Автово

ЧАСТЬ 26. Прощание с городом

— Привет, Света!

— О, Андрей, привет! Я тебя сразу и не узнала. Давненько ты ко мне не заходил — полгода!

— Да-да! Ты же знаешь, я решил волосы отращивать. А к тебе зашёл, чтобы ты мне немножко затылок подравняла, да в чёрный цвет перекрасила — у меня ещё полтюбика осталось с прошлого раза.

— А я гляжу — ты покрасился опять блондином…

— Я не блондин, я светло-коричневый, — перебил её я.

— Какой коричневый? Белый! Ну, да ладно, давай заходи, только не сегодня — сегодня я занята. Заходи-ка послезавтра…

Приближался наш прощальный вечер, когда мы решили собраться все вместе, чтобы отметить конец нашего пребывания в славном городе Петра. Кроме того в этот день (8-го февраля 1996 года — именно на этот день была назначена наша вечеринка) Гарма приглашал нас всех на «Ульянку», чтобы, так сказать, в дружеской обстановке попрощаться с преподами Корабелки.

А по сему я решил совершить своё самое последнее чудачество, то есть покраситься в чёрный цвет. Было это задумано по двум причинам — во-первых: у меня, всё-таки, осталось ещё полтюбика, не пропадать же товару даром, ну, а во-вторых: не ехать же мне домой, в самом деле, с этой рыжей шевелюрой.

С этими мыслями я отправился на Московский проспект, чтобы просто погулять и поразмышлять в одиночестве, как вдруг из толпы послышался чей-то возглас, и какой-то мужик направился в мою сторону.

— Молодой человек, можно вас на минуточку? — начал он.

Я остановился, с интересом ожидая продолжения.

— Добрый день, — продолжал мужик.

— Мама, это — «Гербалайф!» — с ужасом подумал я, но услышал следующее:

— Понимаете, я — парикмахер, завтра у меня экзамен, после которого я получу квалификацию мастера. Но мне нужна модель. Вы, — тут он ткнул в меня пальцем, — идеально подходите мне! Не согласитесь ли вы стать моей моделью, я вас за это потом пять раз бесплатно подстригу…

С разинутым ртом я стоял, слушая его, и пытался понять, что он мог найти в моей рыжей и сожжённой шевелюре, которая к тому же практически не поддавалась расчесыванию. А ведь он, будучи парикмахером, как он сам сказал, должен был это заметить с первого взгляда. Но не в этом была вся соль. Самое интересное (и я просто тащился от этого) было то, что ситуация повторялась, причём почти идентично. Я, правда, хотел возмутиться, почему это он мне обещал всего пять бесплатных стрижек, когда Света предлагала мне все десять, но вместо этого посмотрел на мужика и, сдерживая улыбку, произнёс, что, мол, обломись, мужик, парикмахер, и причём личный, у меня уже есть.

Мужик проводил меня грустным взглядом…

— Сейчас этих извращенцев стало так много, хоть пруд пруди, — резюмировал Владичка после того, как я рассказал эту историю ему с Рудиком. — Представился тебе парикмахером! Как же! А другой подойдёт и скажет: «Я — космонавт, полетели со мной в космос». И чего, полетишь?

— Владик, что ты несёшь? — удивился я.

— Оставь его, — вставил, пьющий чай маленькими глоточками, Рудик, — это он такой после того, как сегодня в туалете ему Анечка глазки строила.

— А-а! — понимающе кивнул я.

— А на мой взгляд, — Рудик набрал полную ложку сгущёнки и запихнул её в рот по локоть, — мужику просто стало тебя жаль. Думает, вот, бедняжка, какой лохматый идёт, наверное, не стригся уже…

— …полгода, — подсказал я.

— Ага, полгода, думает, уже не стригся. Наверное, денег нет! Дай, думает, подстригу бедняжку.

Сгущёнка упала в Димин желудок и издала характерный звук.

— Так, значит, язвить научились, — вскричал я. — И когда только успел? Нахватался ты здесь дурных привычек! А ведь раньше ничего подобного за тобой не замечалось! Приедешь домой — родная мать не узнает!

— На себя посмотри — твоя тебя точно не узнает. У сыночка на голове вместо волос гнездо какое-то!

— Ах ты…

— Не смей меня оскорблять! Не забывай, что я научил тебя слову «куннилингус»!

— А чего ж ты не согласился на его предложение? — решил прервать наш спор Владик, поправляя свои очки.

— На чье? Космонавта этого что ли?

— Какого космонавта?

— Извращенца!!! — изрыгнул я.

— А-а! Ага!

— А на хера? У меня уже есть парикмахер!!! И у меня ещё есть в запасе у Светы один раз бесплатно!!!

— Один раз чего? — ехидно поинтересовался Рудик, выскребывая сгущёнку со дна банки.

Я постарался сдержаться и, не обращая внимания на только что заданный вопрос, продолжил:

— Вот если бы мы здесь ещё на полгода остались, тогда я бы согласился — бесплатный парикмахер не помешает. А сейчас мне какой от него прок, когда мы уже, считай, на чемоданах сидим. А, вообще, здорово это я со Светочкой растянул…

— И долго растягивали? — послышалось что-то очкастое.

— Как раз на десять раз хватило, — мрачно продолжал я, убийственно смотря на Владичку, — и твой космонавт мне на фиг сдался. Сам с ним летай!

— Да ему просто стыдно признаться, что он по состоянию здоровья не проходит, — заметил Рудик Владику, указывая на меня, — таких в космос не берут.

— Да пошли вы все! — разорался я. — Сброд ехидн каких-то! И как это я жил с вами здесь в одной комнате целых два года? Как это я, вообще, умудрился выжить и не подохнуть в этом рассаднике змей! А ещё про куннилингус говорят! Ну, вас, злые вы!

Я чертыхнулся и вышел в коридор.

— А ведь это ещё вопрос, — выкидывая пустую банку в коробку, доверху набитую мусором, сказал Рудик, — кто с кем смог выжить: он с нами или мы с ним…

На следующий день, прихватив с собой бутылку шампанского, я отправился к Свете.

— Привет, — сказал я ей, протягивая шампанское, когда она открыла дверь, — это тебе мой прощальный презент.

Часа через два, расставаясь со Светой, я был уже чёрным и немного подстриженным.

— Ну, вот и всё, — сказал я ей, — ты отличный мастер своего дела! Наверное, мы больше уже не увидимся, так что спасибо тебе за всё, и успехов тебе! Прощай!

На улице тихо падал снег, а я шёл и думал, что вот оборвалась ещё одна нить, связывающая меня с городом моей мечты, а это значит, что грядущее неизбежно. Питер продолжал прощаться со мной. Чувство неописуемой тоски охватило меня целиком…

Приближалось 8-ое февраля — день нашей прощальной вечеринки. И чем ближе он был, тем больше я думал о том, что с такой головой я просто не могу присутствовать там. Дело в том, что, подстригшись чуть-чуть и покрасившись в чёрный цвет, мои волосики приобрели вид настоящей пакли, отчего мне самому делалось противно. Надо было, всё-таки, или оставить длину или состричь их совсем. Первое теперь уже отпадало, следовательно, оставалось только подстричься коротко. Поскольку Светочка тоже уже отпадала, а цены в местных парикмахерских просто отпугивали, то я решил попытать счастья у нашего хорошо всем знакомого Сони, который, как оказалось, умел немного стричь. Решался я на это два дня, а когда решился, стал добиваться аудиенции. На седьмой раз мне повезло. Заспанный Сони (в три часа дня) в одних трусах с удивлением слушал, как я ему что-то талдычу про свои волосики. К моему великому изумлению он быстро согласился и сказал, что минут через сорок будет у меня.

Так всё и вышло. Сони раскопал где-то настоящие парикмахерские ножницы, усадил меня на стул около нашего чертёжного стола (перед этим, правда, велел намочить голову) и началось. А минут через двадцать, узнав очень много интересного о своих сожжённых волосах, страшнее которых, как говорил Сони, он ещё не видел, я уже был в совершенно новом обличье. И, вообще, выглядел довольно круто. Сони, всё-таки, хорошо умел стричь, так что я даже сказал ему «спасибо», не смотря на то, что он брезгливо стряхивал со своих ладоней мои волосики, которые выпадали даже от малейшего к ним прикосновения.

— Испортил ты свои волосы, Рижий, — сказал Сони и ушёл.

А я это уже и так знал.

Наступило 8-ое февраля.

Предприимчивый наш староста Игорь выбил у комендантши комнату около лестницы на втором этаже, где студенты общаги обычно устраивали свои вечеринки. Из нашей же группы в ней мало кто был, поэтому всем, в том числе и мне, было очень интересно узнать, что она из себя представляет. Кроме этого Игорь взял на себя обязанности организатора сегодняшнего вечера, занялся доставкой продуктов и, вообще, ещё раз показал свой талант идеального организатора и руководителя. Нет, чтобы там не говорили, а староста у нас был классный.

Наша вечеринка планировалась на более позднее время, а днём нас ждала прощальная встреча с преподавателями на «Ульянке», которую организовал Гармашёв.

Вот почему уже с утра народ начал активно готовиться к торжественному, как мы думали, обеду. Вскоре выяснилось, что не все собираются на «Ульянку». Не могу назвать точно все причины этого, но вроде бы Васильев и Лариса собрались на вокзал отправлять часть своих вещей со знакомыми проводниками (я кстати тоже уже совершил два таких рейса, чтобы потом, в конце не переть с собой весь хлам, который бы просто не поместился в вагоне), кто-то оставался, чтобы помочь накрыть на стол. Татары не собирались идти, вообще, никуда. Зная, что мы пригласили на вечер Гарму (а куда от него денешься?), Наиль упёрся всеми выступающими частями тела и заявил, что если он туда пойдёт, то он не удержится от соблазна плюнуть Гармашёву в лицо — настолько сильна была у Наиля злость на питерского куратора. А надо полагать, что всё из-за последнего зачёта! Хотя и мы с Лёшей тогда находились в одинаковых ситуациях, однако, у нас злость на Гарму прошла очень быстро. А, вообще, кто знает, может быть, вовсе и не это было основной причиной такой вражды. Ну, всякое там бывает. Может, Наиль с Гармашёвым бабу какую-то не поделили, а может, Наиль усмотрел в нём сходство с Карлом Марксом и нецензурно об этом высказался в ответ на неосторожное Гармашёвское замечание о том, что Наилевское «Уау!» имеет явно неандертальские корни. И, вообще, каждый имеет право обижаться на что угодно и на кого угодно, я вот до сих пор имею непреодолимое желание дёрнуть пингвина-Киреева за его налакированный хохолок.

Мартын по совершенно неизвестным мне причинам тоже решил принять участие в этой акции протеста. Единственное, что мне приходит в голову, это просто чувство солидарности со своим другом, хотя, на мой взгляд, в данной ситуации это выглядело, мягко скажем, не очень умно. Но, повторяю, может быть, были и другие причины.

Короче, так или иначе, а из-за своих глупых амбиций татары отказались вместе с нами проститься с городом, который приютил нас на эти два года.

По поводу сегодняшнего торжества я облачился в купленные специально по этому случаю красную рубашку и чёрный бадлон, а три серьги в ухе добавили и без того уже созданный цыганский имидж.

Подождав, пока соберётся Рудик, мы с ним в числе самых первых поехали на «Ульянку». По дороге до трамвайной остановки нам бросилось в глаза, что на проспекте Стачек как-то резко поубавилось торговых ларьков.

— Ларьки снимают, — сказал Рудик, глядя на непривычно пустое для нас пространство.

— Вот и Автово пустеет, — с грустью заметил я.

Мы пошли дальше, сели на трамвай и уже через несколько минут были на «Ульянке». Потихоньку стали собираться и остальные. Подошли и некоторые преподы, среди которых оказались и знаменитые Малюзенко с Наугольновым, которые вели у наших «войну» — на них мне специально указал Рудик. Они искоса смотрели в мою сторону, пытаясь понять, какую я имею принадлежность к группе 159АЦ, ведь я ни разу не появлялся на военной кафедре. Я же в свою очередь старался избегать этих взглядов и очень обрадовался приходу Гармашёва, который повел нас за собой в столовую, где и должна была пройти наша встреча.

С превеликим удивлением я обнаружил, что среди нас околачивается Изотьев из «школьников» и даже без супруги.

— А этот что тут делает? — вопросительно поглядывая на него, спросил я у Игоря.

— Да Гармашёв сказал, что и «школьники» сюда тоже могут прийти. Я им так передал, конечно, но намекнул, что на хер они тут нужны. Никто, как видишь, и не пришёл, а этот ведь самый главный халявщик, пожрать пришёл…

— А чего жрать-то будем? — перебил я Игоря довольно интересующим меня вопросом.

— А хрен его знает! — последовал лаконичный ответ. — Всё Гармашёв заказывал. Сейчас увидим.

Поскольку мы подходили уже к столовой, меня просто передёргивало от нетерпения и любопытства увидеть праздничный стол.

— Ты чего такой напряжённый? — поинтересовался Владик.

— Жрать хочу! — ответил я.

И тут мы вошли в столовую.

Сервировка меня потрясла!

Посреди огромного зала стояли сдвинутые в одну шеренгу столы, накрытые скатертями. На них стояли небольшими кучками бутылки шампанского с лимонадом, а около каждого стула стояла пустая белая тарелка, очевидно, для того, чтобы в неё что-нибудь положить. Положить, как выяснилось, можно было что-то напоминающее бисквит, разрезанный на микроскопические кусочки. Причём, что интересно, общего количества бисквита не хватило бы даже на то, чтобы накормить одного только Наиля. Поэтому сейчас все мысленно благодарили Бога за то, что маленького татарина сейчас не было здесь, зато искоса поглядывали на Лёшу и Чеченева и утешали себя мыслью, что в случае чего, поедят сегодня дома.

Больше из закуски ничего не было. Хотя нет, самое главное я и пропустил! Пропустил то, отчего при виде ЭТОГО на всех напал столбняк. НЕ НА ВСЕХ тарелках, а лишь на каких-то избранных лежали рыбьи трупы! То есть воблы, обыкновенные солёные, сушеные астраханские воблёшки. Не знаю, как другие, но на банкетном столе я ожидал увидеть всё что угодно, только не воблу!

Не зная, что предпринять, мы молча уставились на эту картину как вдруг позади себя услышали рёв Гармы:

— Не стесняемся, рассаживаемся! У тех тарелок, где лежит РЫБА (Гармашёв с каким-то особым радостным ударением произнёс это слово), садятся преподаватели, а у пустых тарелок — студенты.

— Ну, как обычно, — подшутил кто-то из преподов.

— Эти РЫБЫ, — продолжал Гармашёв, — прощальный подарок от наших студентов! Настоящая астраханская вобла! В наших пивных ларьках вы таких здоровых не увидите!

Маркетичка с опуписткой как-то сразу засмущались и первыми кинулись к столу.

— Девочки решили расслабиться, — шепнул я на ухо стоящему рядом Игорьку, — наверное, преподавая маркетинг и ОПУП, пивка с воблой-то часто не попьёшь.

— Ага, точно, — подтвердил тот, — смотри — уселись около самых жирных.

Когда все расселись, кто-то стал открывать бутылки с шампанским, вино и лимонад разлили по бокалам, и начались тосты. Прозвучали слова Гармашёва, который при словах, что СПбГМТУ выпустил отличных специалистов, подозрительно поглядывал на меня, а я лишь скромно проглотил кусок бисквита. Выступили опупистка, маркетичка, да и почти все остальные, а от лица всех нас взял слово Игорь.

Не смотря на «обильный» стол, всё, в принципе, прошло хорошо. Мы ещё раз убедились в том, какие мы необыкновенно умные и способные, и что лучше нашей группы СПбГМТУ не помнит. И это не были слова лицемерия. 2,5-годичная подготовка в астраханском Рыбвтузе дала свои плоды. И теперь каждый из нас без всякой лишней скромности мог сказать, что мы не посрамили нашу южную провинцию. Гордые за самих себя, мы на прощание сфотографировались со всеми преподавателями и, попрощавшись, стали собираться в общагу.

Все наши смешные, прикольные, строгие, косые и толстые преподаватели теперь желали нам счастья и найти своё место в жизни. Они говорили это, одевались и исчезали за дверью. Уже навсегда. Нет, конечно, мы не настолько к ним привыкли, чтобы расставаться со слезами на глазах, но с каждым их уходом от нас отрывалась частичка Питера…

В общаге уже вовсю шла подготовка к прощальной вечеринке. Столы уже почти были накрыты, и, как говориться, дело оставалось только за малым.

Сидя уже в 215-ой, Рудик с ужасом наблюдал, как я под ту же ярко-красную рубашку надеваю ярко-жёлтый бадлон.

— Это чего же? — спросил он меня. — Это что же значит? Такое сочетание красок! В животном мире это означает «опасность». Такие контрастные, настораживающие цвета. Кого-то хочешь предостеречь?

— Тебя! Чтоб не лез с глупыми вопросами! Ишь — юный натуралист нашёлся. В программу «Ребятам о зверятах» писать не пробовал? Моя одежда, как хочу, так и одеваюсь.

И вот, наконец, настал долгожданный момент, когда Игорь обошёл все комнаты и велел всем заваливать.

Первое моё впечатление было, что уж голодным отсюда точно никто не уйдет. И трезвым. Конечно, стол не ломился от всяких там деликатесов, но жратвы было море. Выпивки было соответственно.

Вторым впечатлением было, что если сейчас же, сию же минуту мы не пропустим по 100 грамм — замёрзнем все без исключения. Комната была нежилая, огромная, а батареи, как обычно, только прикидывались тёплыми, хотя и это слово им явно льстило. По этой причине, совершенно не сговариваясь, наши как слоны ринулись занимать свободные места и потянули свои дребезжащие ручонки к ближайшим пузырькам. Особой популярностью пользовалась «беленькая».

Наш староста пытался довести до сознания каждого, что неплохо бы дождаться Гарму, а не встречать его уже окосевшими взглядами, как вдруг завалил и сам Гармашёв. Игорь плюнул на всех и, налив себе полную рюмку, выпил её содержимое до дна.

Почти со всех комнат были понатасканы камины, которые через запутанные системы удлинителей были включены чуть ли не все в одну розетку. Из Султановских колонок задребезжала музыка.

Гармашёв встал и начал произносить поздравительный тост по случаю успешного окончания нашего обучения в Санкт-Петербурге (не могу не похвастаться, что этот последний семестр наша группа окончила со средним результатом 4,75 балла, что являлось рекордом за всё время существования СПбГМТУ до настоящего момента), произносит, значит, и тут, конечно, гаснет свет, и, вообще, всё электричество летит к чертям собачьим. Каминчики постарались.

Неизвестно откуда взялись свечи, и вскоре в комнате стали различаться знакомые силуэты. Холод стал ощущаться ещё сильнее, а мерцание свеч и тёмные силуэты добавляли неповторимые ощущения того, что мы находимся в каком-то склепе, в результате чего накрытый здесь праздничный стол и нарядные гости выглядели более чем странно. Неудивительно, что стоящие на столе пузырьки начали пустеть с всё большей скоростью.

Гармашёв, всё-таки, докончил свой тост, выпил водку, крякнул и, подсев к Булгаковой, стал вести с ней беседы о смысле жизни.

Где-то через полчаса все почувствовали себя куда уверенней, холод стал ощущаться не так сильно, а когда всех вдруг ослепил неизвестно откуда взявшийся свет, стало, вообще, классно.

Часть каминов пришлось выключить, чтобы снова не оказаться в темноте, тем более в них мы сейчас не особо нуждались. А чтобы окончательно согреться, началась массовка.

Где-то через полтора — два часа Гарма напился до такой степени, что едва не пустился в пляс со свистом, однако, остатки здравого смысла у него, наверное, остались, потому что, вовремя спохватившись, он, якобы не скомпрометировать себя, решил сделать ноги и потихоньку, даже незаметно от некоторых, смылся.

Только тогда все почувствовали, что пора расслабиться по-настоящему. Что ни говори, а Гарма, всё-таки, нас несколько стеснял. Под столом количество пустых бутылок росло с неимоверной быстротой. Народ решил в последний раз по-настоящему оттянуться.

В один прекрасный момент я обнаружил, что в комнате кроме наших сидят «школьники», в частности, Изотьев с супругой и Петька. Откуда они взялись, и кто их пригласил — понятия не имею, однако, не вызывал сомнения тот факт, что они сейчас спокойненько сидят за нашим столом и даже что-то там едят из наших же тарелок.

Если чета Изотьевых пила совсем немного (скорее всего, из-за наличия жены), то Петька, не связанный никакими узами, только и делал, что опорожнял стаканы, практически ничем не закусывая. Но этого показалось мало. Вскоре дверь отворилась, и, зверски улыбаясь и выкрикивая что-то на своём индийском наречии, на нас с радостными объятиями бросился Сони с какой-то бабой. А немного спустя появились ещё две-три знакомые непальские рожи.

Видя такое дело, я решил, что всё это, скорее всего, несправедливо по отношению к татарам — вон, сколько «хвостов» понабежало на халяву, которые, вообще, никакого отношения к нашему празднику не имеют, а татары — наши татары — сидят себе сейчас в 211-ой и скучают.

Не долго думая, я пошёл к ним. В 211-ой сидел Наиль, Мартына же нигде не было.

— О, привет, Рыжий! — услышал я, — Чё не веселишься?

— За тобой пришёл. Хватит валять дурака, вставай и пошли к нам. Гарма давно уже ушёл. Бери Мартына под мышку, и айда за мной.

Услышав про Гарму, Наиль даже не стал ломаться и тут же согласился.

— А где Марат? — поинтересовался я.

— Да он на четвёртый этаж ушёл в гости. Трахает там кого-нибудь, или его трахают. И очень даже кстати, а то он у вас сожрёт всё, — Наиль сделал неопределённую гримасу, растянув рот в улыбке, а уже через пару минут он сидел в окружении своих косоглазых однокурсников, которые накладывали ему что-то в почти чистую тарелку, не забывая наполнять его рюмку.

Тусовка была в самом разгаре. Музыка бушевала, полы трещали под ногами целого стада слонов, Изотьев начал приставать к своей же жене, а узнав её через пелену не очень трезвых глаз, отбросил это занятие, Катя танцевала в обнимку с Игорьком, Петька, растроганный, что его так напоили, принялся угощать всех сигаретами «Marlboro Light», высыпав всю пачку на стол (я скромно взял себе 5 штук), Сони что-то визжал, непальцы понавели своих подружек и теперь нагло с ними тут танцевали, всё превратилось в один сплошной хаос, как вдруг отворилась дверь и вошла Лиза.

Оная особа представляла собой тот тип женщин, про параметры которых говорят: 90-90-90. Как и большая часть всего женского населения общаги, эта пышнотелая блондинка имела весьма сомнительную репутацию и была знакома мне, в частности, как подружка татар. Насколько я смог уяснить себе, сейчас эту Лизу привел сюда Рябушко, который потом не отходил от неё весь вечер. Поскольку, мягко выражаясь, лицом Лиза не совсем вышла, то, учитывая прежнюю пассию Рябушко — Анечку, она была как раз в его вкусе.

Не долго думая, Лиза хряпнула стаканчик, сфотографировалась с нами и пошла отплясывать некий ритуальный танец. Рябушко вился вокруг неё павлином.

Вообще, давно мы так не веселились. Последнее массовое гуляние было аж на встрече Нового Года, когда Сони внизу в вестибюле, не смотря на корчащую гримасы вахтершу, устроил дискотеку, включая в основном свои любимые индусские мотивчики. Понятно, что я недолго там выдержал.

Сейчас же было совсем другое дело. Из колонок вырывались хиты от «Танцевальной зоны» радио «Максимум» — нашей любимой программы, и я отрывался вовсю. Хорошему настроению способствовало и то, что сегодня — редкий случай — я принял нужную дозу, и не было, как это часто со мной случалось, никакого «перелёта» или «недолёта».

Прозвучало много тостов, в основном за благополучное завершение нашей учёбы и, что меня особенно порадовало, за нашу дружную группу. Дойдя до нужной кондиции, растроганный в конец, Сони встал на стул (как будто его двухметровый рост не позволял нам видеть его отовсюду, как водонапорную каланчу) и чуть ли не со слезами на глазах произнёс:

— Друзья мои! Да-да, друзья! Я предлагаю, нет, я хочу выпьить сэйчас за вас! За то, что я познакомьился со всьеми вами. Мнэ очьень жаль, что вы всье уезжаете. Я не знаю, как я буду жить тут одьин!

— Сони, с тобой будут наши «потомки», а потом и другие курсы приедут, — попытался утешить его кто-то.

— Нет, нет, — замотал башкой Сони, — они — это не то, ньикто уже не заменит мне вас, — продолжал он, не замечая Петьку и Изотьева. — Как вы это не поньимаете?

Тут Сони ещё сильнее замотал головой и, вдруг, повернувшись в мою сторону, добавил:

— Рижий! Ну, кому я тьеперь буду прокалывать нос и бровь?

— Да, дураков больше нет, — тихо послышалось в толпе.

— Рьебята! — Сони обвёл всех взглядом. — Мне очьень грустно, но всьё равно — за вас!

Он спрыгнул со стула и чокнулся со всеми.

Честно говоря, я даже был немного ошарашен его словами. Никогда бы не подумал, что внутри этого болтуна и бабника скрываются такие чувства.

А вечеринка продолжалась.

— Ты прикинь, я насчитал девять «хвостов», — сказал мне Игорь, когда мы вместе с ним вышли покурить.

Мимо нас по направлению к туалету пробежал мертвецко-бледный Петька с надутыми щеками.

— Восемь! — радостно потирая руки, промолвил Игорь. — Есть одна жертва!

— Да ладно, всё равно еды много осталось. Пусть уж жрут, это как бы наш прощальный подарок.

Из очка донеслись подозрительные звуки.

— Ну-ка, давай сюда «Marlboro», — вдруг ни с того, ни с сего сказанул Игорь.

— Какое-такое «Marlboro»? — попытался удивиться я.

— «Какое, какое», — передразнил меня он. — Петька давал. Я видел, как ты себе целую охапку схватил. Давай делись с ближним, а то я всем расскажу.

— Вот гад, всё видит, зачем только очки носит, — подумал я, отстёгивая Игорьку одну трофейную сигарету.

— Вот так-то, — удовлетворенно произнёс тот, и мы пошли с ним обратно в комнату.

Завидев входящего Игоря, Рябушко, который к этому моменту уже не в состоянии был отличить бабочку от слона, оставил Лизу и, покачиваясь, подошёл к нему. Из-за грохота музыки я не услышал, что именно, наклонившись на 90 градусов, нашёптывает Рябушко своему соседу по комнате, сидящему рядом со мной, зато явно услышал, как Игорь совершенно четко ответил ему: «Пошёл на х. й». К моему великому удивлению Рябушко также спокойно без всяких эмоций отошёл от нас и вернулся к своей ненаглядной Лизе. Я вопросительно уставился на Игорька, распираясь от любопытства.

— Попросил, чтобы я сегодня спал в какой-нибудь другой комнате, — ответил он на мой немой вопрос. — Ну, чтобы с этой… — Игорь кивком указал на жрущую бутерброд Лизу.

— Понятно, — заржал про себя я и отправился искать мой любимый салат «Оливье»…

До тортика дожили не все. Такие как Лёша и Костик уже ушли спать. Однако, первый всё же вернулся, учуяв запах бисквита даже у себя в комнате.

— Тортик, тортик, дайте скорее тортик, — как под гипнозом бубнил Лёша, войдя в комнату.

— Садись и наливай себе чаю, — сказала Лариса.

Поскольку тортик был не громадный, а вполне обычных размеров, то, учитывая общее количество присутствующих, включая «хвостов», всем должно было достаться по небольшому кусочку. Лёша быстро уничтожил свой кусок, и этого ему, очевидно, показалось мало, потому что он стал странно посматривать на жующего торт Чеченева. Поедатель плюшек, почувствовав недоброе, быстренько проглотил всё, что у него было, за один присест, так что разочарованному Лёше ничего другого не оставалось, как вернуться к себе в 225-ую досыпать.

— А можно я Костику кусочек отнесу, — прыгая на задних лапках, спросил он у Игоря напоследок, — а то ему, вообще, ничего не достанется.

Тот, тяжело вздохнув, отрезал от торта ещё один кусок и отдал его счастливому до невозможности Лёше.

— Спасибо! Костик будет очень рад! — крикнул он и мгновенно скрылся за дверью.

Так незаметно наша прощальная вечеринка подошла к концу. Было уже далеко за полночь, когда Игорь подал знак к окончанию. К этому времени уже половина наших разбежалась по комнатам, так что заканчивать, действительно, уже было пора, как это не было печально.

— Посуду уберём завтра, — говорил оставшимся Игорёк. — Рыжий, а ты что тут сидишь, пора уже уходить. Представление закончилось.

Я сидел на стуле и молча смотрел в пустоту.

— Да, закончилась, — ответил я, — мне просто жаль, что это уже конец. Ведь неужели ты не понимаешь, что это была самая последняя наша вечеринка, больше мы так уже не соберёмся никогда.

— Да ладно тебе, Рыжий, — Игорь, казалось, вник в моё положение, — ещё сто раз так будем собираться…

— … в Астрахани, — докончил я. — А в Питере уже никогда… Вот и всё…

Игорь подождал, когда я выйду, и закрыл за мной дверь…

— Костик, ну, как тортик? — поинтересовался Владик на следующее утро, когда мы встретили Костика в туалете за умыванием.

— Какой тортик? — Костик вопросительно смотрел на нас, явно ничего не понимая.

В ответ Владик лишь громко заржал и встал у свободной раковины.

— Не обращай внимания, — решил пояснить я, доставая зубную щетку, — это он с бодуна. А, вообще-то, если хочешь, можешь за подробностями обратиться к своему соседу Лёше.

— Ну-ну, — пробурчал Костик и вышел с загадочным выражением лица.

С самого утра Игорь уже наводил порядок в комнате, где мы вчера оставили за собой всю грязь. Проснувшись, народ заходил туда за своей посудой, разносил по своим комнатам столы и стулья, а кое-кто вениками наводил там относительную чистоту. Где-то через час всё уже было убрано, и Игорь отнёс ключ комендантше.

Праздник был закончен и наши, если не физически, то морально начали подготавливаться к отъезду. Через 4 дня нас ждал родной поезд N 259/260, который должен был увезти нас обратно в Астрахань, и на этот раз уже навсегда.

Как я уже говорил, часть своих вещей я в несколько заходов отправил посылками домой всё в том же 259/260. Моему примеру последовали многие. Но, оставив, как казалось, всё самое необходимое, у меня и у других при себе всё равно имелось достаточно количество вещей, чтобы уже сейчас задуматься о транспортировке их на Московский вокзал.

Вот почему мы несказанно рады были известию Гармашёва, что университет нанял специально для нас автобус, который прямо от общаги довезёт нас до вокзала. Нужно ли говорить, что среди нас послышался дружный возглас облегчения. Обидно было только Владику, Рябушко и Кате которые уезжали на два дня позже всех. Кроме этого выяснилось ещё одно обстоятельство, крайне для них неприятное. 15-го февраля (а именно в этот день уезжала эта троица) приезжал третий курс из Астрахани, то есть новенькие. Заселяли их в наши комнаты.

— Спасибо хоть мы с ними спать вместе не будем, — говорил Владик нам с Рудиком. — Но всё же несколько часов нам придётся быть в одной комнате.

Когда отпала необходимость в транспортировке вещей на вокзал на своём собственном горбу, перед народом встала очередная проблема: куда девать никому ненужные кастрюли, мелкие предметы быта и, конечно же, разные тазики. Домой это везти не было нужды, а выбрасывать было жалко. В результате была устроена распродажа — внизу около вахты и на стенках второго этажа были развешаны соответствующие объявления. И это принесло свои плоды. У некоторых даже что-то купили (у нас, например, небезызвестный таз). Ну, а всё, что осталось, было решено свалить в нашу комнату (разумеется, после того, как мы уедем), а Владик с Рябушко попытаются это спихнуть нашим приезжим потомкам.

Ну, вот, когда все организационные вопросы были уже решены, мы могли позволить себе расслабиться и теперь похаживали друг к другу в гости и, попивая чай (и не только), предавались сладким воспоминаниям о прожитых двух годах в этом славном и чудесном городе.

Так, например, сидя у Пахома в 210-ой, я, наконец-то, узнал подробности одного события, которое произошло аж в мае 1994 года, когда нашего Марата забрали в каталажку. Да-да, не один только Рябушко провёл ночь на холодном каменном полу за решеткой. А случилось это, как я уже заметил, одной майской ночью, когда Лариса, Васильев, Марат и сам Пахом отправились на Неву смотреть развод мостов. И в один прекрасный момент все вдруг дружно испытали, так скажем, нужду.

Пахом — парень шустрый и сделал своё дело у ближайшего угла. Умная девочка Лариса, которая тогда даже и не помышляла ни о какой секте, осквернила Дворцовую площадь у каких-то кустов, как сказал Пахом. Сейчас меня очень интересует вопрос, где она нашла на Дворцовой площади кусты, не иначе, как сама вырастила, но тогда я не придал этому особого значения.

Нужда же Васильева требовала куда больших физических затрат, поэтому, выцепив где-то бумажку и держась обеими руками за живот, он мелкой рысью побежал под ближайший мост, что над каналом Грибоедова. Тогда я тоже пропустил эту информацию без подробностей мимо ушей, а сейчас жутко интересуюсь, где это он ухватил бумажку, не иначе, как они с собой газеты носили, потому что на улице найти что-либо подобное довольно-таки трудно, так как улицы Питера, а особенно центр, поддерживались тогда в относительной чистоте.

Мартын же пока терпел, но на Невском проспекте и он сломался. Проходя мимо какой-то подворотни, осмотревшись предварительно и не заметив ничего подозрительного, Марат юркнул туда, велев остальным подождать его здесь. Подворотня оказалась как на грех каким-то театром, куда, совершенно неоткуда взявшись, ломанулись менты. Закончив (к счастью) начатое, удивлённый и испуганный Мартын позволил ментам увести его за собой «за осквернение города», как они сказали, и посадить в одну из многочисленных будок, которыми понатыкан почти весь Невский. Пахом попытался вырвать Марата из лап стражей порядка, но его вовремя оттащили Васильев с Лариской. Менты вызвали «дежурку» и Мартына вместе с сопровождающим Пахомом увезли за линию горизонта. Если бы у них были при себе 20 тонн, то друзья на месте отделались бы только штрафом, а так в 4 часа утра бедный Мартын в обществе каких-то подозрительных бомжей обозревал мир в клеточку, пока Пахом ездил в общагу за деньгами.

Вот так за долгими беседами и проходили наши последние дни в Питере. Но, помимо всего прочего, нельзя не вспомнить об одном маленьком герое, который тоже являлся частью нас. Я говорю о малышке Майкле. Его судьба беспокоила многих, не хотелось бросать его одного в этом огромном городе, где он вынужден будет скитаться один, и мало ли что с ним может случиться. Татары его с собой забрать не могли, поскольку у обоих в Астрахани дома были коты.

Положение спас весельчак Лёша, который уже давно приглядывался к Майклу и, в принципе, ещё, наверное, с осени знал, что возьмёт этого кривоногого к себе домой. У всех сразу вырвался облегчённый вздох, поскольку оставлять малыша было, действительно, жалко…

Так хотелось растянуть эти последние дни до бесконечности, но время не остановить. Часы с беспощадной скоростью летели вперёд, складываясь в короткие дни, и неумолимо приближали нас ко вторнику 13-го февраля. Времени оставалось всё меньше и меньше. Народ начал доставать чемоданы…

За окном было пасмурно, дул сильный ветер, и снег бешено кружился, выписывая замысловатые виражи. В этот день я встал рано, потому что сегодня был ПОСЛЕДНИЙ день, день моего прощания с Городом. Сегодня был понедельник, 12-ое февраля.

Завтрашний день — день отъезда — нельзя было считать таковым. Завтрашняя суета просто не позволит выплыть наружу моим эмоциям и не даст возможности предаться мечтам… А мне это просто необходимо было сделать. В душе большой романтик я просто не мог вот так уехать отсюда, причём навсегда. Мне многое нужно было сказать на прощание городу, который я полюбил всем сердцем, городу, с которым меня связывало много приятных воспоминаний, городу, который подарил мне лучшие годы моей юности, городу, которого я уже никогда не забуду…

Набросив пальто, я вышел из общежития один, не взяв с собой никого, ибо в этот момент мне никто не был нужен. Электричка метро отвезла меня на Невский проспект, и я оказался на широкой улице Большого Города.

Не обращая внимания на снующих туда-сюда прохожих, я медленно шёл по Невскому, вспоминая, как очутился тут впервые. Погода соответствовала моему настроению: почти невыносимая стужа, колючий снег, а над головой серое небо, не пропускающее ни единого луча солнца. Но мне было всё равно. Мороз щипал за уши, а я всё также медленно шёл к своей цели — своему волшебному месту.

Никто не знал об этом, но у меня было своё любимое место в Питере, которое для меня было по-настоящему магическим. Это была Пушкинская площадь — площадь на стрелке Васильевского острова напротив Военно-Морского музея. Это нельзя никак объяснить, но эта небольшая часть Питера в виде полукруга многое значила для меня. Именно здесь я ощущал всю волшебную ауру Петербурга каждой клеточкой своего тела, пропитываясь магнетизмом города Петра. Я приходил на это место всегда, когда на душе скребли кошки, и только тут я успокаивался. Здесь меня переставали мучить проблемы, и здесь я находил возможность спокойно поразмышлять обо всём.

И я совершенно не задумывался, почему это происходит, мне было просто достаточно, что у меня есть такое место, где я забывал о своих проблемах и находил успокоение.

Именно туда я сейчас и шёл. На Дворцовой площади и Дворцовом мосту ветер ощущался намного сильнее, а дойдя до Пушкинской площади, мне казалось просто чудом, что меня не сносит в сторону.

С большим трудом, прячась от ветра, я раскурил сигарету и оглянулся вокруг.

Передо мной был древний город. Величественные Ростральные колонны, массивное сооружение Военно-Морского музея, царственный Эрмитаж и гордый шпиль Петропавловской крепости окружали меня, и у меня захватило дух от этой красоты. Люди наслаждались этим зрелищем сотни лет назад, наслаждаются сейчас, и, надеюсь, ещё будут наслаждаться. Кто хоть раз видел эти творения, не сможет их забыть никогда. Для чувства прекрасного в сердце каждого человека всегда найдётся свободное место, а Питер способен его только расширить.

И вот он передо мной — Великий Питер! Санкт-Петербург! Самый красивый город на Земле! И судьба сделала для нас милостивый жест, подарив нам два года этой красоты. Я думаю, ради таких моментов стоит жить!..

Окурок уже давно погас, а я стоял, подставив ветру своё лицо, и разговаривал с городом…

Время не остановить, и ничего не может продолжаться вечно. Пришла и мне пора уходить. И вот я опять иду по Невскому, но уже в другую сторону и уже для того, чтобы покинуть его навсегда.

Мне не хватило решимости сразу, дойдя до подземного перехода, исчезнуть в нём. Достав очередную сигарету, я стоял у «Гостиного Двора» и смотрел на Невский. Мимо проносились машины, бежали спешащие куда-то люди, а я, провожая их взглядом, завидовал им, завидовал, что они живут в этом городе. Возможно, они и сами не понимали своего счастья, потому что для них это всего лишь обыденная жизнь.

Завтрашние хлопоты не позволят мне лишний раз выйти на улицу. Я понимал это, поэтому сейчас мне особенно трудно было скрыться в метро, зная, что то, что я сейчас вижу, я вижу в последний раз.

Потухшая сигарета лежала под ногами, мороз так и гнал укрыться где-нибудь в тёплом местечке, и мне не оставалось ничего другого, как подчиниться судьбе…

Даже электричку метро я воспринял как-то особенно — это была моя последняя электричка, увозившая меня в последний раз в «Автово». Выйдя из вагона на нашей станции, я подождал, пока народ более-менее рассеется, и только потом пошёл к выходу, но на лестнице не выдержал и обернулся, чтобы в последний раз запечатлеть в своей памяти родное «Автово», станцию, с которой каждый день пересекались наши пути.

— Прощай, «Автово», — сказал я. — Даст Бог, может быть, и свидимся.

Я повернулся и зашагал вверх по лестнице…

Каждый прощался с городом по-своему. Конечно, в основном это были дружеские посиделки в комнатах, где все снова и снова предавались воспоминаниям, но были и особые случаи. Довольно интересный ритуал прощания с городом выбрал для себя Марат.

Поздно вечером накануне отъезда к нам в 215-ую постучала Катя.

— Вы представляете, — прямо с порога начала она, — я не знаю, что мне делать. Татары сейчас напились до невозможности, особенно Марат. И, в общем, Марат стучится сейчас ко мне и заявляет, что он нашёл себе бабу и просит меня, чтобы я разрешила сегодня переночевать им у себя в комнате! Прикиньте!

— А ты будешь стоять рядышком и смотреть за происходящим? — ехидно поинтересовался я.

— Фу, гадость какая! Мне он предлагает переночевать у Султана в 210-ой. Конечно, в этом никакой проблемы нет, но как представлю себе, что ЭТО будет на моей постели… Бр-р-р!

— У тебя же в комнате две кровати. Скажи, чтобы спали только на одной, — вмешался Владик.

— Да ладно тебе в самом деле, — опять сказал я, — дай пацанёнку расслабиться в последний раз, да и спать ты в той комнате больше не будешь. Завтра мы все уезжаем, и спать ты будешь на моей кровати, потому что боишься остаться одна. Ведь верно? Сама так говорила.

— Владик, ты не против, если я завтра и послезавтра переночую у вас? А? — спросила Катя.

— Нет, конечно, — ответил кучерявенький.

— Ну, и ладно, пусть Марат спит со своей шлюхой у меня, лишь бы ничего не спёрли. Кстати, — она обратилась ко мне, — там у меня твое одеяло. Забрать?

— Да пусть накрываются. Одеяло-то казённое, да и всё равно его завтра сдавать.

— Ну, тогда ладно, я пошла переселяться в 210-ую.

— А Марат времени не теряет, — заметил рассудительный Рудик.

В коридоре послышались чьи-то голоса, и среди них особенно выделялся крик Васильева:

— А Марат трахаться идёт! Все слышали? Марат сейчас будет трахаться!!! Ха-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

— Хватит болтать, — сказал я своим, — давайте ещё раз проверим, всё ли упаковали в чемоданы и ляжем спать. Эта ведь самая последняя ночка…

И вот наступил этот день. По иронии судьбы ровно два года назад — именно 13 февраля — наша группа, кроме меня и Игоря, впервые ступила на питерскую землю. 13-ое число — действительно, роковое число.

Мне всю ночь снилась какая-то ерунда, и нежиться в постели не хотелось. Вот почему я практически сразу встал и увидел, что Владик и Рудик тоже уже не спят.

— Владик, поздравь нас с Димой. Теперь мы больше не будем спать на этих скрипучих кроватях, — сказал я, складывая сразу своё постельное бельё и казённое в две разные кучки, — хотя видит Бог, я многое бы отдал, чтобы это никогда не кончалось. Ну, я не имею ввиду конкретно эти кровати, — пояснил я, увидев вопросительно вытаращенные глазёнки своих соседей, — это просто аллегория, я имею ввиду, вообще, всё… ну, в общем, вы меня понимаете. И нечего разлёживаться, давайте вставайте, надо ещё успеть собрать все матрацы и простыни и отнести их в бельевую. Ну, Владика это, конечно, не касается. А ещё бумажек кучу заполнить надо и сделать пометку в паспорте. Мать честная, да когда же мы всё это успеем?

Из коридора уже доносились оживлённые голоса и слоновий топот — наши тоже уже успели проснуться и вели довольно активный образ жизни.

— Чёрт, одеяло чуть не забыл, — ругнулся я и пошёл в 210-ую.

— Привет, открой свою комнату, — попросил я Катю, — чуть одеяло не забыл.

— Ага, я уже пробовала, — с сарказмом произнесла Булгакова, — они там заперлись изнутри на щеколду, а я ведь их предупреждала — не закрываться. Иди и сам их буди.

— А что это у вас лица такие сонные, — поинтересовался я, заметив у Кати, Султана и Пахома нездоровый цвет лица.

— Да, вообще, атас! — ответила Катя, — мы тут всю ночь не спали. Эти вот, — она указала пальцем на стенку, — в моей комнате всю ночь кричали. Прикинь, всю ночь стоны и вздохи! Заснёшь тут! Мы уж и в стенку колотили и ногами били — бесполезно! Я говорю — атас! Как, вообще, можно трахаться в такой холод?

— Ну, может, они там просто звёзды друг у друга на спине выжигали, — заметил я и пошёл к 212-ой.

Долгое время на мои стуки никто не отвечал, пока, наконец, минут через 10 не послышался сонный голос Мартына:

— Кто там?

— Вам телеграмма! — с фальцетом крикнул я, а потом, перейдя на обычный тембр, добавил:

— Хватит дрыхнуть! Давайте вставайте и отдавайте мне моё одеяло! Надеюсь, вы его там не забрызгали?

— Сейчас, Рыжий, подожди пять минут.

Я честно выждал пять минут и снова постучал. На этот раз за дверью что-то зашубуршало, щёлкнула задвижка и мимо меня проскочила какая-то наспех одетая девка, поправляя свою одежду на ходу. Я, не долго думая, вошёл внутрь. Перепуганный Мартын очень заволновался, сел на кровать, и весь закрылся одеялом, оставив наружу только голову.

— Рыжий, — завопил он, — иди отсюда, я голый!

— Ну, и что! Интересно, что это там у тебя такого, чего нет у меня? Может, покажешь? Давай одеяло! — я попытался рвануть одеяло на себя.

За открытой дверью набежала толпа любопытных.

— Рыжий, я голый! — завопил Мартын пуще прежнего, вцепившись в одеяло мертвой хваткой.

— Хрен с тобой! Чтобы через пять минут принёс одеяло ко мне!

— Ну, чего стоите? — крикнул я толпе за дверью, ожидающей бесплатного стриптиза. — Представление отменяется, у стриптизёрши месячные.

Ещё через пять минут Марат вышел в коридор уже одетый и протянул мне одеяло.

— Бр-р-р, ну, и холодина была сегодня, — поморщился он.

— Ну, и как она? Давай рассказывай, — пропуская мимо ушей Мартыновскую фразу, набросились мы на него с Султаном, который вышел в коридор покурить.

Булгакова, слышавшая всё это, скорчила презрительную гримасу и предпочла удалиться. Мартын же как-то сразу засмущался и пошёл к себе в 211-ую…

С делами мы управились быстро, так что надо отметить хорошую организацию наших проводов комендантшей. И со сдачей белья и даже с пропиской не возникло никаких проблем. Всё было сделано относительно быстро и без всяких там передряг. Так что в положенное время мы уже сидели на чемоданах в пустых комнатах.

215-ая представляла собой на редкость душераздирающее зрелище. Помимо того, что теперь вокруг были одни голые серые стены, и их холодность просто убивала своим неуютом, так ещё и Катя перетащила сюда все свои вещички, включая и неимоверное количество учебников. Ими были завалены все кровати, и я мог только предполагать, где же сегодня Катя и Владик будут спать.

Я бродил последний раз по знакомым и таким родным комнатам и не мог поверить, что уже через несколько часов не увижу их никогда. Думаю, что подобные чувства переживали и другие, только не все хотели себе в этом признаться.

О нашем отъезде знало всё крыло общежития. Сони и непальцы, встречая нас в коридоре, грустно смотрели нам вслед, а добрый Дэн даже решил помочь и съездить с нами на вокзал.

Нет таких слов, которые смогли бы передать мои чувства, когда я бродил по коридорам общаги, с нежностью рассматривая в последний раз её грязные обшарпанные стены. Здесь всё родное, и всё тебе напоминает о счастливых мгновеньях, которые ты весело и счастливо пережил вместе со своими друзьями.

Все, и я в том числе, понимали, что последующая жизнь в Астрахани будет сильно отличаться от той, которую мы прожили за эти два года. Мы будем видеться всего несколько часов в сутки, на лекциях, а потом все разойдутся, чтобы встретиться только на следующий день. Уже не будет этих ночных посиделок в чьей-нибудь комнате, никто не составит тебе партию в карты, и никогда нам уже не собраться всей группой на чьем-нибудь дне рождения, чтобы гулять до утра.

Это понимали все. Поэтому сейчас мы провожали наши студенческие годы и то прекрасное, неповторимое время, которое зовётся юностью…

Опоздав всего на пятнадцать минут, в коридоре показался Гармашёв. Его опоздание ничего не значило, так как автобус был заказан на достаточно раннее время, чтобы предусмотреть все возникшие вдруг незапланированные осложнения.

— Автобус стоит у входа, — закричал Гарма, — можете уже прямо сейчас идти загружаться.

Мы взяли первые попавшиеся сумки и потащились к выходу. У автобуса, который, действительно, стоял у самой входной двери, уже дежурил Рябушко и, принимая у всех багаж, затаскивал его в автобус. Там внутри ему помогал Дэн.

Но вот сумок и чемоданов осталось ровно столько, чтобы перенести их за один присест, после чего надо было запереть комнату и отдать ключи комендантше, которая находилась в нашем коридоре уже полчаса. Надо было сделать всего один рывок, и я уже видел, как некоторые из наших сдали ключи и уже навсегда уходили отсюда. А я всё стоял столбом около своих сумок и не мог сдвинуться с места. Ключи от комнаты нам сдавать было не надо, так как в 215-ой ещё на две ночи оставались Катя и Владик, но всё же…

— Дима! — позвал я Рудика, когда он собирался уже было пройти мимо меня. — Давай уйдем отсюда вместе, а то мне одному не хватит мужества. Только перед этим зайдём ещё раз в комнату, в нашу комнату… попрощаемся.

Рудик поставил сумки, и мы медленно зашли в 215-ую.

Взглядом, полным скорби и отчаяния, я обвёл родные стены. Я смотрел на них и думал, неужели мы здесь прожили два года, ведь это так много. Но пролетели они, как два мгновенья… два года…

— Прощай, моя любимая комната, — сказал я уже вслух, ещё раз озираясь по сторонам, — прощай, родная 215-ая, я тебя никогда не забуду. Никогда!

Я резко повернулся и быстро вышел в коридор. Рудик шёл следом.

Владик и Катя провожали нас тоже, поэтому в комнате никого не было. Я достал свой ключ и медленно закрыл дверь, щёлкнув замком.

— Прощай! — ещё раз тихо, почти про себя шепнул я двери и, взяв сумки, быстро пошёл прочь.

— Счастливого вам пути, ребята, — услышал я позади крик комендантши. — Вы оказались очень хорошими жильцами. Побольше бы таких, как вы!

— Прощайте друзья! — кричал Сони. — Я вас не забьюду!

— Счастливо, ребята! — похлопал меня по плечу Дэш.

А я шёл по коридору, не в силах обернуться, потому что не был уверен, что сдержусь и не побегу обратно…

Автобус закрыл дверь, и шофер включил мотор прогреться. Все уже давно расселись по свободным местам и, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей, принялись разбираться в сумках. Я же, развернувшись на 180 градусов, смотрел только в одну точку — на ту часть автобусного окна, через которую сквозь пелену снега просматривалась часть общаги. Я смотрел на неё, не отрываясь, и не было на свете такой силы, которая могла бы помешать этому.

Не знаю, сколько это продолжалось — может быть, вечность, а может быть, миг, но автобус вдруг взревел, и общага начала от меня удаляться.

Боже! Что я пережил в тот момент! Только тогда я явно понял, что я теряю, теряю навсегда. Я вдруг почувствовал это настолько остро, что бессознательно сделал рывок вперёд, как будто хотел что-то удержать. Я готов был разорваться на куски, но ничего этим не мог изменить. Я понял, что свершилось что-то непоправимое, то, к чему уже не было дороги назад. И, не в силах что-либо сделать, я лишь бессвязно и тихо шептал:

— Прощай, любимая общага! Прощай навсегда!

Я продолжал смотреть в окно до самого последнего момента, как бы исполняя свой последний долг, пока автобус не завернул за угол, и общага не скрылась из глаз уже навсегда.

И если я не совсем был уверен в том, что мои последние слова никем не были услышаны, то твёрдо знал, что никто не видел, как по моей щеке, когда я отвернулся, тихо и медленно катилась одинокая слеза…

На Московском вокзале, когда мы туда приехали, было совсем темно. Мы остановились перед какими-то воротами, Гармашёв вскочил со своего места и побежал к охранникам. И вскоре, благодаря стараниям предприимчивого дядечки, ворота открылись, и мы проехали на территорию самого вокзала, после чего автобус остановился, и мы стали выгружаться. Затем, решив, кто останется сторожить вещи, некоторые из нас взяли одни из своих чемоданов и медленно пошли к нужному перрону. Времени до отхода поезда было хоть отбавляй, так что мы не спешили.

Как всегда наш плацкартный вагон N 6, билеты в который нам упорно продавали все эти годы, должен был находиться на самом дальнем от вокзала конце перрона, поэтому мы проделали довольно внушительный путь, убыстряя свои шаги с каждым разом, потому что мороз Северной Столицы щипал за все места и не давал стоять на месте. Дойдя, наконец, приблизительно до нужного места, я и Рудик вызвались сторожить вещи здесь, а остальные пошли обратно.

Мы с Димой остались одни среди кучи понаваленных сумок и чемоданов, а вокруг не было ни души. Мы одиноко стояли на краю бесконечной платформы и слушали окружающую нас тишину, изредка прерываемую холодным ветром и гудками проходящих мимо локомотивов. Было ужасно холодно, и я даже пожалел, что остался сторожить вещи — таская их, я бы больше согрелся. Вот почему, когда минут через двадцать к нам поднесли ещё одну партию вещей, я, не говоря никому ни слова, бросил свой пост и пошёл за новой партией сумок. Минут через десять мы дошли до того места, где мы разгрузились с автобуса, и где нас ожидал Гармашёв, взяли последние чемоданы и пошли обратно.

По истечению этого времени народу на перроне заметно прибавилось, и нам становилось всё труднее идти, пробиваясь сквозь толпу. Но вот, наконец, все вещи были сложены в одну большую кучу, и вскоре подали поезд. Надо сказать, что место стоянки мы выбрали почти правильно, так что до нужного вагона нам приходилось бежать всего лишь несколько метров.

Загрузка производилась полным ходом, пока Гармашёв ублажал проводницу, пришедшую в ужас от количества нашего багажа, и доказывал ей, что мы «…хорошие дисциплинированные ребята», в поезде не буяним и песни ночью не поем. Та, не дослушав Гарму, плюнула на талый под своими ногами снег и ушла восвояси с видом «делайте, что хотите».

Разложив вещи на своём месте, Костик сразу же переоделся и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Ф-фу-ух! Наконец-то, уезжаем отсюда!

Я его чуть не убил за такие слова. Как он мог так говорить?! Но я сдержался и не высказал ему ничего, потому что у меня были дела поважней.

Я вышел на перрон, закурил и молча побрел один по платформе. У меня не было никакой цели, я просто шёл вперёд, глядя на ночное небо, а с моих губ срывались слова, которые никто не мог услышать и понять. Я говорил звёздам, я говорил небу, я разговаривал с Питером, я прощался с Городом.

Да, я уже знал наверняка — Питер стал городом моей мечты, и я также знал, что никогда не смогу забыть всё то, что меня с ним связывало. Потому что это была мечта, ожившая мечта, а такое не забывается…

Банальность судьбы — всё хорошее проходит, и всему приходит конец. Ничто не вечно на этом свете, но такова жизнь, и не нужно злиться на неё. Остаётся лишь благодарить судьбу за те восхитительные моменты, которые она нам подарила, за саму уникальную возможность пожить в этом городе и вспоминать это безоблачное время любви и молодости, ибо и воспоминаниями жив человек…

Время неумолимо приближалось к роковой отметке, когда наш 259/260 должен был тронуться в путь.

— Просьба провожающим покинуть вагон, — орала проводница.

— Ну, ребята, давайте, всего вам, — сказал Дэн и похлопал каждого по плечу. — Может быть, ещё увидимся.

— До свидания, — говорили нам Катя, Владик и Рябушко, — прощаться не будем, увидимся в Астрахани.

— Давайте, ребята, — сказал Гармашёв, — я желаю вам только всего самого наилучшего. Вы ребята умные, вы и сами знаете это, и должны добиться многого в этой жизни. Я очень на вас надеюсь! Вы не посрамили здесь Астрахань и с честью уезжаете домой. Я очень рад и горд за вас! Ну, давайте прощаться, — сказал он, пожимая нам руки, — я ещё не раз буду приезжать к вам в Астрахань, так что, надеюсь, увидимся! Счастливо вам всем!

— Пока!

— До свидания!

— Счастливо!

Голоса перекрикивали друг друга и сплелись в один мощный звон. Локомотив дал гудок, и мне показалось, что это Великий Город прощается с нами.

Совершенно незаметно поезд начал набирать свой ход, и люди на перроне медленно стали отдаляться в сторону.

А я сидел у окна и не в силах был оторваться от мелькающих в ночной темноте очертаний Большого Города.

— Прощай, Питер! Прощай, мой любимый город! Нас многое связало за эти годы, и знай, что я не забуду ни одного дня, ни одного мгновения, проведённого в тебе. Я буду помнить тебя всегда, и можешь быть уверен, что эти воспоминания я пронесу с собой через всю свою жизнь!

И ещё, мой славный город, я обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы вернуться сюда опять. Не знаю, когда это будет — через год или десятилетие, но я вернусь, вернусь, потому что не смогу жить, не увидев тебя ещё раз, потому что я сойду с ума, если вновь не прикоснусь к родным стенам нашей общаги, если не пройдусь по родному «Автово».

И поэтому я клянусь тебе, мой лучший город, мой Питер, мой Санкт-Петербург — я

ВЕРНУСЬ!!!