Автово

ЧАСТЬ 3. Первые дни

10-го февраля 1994 года ровно в 15–40 поезд N259/260 Астрахань — Санкт-Петербург прибыл по назначению.

— Сейчас должна быть торжественная минута моего первого шага на питерскую землю, — думал я, а сам поглядывал в окно, пытаясь в снующей туда-сюда толпе найти дядю Вову, который должен был меня встретить. Игорь искал своих. Наконец, в окнах замаячили знакомые лица, и мы начали выгружаться.

Опущу встречу с родственниками. Скажу лишь, что добравшись до них, я сразу же принял душ, меня накормили, напоили (тётка хвасталась, что эту адскую смесь она сама готовила и в ней 55 градусов), потом заставили смотреть видак, где крутилась кассета с моим четырёхлетним племянником. И когда я уже чуть не свалился от усталости и переживаний, меня отправили спать.

На следующий день в 6-00 утра меня разбудил дядька. Дело в том, что на сегодня мы с Игорем договорились встретиться пораньше в общежитии, где нам предстояло жить. Ещё в Астрахани Гармашёв подробно объяснил ему, как туда доехать, ну, а он уже мне.

В этом же общежитии нам была назначена встреча 11 февраля рано утром с Гармашёвым и Тимофеевым.

Но надо сказать, что мои родственники жили не совсем в городе, а за его чертой. Там от них на автобусе до ближайшей станции метро «Проспект Просвещения» или, если по другой дороге, до «Озерков» ехать ровно 20-ть минут. Так что, после сумбурной ночи, во время которой мне всё ещё слышался стук колёс поезда и явственно ощущалась качка вагона, меня подняли в несусветную рань, накормили, дали жетончики на метро, ключи от квартиры и предоставили полную свободу действий.

Холодина была страшная. Еле дождавшись нужного автобуса, я доехал до «Озерков» и вышел на ещё не слишком оживлённую трассу под покровом темноты, хотя на горизонте уже немного посветлело.

Итак, вот он мой первый самостоятельный шаг. Я шагал по Питеру! Я был совершенно один, вдали от всех, сам себе хозяин! Я вдыхал чистый, морозный утренний воздух и пьянел от его аромата. Вокруг стояли многоэтажки, везде широкие, покрытые инием проспекты — настоящая цивилизация.

— Господи, и как же в нашей старенькой Астрахани всё серо и провинциально! — подумал я. — А здесь такая красотища, во всём, даже в камне на дороге чувствуется столица, Большой Город.

Время у меня было ещё полно, и я не спешил. Напротив, через дорогу располагалась станция метро, куда я и направил свои стопы.

С каким-то особым трепетом ступив на эскалатор, я медленно съехал в подземелье метро, дождался свою первую электричку и зашёл в вагон. Ехать нужно было до неизвестной мне станции «Автово» — для этого следовало сделать пересадку на «Технологическом институте» или «Техноложке», как все её здесь называли.

Через 40 минут, отскочив от дверной надписи «Не прислоняться», я покинул поезд и оказался на шикарной станции. Не побоюсь этого слова, потому что, как покажет будущее, красивее этой станции я не встречу. Везде стояли огромные фигурные колонны, по центру висели изумительные люстры. Не будь здесь так много людей, я принял бы эту станцию за какой-нибудь зал императорского дворца. Да и тётка мне не раз говорила, что больше всего ей нравится «Автово».

Нужно ли говорить, какое всё это произвело на меня впечатление, на меня — провинциала.

Очухавшись от охватившего меня волнения, я повертел головой, ища выход. Стрелка на табличке «Выход в город» указывала налево. Туда и шли все те, кто вышел вместе со мной из электрички.

Впереди была лестница. Поднявшись, я к своему удивлению не обнаружил никакого эскалатора. Честно говоря, меня это очень удивило, даже, можно сказать, потрясло. Почему-то «метро» и «эскалатор» были для меня чем-то неотъемлемым друг от друга. Представить себе одно без другого я тогда даже не мог.

В чувство меня привёл морозный воздух, который обжог моё лицо, когда лестница вывела меня к входным дверям, за которыми виднелся утренний город и спешащие куда-то люди.

Я очнулся и достал из кармана инструкцию Игоря.

«Как выйдешь из метро, сразу направо, — было сказано в ней, — там полным-полно киосков. Нужно идти вдоль них, а как они закончатся — опять направо. Там будет дом, стоящий буквой «П», а перед ним такая зелёненькая лужайка». К инструкции Гармашёва, которую мне перерисовал Игорь, было добавлено графическое изображение.

Зная где право, а где лево, я без труда выбрал правильное направление и пошёл вдоль киосков. В каком-то месте они, действительно, закончились, и я повернул снова направо.

Пройдя немного вперёд, слева от меня обнаружилось здание старинной постройки, которое вызвало во мне странное чувство. Что-то у меня ёкнуло внутри. Я внимательно присмотрелся, но оно явно не напоминало мне букву «П» так, как было показано на рисунке. Хотя какие-то незначительные выступы по краям были. Но так как один из них выполнял чисто архитектурную функцию — в нём был оформлен вход — и по своим размерам он явно уступал, так сказать, главному измерению, то буквой «П» это можно было назвать с большо-о-ой натяжкой. А так это скорее напоминало гигантскую перекладину на лилипутских подставках, да ещё разной длины.

Ну, ладно, думаю. Гармашёв — дяденька старенький, мог и напутать, но как бы мне не хотелось считать эту махину общагой, мои глаза никак не могли найти хоть что-то, напоминающее зелёненькую лужайку.

Нет, вы не подумайте, с башкой у меня всё нормально, и хотя в детстве меня роняла родная мамочка (чистая правда), я понимаю, что зимой лужайка просто не имеет права быть зелёной. Вот, знаете ли, догадался. И, как мне казалось, я представлял себе, какой она должна быть сейчас, под толстым слоем снега. Но окружающая местность никак не хотела походить на живописные картины моего воображения.

Кругом были только голые деревья, а лужайка, по-моему, таковых не имеет!

Ну, всё равно, ладно, думаю Гармашёв, наверное, ещё старее, чем я предполагал. И поскольку ничего в округе абсолютно никаким местом не напоминало букву «П», пусть и недоделанную, я отправился к входной двери, на которой поблескивала какая-то табличка.

Надпись на табличке гласила, что увиденное мною здание есть не что иное, как «Санаторий-профилакторий при Ленинградском Кораблестроительном Институте».

— Ого, уже что-то близко, — мелькнуло у меня в голове, — но, наверное, это, всё-таки, не то. Вряд ли санаторий-профилакторий и общага — это одно и то же. Она должна быть где-то рядом.

Пройдя чуть-чуть влево, я заглянул за ближайший угол и увидел ужасно длинную непрерывную стену того же здания. Оценив взглядом, что там нет никакой другой двери, я вернулся обратно и решил посмотреть, а что же за правым углом данного сооружения.

Итак, заглянув за правый угол, передо мной предстала странная картина, и опять внутри что-то ёкнуло.

Я увидел эту загадочную букву «П», но план её был почему-то повернут на 90 градусов относительно того, что было изображено на плане Гармашёва.

— Ну, значит, бедненький Гармашёв совсем плохой. Всё перепутал. И, скорее всего, это и есть то самое общежитие. Проверить, всё-таки, можно. И вот, внутренне собравшись, я снова оказался у знакомой таблички, дёрнул изо всех сил массивную дверь и вошёл внутрь.

Там стояла тишина. Я оказался в небольшом вестибюле квадратной формы, в правой стороне которого виднелась дверь с надписью «Медпункт», а слева находилась стеклянная вахта, внутри которой сидела какая-то старуха и с любопытством смотрела на меня.

— Все бабки одинаковые, — подумал я, — все на всё таращатся и всё хотят узнать.

Бабка, не моргая, зыркала на меня, а я, ещё немного поколебавшись, приблизился к ней и спросил:

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, это — общежитие кораблестроительного института?

— Ага! Да-да-да-да-да!!!

— Спасибо.

Я отошёл и постарался встать так, чтобы не быть в поле её зрения. Но это оказалось невозможно. Вахта была стеклянной, а точнее верхняя часть её, а занавески, которые отделяли бабку от меня, были тут же отдёрнуты. Можно было бы, конечно, спрятаться за колонной, но мне этого не захотелось. В конце-то концов, не такой уж я и страшный, руки, ноги, голова — всё на месте. Так пусть смотрит, сколько ей влезет.

Я встал около стены так, чтобы видеть каждого, кто войдёт в дверь.

Ждал я, наверное, минут 10-ть. И вот дверь распахнулась, и передо мной появился Игорь.

В отличие от меня, он даже не сомневался, что это — общежитие, и довольно быстро его нашёл.

— Ну, может быть, зря я так на Гармашёва думаю, — мелькнуло у меня, — может быть, это я сам немного зациклился? Опять же, мамочка роняла. Вон, у человека и вопросов даже не возникло, сразу нужное здание нашёл.

Болтая с Игорем, мы дождались прихода наших питерских «гидов» — Гармашёва с Тимофеевым.

Те, поздороваясь с нами за руку, не долго думая, повернули к двери с надписью «Медпункт».

— Мама! — подумал я, — наверное, чтобы попасть в общагу нужно пройти медкомиссию.

Совершенно не думая о том, будут ли Гармашёв с Тимофеевым тоже сдавать кровь, анализы, раздеваться до гола и шокировать медсестер, мы в буквальном смысле побежали за идущим в припрыжку Гармашёвым, который шёл (читай — бежал) так быстро, будто от этого зависела его жизнь.

По правой стене промелькнули таблички типа «Процедурная», «Глав. Врач», но мы пробежали дальше.

Слава Богу, комиссию удалось миновать. Оказалось всё намного проще. Дальше по коридору уже на дверях висели таблички «Завхоз», «Паспортный отдел» и т. д. Мы же с разбегу забежали в дверь под табличкой «Комендант».

— Добрый день, Наталья Андреевна, — обратился Гармашёв к миловидной женщине лет сорока, которая и оказалось комендантом этого общежития, — вот, привел вам наших первых астраханцев.

— Здравствуйте, здравствуйте, садитесь.

— Ну, что, всё готово? Мы бы прямо сейчас осмотрели комнаты.

— Да, да, сейчас пойдём. Мы уже им всё приготовили, Сейчас, только возьму ключи.

Она немного порылась в каком-то ящике, выбрала несколько ключей, и мы пошли.

Ещё в поезде мы с Игорем договорились, что комнаты выберем себе самые лучшие. А разве могло быть иначе? Всё-таки, мы самые первые приехали. В Астрахани Владик и Рудик наставляли меня выбрать комнату подальше от лестницы, чтобы не дуло, и народу ходило поменьше, и чтобы подальше от туалета. Ну, тут без комментариев. О, сколько раз я представлял себе, как буду выбирать нам комнату. Опять в моём воображении мне привиделась светлая комната. И сейчас я её сам увижу. Наяву!

Пройдя через вахту, мы поднялись на второй этаж и пошли прямо по коридору.

Но что это? Перед моими глазами предстал бесконечный, окрашенный в грязно-серо-синий цвет коридор, который был ужасно длинным и мрачным. Из первой левой двери повеяло странным душком, до того омерзительным, что приходилось бежать, зажав нос, лишь бы поскорее пройти его. Это был туалет. И в него мне и всем нам предстояло иногда заглядывать в процессе жизнедеятельности.

— Не-а, — в ужасе подумал я, — буду ходить в ведро, ведь это же просто невозможно назвать туалетом.

Чем дальше мы шли, тем резче падало моё настроение. Но это было далеко не всё.

Одному Богу известно, что пережил, какой удар испытал я, когда, остановившись, наконец-то, около какой-то двери и открыв её, мы вошли внутрь.

— А-а-а! Нет! Это невозможно! Судьба не может быть так жестока ко мне!

Мысли переплелись в моей бедной головушке. Я смотрел и отказывался верить в увиденное.

То, что предстало перед моим взором, походило на самый кошмарный сон и никак не походило на картины моего воображения.

В ужасной, грязной комнате с такими же мрачновато-голубыми стенами стояли четыре кровати с основанием на обычной пружине, грязный, пошарканный стол со стульями и какой-то шкаф. Да, ещё виднелись тумбочки. Громадные потолки создавали и без этого мрачноватой обстановке ощущение пустоты и одиночества.

Нет, это была не живая комната, такое мне приходилось видеть лишь в фильмах в тюремных сценах.

А что, идеальное место для снятия сцены в тюремной камере.

Для меня, никогда до этого не знавшего тяготы существования, это было настоящим ударом. Я никак не мог ожидать такого поворота судьбы.

Комендантша что-то болтала, а я не слушал её, не мог. Всё моё сознание было поглощено одной единственной мыслью: «Здесь мне жить два года».

Продолжая болтать, Наталья Андреевна закрыла эту комнату, и мы перешли в следующую. По дороге у меня ещё мелькнула слабая надежда, что остальные комнаты совершенно другие и лучше, а эта была просто каким-то недоразумением.

Но и эта надежда рухнула, как старый сарай. Всё было один к одному.

— Стандарт! Один стандарт! Всё по стандарту! Одинаковые комнаты, одинаковые кровати! Я ненавижу стандарт!!!

Всё это быстро пробежало у меня в голове за какую-то долю секунды.

Комендантша повела нас в следующую комнату. Я успел обратить внимание на её номер — 205-ая.

Разумеется, внутри было всё аналогично другим коморкам, только эта была чуть поменьше.

— А эту мы решили выделить вашим девочкам, — сказала, глядя на меня, комендантша, — только, знаете ли, прошлые жильцы жаловались здесь на шум. Ведь прямо под этой комнатой дискотека. И когда ночью они включают музыку, то здесь создаётся такое впечатление, что ты прямо там.

И она театральным жестом указала на пол.

Я смотрел на неё и думал, а к чему это она всё нам говорит. Ведь ясно же, не для рекламных целей комнаты N 205.

Но самое интересное было то, что, как мы потом выяснили, никакой дискотеки там и в помине не было. Но сейчас мы ни о чём не догадывались и лишь в полном недоумении глазели на комендантшу.

— И поэтому, — продолжала она, — мы, наверное, выделим им комнату где-нибудь в другом месте.

— Дорогая моя, зачем ты нас тогда вообще привела в эту, гм, комнату? — подумал я, но вслух, разумеется, этого не сказал.

Больше комнат мы смотреть не стали, так как все они были идентичны, а это был лишь пробный, так сказать, осмотр.

Возвращавшись обратно в кабинет коменданта, Гармашёв с Тимофеевым сетовали на то, что батареи в комнате чуть тёплые, некоторые стёкла в окнах треснутые, а то и разбитые, а в некоторых комнатах даже не работали розетки. Когда это они всё успели проверить — я не знаю. Но комендантша даже не сопротивлялась и сказала, что сегодня всё будет отремонтировано, а точнее всё, что будет возможно.

— А так ребятки ваши приедут, сами всё сделают или напишут заявки на ремонт или замену стёкол, и всё. А потом придут наши мастера и всё сделают.

Ах, как было всё просто. Наверное, мы должны были расплыться в умилительной улыбке и сделать реверанс.

— Ну, мальчики, — это она уже обращалась к нам, — приходите ко мне завтра. Сегодня я уже окончательно подберу вам комнаты, а завтра дам все ключи, и вы проверите, чтобы в каждой комнате были матрацы, подушки и мебель. Ну, завтра ещё обо всём поговорим. До свидания.

И наша группа в составе четырёх человек направилась к выходу.

Гармашёв предложил нам съездить с ним в институт, чтобы показать, где он находится. Игорь согласился, а я отказался. Сейчас я не мог ехать ни на какие увеселительные прогулки. Мне надо было побыть в одиночестве и переварить всё услышанное и увиденное мною за сегодня.

Попрощавшись с Гармашёвым и договорившись о встрече на завтра с Игорем, мы расстались, и каждый пошёл своей дорогой.

Пока я ехал до тётки, в голове моей происходила настоящая революция. Я успел передумать о многом. И уже подъезжая, я смирился с мыслью о том, что всем нам придётся неминуемо жить в этих казематах. Однако, не всё так уж и плохо. Завтра мы с Игорьком в спокойной обстановке осмотрим все комнаты и выберем себе самые лучшие. Комнатам следует вдохнуть жизнь. Убраться, всё чисто вымыть, красиво обставить, и всё о'кей. Для этого нужно лишь время и терпение. Последнего у меня всегда катастрофически не хватало.

И вечером, рассказав обо всём своим родственникам, я лёг спать, уповая на завтрашний день и мечтая, чтобы он был хоть чуть-чуть получше, чем сегодняшний.

Наступило 12 февраля. Завтра уже должны приехать все наши. А сегодня нам с Игорем предстояло всё окончательно проверить и подготовить.

Сегодня для меня встала ещё одна проблема. Совсем забыл. Коммунист! Перед тем, как уезжать, что-то в отношениях Чеченева с Коммунистом изменилось. Теперь Чеченев хотел жить только с Пашей. И, проанализировав ситуацию, мы — я, Владик и Рудик — с ужасом пришли к выводу, что Коммуниста некуда девать. И если уж он собирается где-то жить, то свободное место только рядом с нами. Ни о каких других соседях и помыслить было невозможно.

Представляете, какие были у нас лица, когда мы пришли к этому неопровержимому факту.

И поэтому, провожая меня в Астрахани, Владик дал мне отцовский наказ сделать всё возможное и невозможное для того, чтобы эта гнида не осквернила своим присутствием нашу будущую комнату.

Как это сделать, я пока не знал, а сейчас мне предстояла очередная встреча с комендантшей.

Зайдя в уже знакомое здание, я встретился с Игорьком, и мы попёрлись к Наташке.

Та уже ждала нас, сказала, что всё готово, дала нам небольшой ящичек с ключами, у каждого из которых была деревянная пластинка с номером комнаты, и велела нам самим просмотреть все комнаты, а потом вернуться к ней.

— Да, ребята, — сказала она уже нам вслед, — та комната, в которой лежит зеркало, предназначена для девочек. Это, кажется, на 3-ем этаже.

Итак, мы пошли, по дороге рассматривая ключи. Выяснилось, что на 3-ем этаже нам предлагают всего две комнаты: 303 и 323. На 2-ом этаже нашему вниманию были предоставлены: 209, 211, 212а и 214. То есть всего было шесть комнат.

В принципе, после вчерашнего, в них ничего не изменилось. Всё было также грязным, холодным и противным. Только на каждой кровати появились матрац и подушка.

Мы с Игорем проверили везде свет, розетки, чуть тёплые — а значит, работающие — батареи. Разбитых окон вроде бы тоже не было.

Когда мы открыли 212а, то увидели, что она раза в два меньше всех предыдущих. Оказалось, это — комната на двоих. Путем неимоверно запутанных и трудных умозаключений, а также имея в виду наличие двух кроватей, мы догадались об этом сами.

212а была вся обклеена розовыми обоями, что сразу бросалось в глаза, и представляла собой ярчайший контраст по отношению к мрачным стенам в других комнатах.

— Вот и наша комната, — безапелляционно произнёс Игорь, — моя и Рябушко.

Я даже и отреагировать сразу не смог. Вот, думаю, захапал себе самую красивую.

Пошли мы дальше. Это была 214-ая. Она оказалась тоже двухместной, из чего мы сделали вывод, что все комнаты по одной стороне (нечётные) четырёхместные, а по другой (чётные) — двухместные.

214-ая не была обклеена обоями, но я тут же положил на неё глаз. Всё, здесь буду жить я с Владиком, а Рудик пусть катится ко всем чертям. Это были мои первые мысли, но тут же я представил картину завтрашней встречи и понял, что просто не смогу сказать Рудику такое. Ведь куда он денется? Он один, совершенно один и никому не нужный. Ведь он, чего доброго, так и останется в коридоре. Значит, придётся селиться втроём в четырёхместке, а значит, четвёртым будет Коммунист! Но что же делать, как от него избавиться?

И тут меня осенила совершенно бредовая идея, которая могла прийти в голову только такому идиоту, как я.

Я придумал поселиться втроём в двухместке. Тогда уж на все 100 % никакой Коммунист нам не страшен. Он сюда просто не влезет!

Мысль, и правда, была идиотской ещё и потому, что кубатура комнаты вряд ли могла позволить себе вместить дополнительную кровать. Вернее, позволить-то она позволит, а вот где ходить, то есть передвигать ногами и, вообще, вести повседневную жизнь, было вопросом неразрешимым.

Но тогда это меня не волновало. Все мои мысли были о Коммунисте, а точнее — против него. Ничего кроме этого меня не волновало. Я рассказал обо всём Игорю, но у того даже грамма удивления не появилось на лице. Он, наоборот, даже поддержал меня.

Итак, на втором этаже всё нормально и мы поднялись на 3-ий этаж.

В 323-ей комнате оказалось зеркало. Значит, это была комната для наших девиц. Почему-то мне показалось, что она чуть-чуть больше остальных.

Короче, здесь всё было нормально, в 303-ей тоже, и мы стали думать, кого и куда раскидать по комнатам.

С Рябушко и моими будущими соседями вопрос был уже решен, а вот с остальными…

В первую очередь наши мысли заняла 303-я комната, так как сюда нужно было посадить кого-то, кто более-менее нормально общался с девчонками.

Поскольку наша группа, повторюсь, довольно дружная, то с общением у нас было всё в порядке. Поэтому чисто дружеские отношения здесь не учитывались. Зато мы учли несколько другое чувство — какое, сказать трудно, но что-то уже давно витало в воздухе.

Да-да, у всех, и у нас с Игорем в том числе, словосочетание «Васильев-Лариса» ассоциировалось с чем-то непонятным, но какая-то связь была. И, после недолгих дискуссий, в 303-ю мы «поселили» Васильева и его «команду». В то время мы уже знали, что под этим подразумеваются Костик и Лёша, а также Сима. Всё-таки, это они перехватили Симу к себе и жаждали жить втроём.

На втором этаже за оставшимися двумя кучками (Чеченев, Паша, Коммунист и Наиль, Марат, Султан, Пахом) мы закрепили 209-ую и 211-ую соответственно, ещё раз осмотрели все комнаты и закрыли их на ключ. Игорь дал мне ключи от 214-ой, и мы разошлись, договорившись встретится завтра на вокзале.

Приехав к тётке, я рассказал обо всём, что сегодня случилось, и о моём намерении жить втроём в двухместной комнатушке.

— Ничего, мы и не так ещё жили, — успокоила меня тётка и уже в надцатый раз начала рассказывать о своей молодости, и как она жила в общежитии…

— Сегодня великий день! — подумал я, как только проснулся, — сегодня 13-ое февраля 1994 года, воскресенье. Сегодня приезжают наши. Сегодня они и я сам впервые будем спать в этой мерзкой общаге. Познаем сладость тюремного заключения в её мрачных стенах.

— Я-то уже оправился после первого шока, а вот как будет с остальными, — ехидно подумал я уже за утренним чаем.

Вчера мы договорились с дядькой, что поедем в общагу к обеду — он поможет мне перевезти туда вещи. Затем я планировал немного прибраться (правда, не представлял чем), и уже оттуда ехать на вокзал.

К обеду мы, действительно, были на месте, я стоял перед 214-ой и пытался её открыть. Руки дрожали, я боялся показать комнату своему дядечке. Я, вообще, удивлялся, как он ещё мог тут оставаться. Мне казалось, что он убежит с криками ужаса сразу, как пройдёт мимо туалета по коридору «весёленьких стен». Но, наверное, его хорошо воспитывали, ведь как ещё можно объяснить тот факт, что на лице его была натянута улыбка, которую он изо всех сил пытался сохранить.

Побросав чемоданы, мы с ним прикинули, куда можно будет поставить третью кровать. Оценив все варианты, мы открыли 209-ую (ключ от неё я вчера также взял у Игоря) и вытащили одну кровать, сознательно превращая комнату в трёхместную.

Конечно, разумно предположить, что мне, как человеку, имеющего право первого выбора, следовало бы взять 209-ую, так как там тоже собирались жить три человека, как и у в 214-ой. Но просто трудно себе представить, как бы посмотрели на меня те три человека, когда узнали бы, что я предлагаю им на троих малюсенькую комнатенышку. И тогда бы обязательно кто-нибудь один из них переселился бы к нам.

Я говорю «кто-нибудь», хотя и дураку ясно, что это был бы Коммунист. Другие варианты тогда просто не рассматривались.

После окончательной расстановки так называемой мебели для прохода были оставлены чисто символические по своей ширине размеры (как в купе поезда), то есть чтобы при перемещении ноги желательно бы не наступали друг на друга.

Пожелав мне удачи и пригласив к себе через неделю, дядька уехал и оставил меня в «моей» комнате.

— Умора! — подумал я, — Вот и выбрал себе «самую лучшую». Молодец! Я прямо-таки горжусь собой. И как же мы здесь жить будем?

Я оглянулся вокруг в поисках веника или чего-то его заменяющего, но ничего не нашёл.

— Ну, и пусть! — Желание прибраться улетучилось у меня так же быстро, как и появилось. — Будем спать как все — в грязи и холоде, а завтра уберёмся.

— Видно, чёрт меня дёрнул выбрать нам эту кладовку, — продолжал думать я, — ну, кто, кто меня просил это делать? Я не могу! Я хочу домой, в Астрахань! В мою миленькую сраненькую Астрахань!

Так сидел я один посреди грязи и сырости и чувствовал, что на душе скребутся кошки. Нет, не об этом я мечтал, сидя в своей тёплой комнате в Астрахани. Смогу ли я здесь выжить? Именно выжить, потому что по-другому здешнее существование и назвать-то нельзя.

Я сидел, но мне и в голову не могло прийти, что то обстоятельство, что я выбрал именно эту комнату, сослужит нам хорошую службу. И кто знает, как бы всё вышло, если бы я не решился на этот отчаянный поступок.

Да, всего этого я не знал. Не знал я и того, что грядущие два года окажутся самыми лучшими годами моей жизни и оставят в моём сердце неизгладимый след.

Но сейчас передо мной была серая действительность, и ничего кроме грусти и разочарования не царило в моей душе.

Так просидел я около 20-ти минут. Но время летело, и скоро нужно было уже идти.

— Ну, всё, мне пора, — сказал я сам себе, затем решительно встал, оделся и пошёл прочь из этого общежития, чтобы вернуться сюда уже вместе со всеми.