахому сказать «спасибо» надо. Классно развел! Ну, ладно, а дальше?

— Во-вторых: (и это самое главное) больше всего напились братья Рябушки. Те, вообще, чуть ли не по столу бегали. А потом пошли Коммунисту морду бить.

— В смысле?

— В прямом! Наш Рябушко рассказал братику, что Проскурин — редкая гнида, а тот и рад возможности помахать кулаками.

— Ну?!!!

— Гну! Пошли в 315-ую, Проскурин спал, так они его прямо в кровати и избили.

— Очень интересно! И что, никто им не помешал?

— Там был Чеченев, но он решил не вмешиваться. Да и что он мог сделать? Братишки сильно разбушевались, ещё бы и ему досталось. Теперь у Коммуниста вся рожа в синяках. Смотреть больно.

— Да, Коммуниста я, конечно, терпеть не могу, но такое не пожелал бы даже ему. И что теперь Рябушки?

— Ничего! Поиграли и спать пошли.

— Да-а! — только и ответил я. — Действительно, пропустил массовочку. Слушай, у тебя ключ есть? А то я уже окончательно продрог.

— Есть. Сейчас в 211-ую сбегаю.

Через несколько секунд Владик отпирал нашу родную 215-ую. Но тут нас ожидал облом. Коварная Лариса закрылась изнутри на щеколду, а замок даже не закрывала.

— Лариса! Лариса-а-а-а-а-а! — набравшись храбрости, заорал я. Обрадовавшись дополнительной возможности сделать гадость, Владик начал истошно барабанить в дверь.

На сей раз помогло. Минуту спустя послышался звук открываемой щеколды, и перед нами предстала заспанная и недовольная Лариса. Я наскоро объяснил ей ситуацию.

— Всё поняла, — зевая во весь рот, сказала она. — Ложись, я к себе пошла.

— Только учти, Галя тебя ни за какие коврижки не впустит!

— У меня ключ, — пробормотала она и скрылась на лестнице.

— Ну, ладно, — сказал Владик, — ты тут спи, я тоже пойду досыпать в 211-ую, а то уже восьмой час.

Ну, вот, наконец, я у себя. Переступая через опрокинутые стулья и валявшиеся занавески, я добрался до кровати и рухнул на неё прямо в одежде. А через мгновенье я уже крепко спал.

Проснулся я от какого-то странного ощущения, как будто в комнате был кто-то посторонний. Приподнявшись, я осмотрелся и остановился на двери. Оттуда выглядывала до боли знакомая рожа Бабы Жени.

— Кретин, — подумал я про себя, — конечно же, забыл запереть дверь. Хорошо, если ещё ничего не украли.

Торчащая из двери рожа внимательно оглядывала комнату и, наверное, как раз об этом и помышляла. Её взгляд блуждал по столу, объедкам, перевернутой мебели и, наконец, перешёл на меня. Увидав, что я валяюсь на неразобранной кровати в одежде и посмотрев на моё мятое лицо, она как-то странно заулыбалась, подмигнула мне одним глазом и лукаво произнесла:

— Неплохо погуляли, да?

Затем, всё также улыбаясь, она закрыла за собой дверь и пошла по коридору, громыхая своей шваброй.

Я посмотрел на часы — было около девяти утра. Скоро уже должны проснуться первые пташки, так что спать дальше не было смысла. Я встал и пошёл умываться. Через полчаса показались первые посетители — Галя и Чеченев.

— Ну, как, Галя, классно поспала? — спросил я.

— Ага, вот пришла за посудой.

— Да ладно тебе, садись, сейчас чай попьём, мы ведь с тобой вчера не пили.

— И я тоже попью, — заявил Чеченев, — мне вчера чаю почти не досталось.

За чаем я рассказал Гале о том, что случилось ночью, Чеченев вставлял необходимые комментарии, как вдруг в дверь постучали, и к нам вошла жертва Рябушкинских монстров. Всем пришла на ум пословица: «Вспомнишь говно — вот и оно», но никто не решился произнести её вслух. По крайней мере, сейчас.

— Миша, — поражённый увиденным зрелищем, начал я, — мне всё рассказали, но я даже и не думал, что…до такой степени.

На Коммуниста страшно было смотреть. Его лицо, полностью опухшее до неузнаваемости, было всё сплошь синим и представляло собой чудовищных размеров синяк. Я даже и не представлял, что человека можно так разукрасить. Неужели Рябушко способен на такое?

Я предложил Проскурину чаю и узнал от него, что наш Рябушко в последний момент испугался и почти ничего не делал, впрочем, виноват он от этого меньше не стал, а мутузил его только братец.

— А он-то с какой стати? — резонно удивились мы. — Ведь он тебя даже не знает! Только по рассказам Рябушко-старшего. И уж если кто тебя и бить должен, извини, Миш, конечно, то только сам Рябушко Андрей Батькович.

Внезапно в дверь снова постучали и показался старший из братцев (опять пословица сработала). Но, увидев в комнате Коммуниста, он сразу же отвалил.

— Ну, и что ты теперь делать будешь? — поинтересовалась Галя.

— Пойду в больницу, потом в милицию и напишу жалобу.

После завтрака я начал прибираться. Столы были растащены, кровати затащены, всё встало на свои места, посуду разобрали, и осталась только чья-то лишняя тарелка.

— Рыжий, ты мою тарелку не видел? — послышался радостный голос Лёши.

— На вот, возьми, — ответил я, и, подумав, добавил:

— Значит, Рыжий?

— Рыжий, а кто же ещё, я теперь по-другому и называть тебя не могу!

— Отлично! Рыжий так Рыжий!

— Ну, ладно, Рыжий, пока!

Во мне всё внутри ликовало от радости. Наконец-то, я сделал что-то, что заставило говорить обо мне. Я изменился, у меня теперь новый имидж, новое имя. Теперь всё изменится. Интересно, знал ли Лёша, что открыл в моей жизни новую страницу? Скорее всего, нет. Слово «Рыжий» мне конкретно нравилось, и я смутно понимал, что мне оно подходит, но сам ещё не знал почему. И всё тот же Лёша объяснил мне потом, что «…Рыжий ты не только из-за цвета твоих волос. Рыжий — это состояние твоей души…» И я понял, что это, действительно, так. Вся моя жизнь на протяжении многих лет (а особенно в последнее время) была такой…такой…ну, короче рыжей, и по-другому это объяснить нельзя.

Так что, может быть, это даже и хорошо, что задуманный мною цвет волос не получился, а получился этот рыжий. Кто знает, если бы не это обстоятельство, может быть, я до сих пор и не понял, кто я есть на самом деле.

Но теперь-то я знаю, и все знают. «Эпоха Рыжего» началась, и, надеюсь, никогда не кончиться.

Спасибо, Лёша!