Автово

ЧАСТЬ 20. Апогей

Пронзительно взвизгнула дверца Владиковской тумбочки. Я сразу же проснулся и ощутил неприятные покалывания на лице. Мгновенно вспомнилось всё.

— Я же ведь теперь окольцованный, — спросонья подумал я и поскорей повернулся лицом к стенке.

— Только не хватало, чтобы Владичка сейчас меня таким увидел, — говорил я сам с собой, — ещё сослепу не поймёт чего-нибудь, закричит. Тут Рудик проснётся, увидит меня, тоже закричит. Мало ли, что ему в первые минуты пробуждения покажется! А там вся группа сбежится, и пойдёт цепная реакция! А некоторые могут не выдержать — у кого-то печень больная, у кого-то с нервишками не всё в порядке… И что я буду делать с 16-ю трупами в нашей комнате? Нет, нет, к чёрту всё это, надо дать народу проснуться. Так что, не дай Бог, меня Владичка сейчас увидит.

И, подумав немного, я ушёл с головой под одеяло.

Разумеется, заснуть снова я не смог, поскольку проснувшийся Владик уже вовсю слонопотамил по комнате. Что за дурацкая привычка вставать в выходной день в девять часов утра! Вот, например, для нас с Рудиком самым обычным делом было вставать часиков эдак в два после полудня.

Где-то через час Владик пулей выскочил в коридор и с Рудиковской кровати донеслись звуки, говорившие, что Дима собирается вставать. Я быстро повернулся на спину и откинул с лица одеяло.

Рудик даже не подозревал, что его ждало в последующие мгновенья. Радуясь солнышку и новому дню, Дима медленно поднялся с кровати и стал одеваться. Затем, не спеша, взял полотенце, туалетные принадлежности и повернулся к окну. Смотря на тёплое солнышко, Рудик заулыбался, подумал о чём-то очень хорошем и хотел было уже повернуться обратно, как напоследок решил бросить на меня взгляд, чтобы посмотреть, чего это я так притих как мышь. Бросил и застыл как статуя.

Честно говоря, мне его даже жалко стало. Застыл бедняжка в такой неудобной позе: стопы ног указывали на входную дверь, а голова, повернутая на 180 градусов, смотрела на меня. Неудобно, однако, ничто не могло заставить Рудика сейчас распрямиться и встать более-менее удобно.

Я по мере возможности растянул губёнки и собирался уже сказать ему что-то типа «Ну, как?» или «Что скажешь?», как вдруг понял, что не могу. Не могу я это говорить, когда передо мной застывают в столь необычной позе. Так и смотрели мы друг на друга в полном молчании некоторое время, пока, наконец, изо рта Рудика до меня не донеслись странные звуки. Я обратился в слух, пытаясь расшифровать их. Возможно, Рудик хотел сказать что-то другое, но получалось нечто вроде «Ы-ы-ы! Ы-ы-ы!».

По правде сказать, я настроился на его привычное «Ба-а-а!», но услышав интригующее «Ы-ы-ы!», смутно подумал:

— Наверняка, он хочет сказать что-то, что начинается на «Ы».

И я стал лихорадочно вспоминать слова, начинающиеся на эту букву.

— Что-то не припоминается, — подумал я через некоторое время, — странно!

Рудик упорно продолжал изредка, урывками гнуть своё «Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!», затем как-то внезапно замолк, что-то в нём хрустнуло, и он, наконец-то, развернулся. Потом, глядя куда-то в пространство, как под гипнозом, он, не спеша, потопал к двери. Открыл её, повернулся в мою сторону, я ещё раз услышал странное «Ы-ы-ы!», после чего Рудик исчез в коридоре.

— Ой, как неудобно, — подумал я, — вдруг с ним ещё чего-нибудь случиться. А всё из-за меня!

Через некоторое время дверь снова заскрипела и передо мной вновь показался взволнованный Рудик с мокрым лицом. Очевидно, холодная вода немного освежила его, потому что на этот раз вместо «Ы-ы-ы!» (а я уже было только начал к ним привыкать) послышалась нормальная речь:

— Что это на тебе? — Рудик указал перстом на моё лицо. — Когда ты это успел?

— Это — кольца, — стараясь говорить спокойнее, ответил я. — Обычные кольца. Это мне Сони помог сегодня ночью, пока все спали. Про это знают лишь Рябушко и Петька. Ты — третий! Ну, и что скажешь?

Наверное, Рудик подбирал слово, которое могло более красноречиво выразить все его чувства, но, видимо, в русском языке такого не нашёл. За этим поиском его и застал Владик.

— Ой, Дима, привет, ты уже встал? — затараторил он, после чего, проследив за Диминым взглядом, посмотрел в мою сторону. В свою очередь я театрально медленно, выставив руки вперёд, поднялся с постели и во всей красе предстал перед Владиком.

— Ы! — коротко рыгнул он, невольно отпрянув назад.

— Да что же они все с утра хотят мне сказать? — думал я. — Наверняка, что-то очень важное! И начинается это на «Ы»! Что же это такое, чёрт побери?!

Быстро опомнившись, Владик вспомнил, что мы с ним на начальной стадии Великой Ссоры, попытался сделать равнодушное лицо и, прыгнув на свою кровать, изобразил что-то вроде: «Хи-хи-хи!».

Я отвернулся от него и начал одеваться.

Рудик так и не нашёл нужного слова, потому что спросил:

— А ты так и собираешься ходить с ними по городу?

— Конечно! — коротко ответил я и, оставив Владика и Рудика наедине, чтобы они могли обменяться своими мнениями, пошёл умываться.

Вернувшись в 215-ую, я облачился в чёрную рубашку и в своём новом траурно-шокирующем виде уселся на кровать и принялся раскладывать пасьянс.

В это же время в дверь постучали, и уже полностью пришедший в себя Рудик пошёл открывать.

— Ы-ы-ы! — опять послышалась знакомая фраза, Рудик в испуге отшатнулся от двери.

— Ну, всё, — подумал я, — от этого сегодня уже ничего не добьешься.

Из-за двери показалась взъерошенная голова Сони и, не обращая внимания на Рудика и Владика, он, отталкивая их, ломанулся в мою сторону.

— Рижий, здорово! — радостно заорал он, смотря на мои кольца. — Как у тьебя дьела?

— Всё нормально, Сони, — ответил я.

— Ничего не опухло?

— Да нет пока!

— Ну, и хорошо! Если съегодня не опухло, то не опухнет уже ньикогда! Я так волновался, боялсья, что какую-ньибудь заразу тьебе занесу. Фу! Слава Богу, всьё нормально!

— Да нормально, спасибо тебе, Сони.

— Ты ранки водой не промывай, — учил он меня, — лючше сльюнями промокай! Хорошо?!

— Хорошо, хорошо, — согласился я, решив не говорить, что промывал раны водой уже два раза.

— Ну, ладно, я пошёл, буду навьедоваться.

— Спасибо! — ещё раз поблагодарил я его.

Так же стремительно как и вошёл, Сони быстро вышел.

— Видал?! — похвастался я Рудику. — Трясётся за меня — как бы чего не вышло! А как же! Ведь я его творение! Так сказать, автор переживает за своё произведение.

Сидеть на своей кровати, раскладывая пасьянс, и ожидая первых посетителей (а именно с этой целью я уселся на кровати) мне надоело. Я встал и решил пойти к кому-нибудь сам. Хотя было ещё очень рано (около десяти утра), и все ещё спали, но, наверняка, кто-нибудь уже проснулся. Перед выходом я посмотрел на себя в зеркало. За ночь опухоль с лица исчезла, краснота прошла, и только в местах проколов на брови и в носу красовались кровавые дырочки, от которых пока не удалось избавиться. И всё же моё отражение шокировало даже меня. Что-то было во всём моём облике неестественным. Виной тому были слишком большие для этих мест кольца. Сюда просились только малюсенькие, но таких, к сожалению, в том киоске, где я покупал, не было. Да и делать сейчас что-либо было уже поздно. К тому же Сони среди прочего упомянул, чтобы в ближайшие дни кольца я не вынимал — необходимо было затвердеть ранкам.

— Ну, и ладно, — подумал я, — большие так большие. Я такой, какой есть, и пусть меня все таким и видят.

И открыв дверь, я отправился к 207а.

Дверь открыл Васильев.

— О!.. Э!.. Ты посмотри, что этот чудик с собой сделал, — сказал он куда-то вглубь комнаты.

Там на постели лежала больная Лариса. Васильев же, взяв на себя обязанности сиделки, пропустил меня в комнату.

— Ой! — тихо и как-то ужасно пробормотала Лариса, увидев меня.

— Андрюха, что ты с собой сделал? Кто тебя так?

— Да это добрый Сони помог! — жизнерадостно ответил я, и уже обращаясь к Васильеву, который стоял как столб, добавил:

— Ну-ка, дай ей быстренько какое-нибудь успокаивающее. По-моему девочке худо стало.

Васильев сразу очнулся и забегал по комнате в поисках лекарства.

— Ну, их в жопу! — подумал я. — Ещё что-нибудь с ней случится, а я виноват буду. Нельзя мне показываться перед больными в таком виде. Надо делать ноги.

И выйдя из 207а, я направился к себе. На этот раз, сев снова на кровать, я решил дожидаться посетителей сам.

Рудик немного пришёл в себя и, подойдя ко мне вплотную, стал рассматривать колечки.

— Ну-ну, — уже осмелевшим голосом сказал он, — интересно, что другие скажут!

— Да уж! — ответил я. — Скоро узнаем. Кстати, а где наш Владичка?

— Ну, ты вообще! — Рудик был безгранично удивлён. — Владик же тебя увидел! И неужели ты думаешь, что после этого он останется сидеть на месте и ни к кому не побежит об этом рассказывать?

— Прости, Дима, видимо, затмение на меня какое-то нашло.

Вскоре выяснилось, что Владик постарался. В коридоре что-то загрохотало, и в нашу дверь ворвался Лёша.

Жизнерадостно окинув взглядом комнату и остановившись на мне, он открыл было рот, но я его мгновенно перебил:

— Предупреждаю, никаких слов на «Ы» я не знаю, — тут Рудик косо посмотрел на меня, — мне, конечно, очень стыдно, но факт остаётся фактом.

— Ой, Рыженький, ой, прелесть какая, — скача на одной ноге от радости и совершенно не обращая внимание на только что мною сказанное, произнёс Лёша. — А это не больно? А?! А это приятно? А?! А что ты чувствовал? А кто тебе это сделал? Тебя уже кто-нибудь видел? Все живы?

Я сидел с открытым ртом и пытался вставить хоть слово. Ещё бы немного, и из моей уже пасти вырвалось бы знакомое «Ы-ы-ы!».

Но тут Лёша остановился, чтобы набрать новую порцию воздуха, а я, воспользовавшись этим моментом, быстренько начал отвечать:

— Ы-ы-ы… Тьфу!.. Это ужасно больно и страсть как неприятно. А что я чувствовал — не скажу, боюсь шокировать эстетически-воспитанного Диму. Не переживёт он этого! А всё Сони сделал, теперь ходит и волнуется за меня — как бы чего не вспухло! Видели меня только Дима с Владиком, Рябушко, Петька и Васильев с Лариской. Пока вроде бы все живы, но за последнюю не отвечаю. Фу-ух!

— Рыжик! Рыжик! — продолжал скакать Лёша. — А ты вот так и в институт пойдёшь и Гармашёву покажешься?

— Надеюсь.

— Здорово, только без меня не ходи! Я хочу посмотреть на его реакцию!

— Да ладо, ладно.

— Ну, усё, я побежал, надо Костику сказать про тебя.

— Бедный Костик, — сказал Дима, когда за Лёшей хлопнула дверь, — у него же печень больная, его нельзя волновать…

Далее события развивались слишком стремительно. Народ просыпался и обнаруживал около своих дверей перебирающего ногами Владика, который сразу в лоб ошеломлял всех сногсшибательной новостью:

— У Рыжего очередной бзик, его окольцевали — страшное дело — и скоро он улетает в тёплые края, то есть того, тронулся. У людей, видевших его хоть раз, нарушается координация. Вон, сами смотрите!

И он драматическим жестом, заламывая руки, указывал в коридор. Там от стенки к стенке на одной ножке скакал счастливый Лёша и улыбался.

Неудивительно, что после этого в 215-ую завалила почти вся группа, слава Богу, не все вместе.

Пахом самым естественным образом ухахатывался:

— Ха-ха, это что, ха-ха, это что такое, ха-ха, Рыжий, ты вообще!

Султан стоял около самой двери, не рискнув подойти поближе, и только через каждые 10 секунд произносил:

— Мда!

Мартын пинками подталкивал робко заглядывающего в нашу дверь Наиля, в результате чего оба кубарем влетели в комнату. Дабы никто не заметил его робость, Наиль решил что-то сказать.

— Ну, не знаю я слов на «Ы», не знаю! — с отчаянием в голосе произнёс я, видя, как он открывает рот.

— Ай, Рыжий, ай, Рыжий, — Наиль в притворном ужасе закрыл рот рукой, — ай, Рыжий…

— Дальше, — не выдержал я.

— Ой, Рыжий, ой… — решил вступить Марат.

— А конкретнее, — стараясь не сорваться, сказал я.

— И ты что, ай, — Наиль теперь закрыл руками всё лицо, — теперь вот так вот будешь ходить?

— Ну, всех это прямо интересует! Ну, конечно, буду! На хера тогда я всё это сделал?

— А на хера? — поинтересовался Мартын.

— А…а…а, — я растерялся, — а вот так просто, вот такой я загадочный.

— И кто это тебя так? — это опять Наиль.

— О, Боже, — вздохнул я, — да Сони это всё, Сони! Неужели всем теперь отвечать одно и тоже?

— Вай, вай, вай, вай, — качал головой Наиль.

— Вай, вай, вай, вай, — решил подыграть ему Мартын.

— А не пошли бы вы в одно место! — крикнул я на них. — Хватит придуряться, я армянского не знаю.

Тут в дверь снова постучали, и показался — редкий случай — сам Костик.

— Это здесь что ли цирк показывают? — спросил он, глядя на татар.

Наиль обрадовался новой пакости и, раскинув руки, втащил Костика в комнату и, указывая на меня, произнёс:

— Здесь, здесь, вон, смотри, уау!

Костик очень долго и пытливо изучал меня, после чего растянуто произнёс:

— Действительно, уау!

Я решил предупредить его дальнейшие расспросы.

— Значит так, — начал я, — слов, начинающихся на «Ы», я не знаю, хоть убейте, теперь я, действительно, буду так ходить, а сделал это всё Сони. Да, и вот ещё что, армянского я не понимаю. Это так, на всякий случай.

— Это ты всё мне? — удивился Костик.

— Тебе, а кому же ещё?

— А! Спасибо, конечно… А ты и вправду теперь будешь так ходить?..

Меланхоличностью я никогда не отличался, поэтому после этих слов я прямо-таки задёргался на кровати, не в силах совладать с собой.

— Цирк! — сказал Костик. — Ты, Рыжий, молодец! Давай дерзай дальше! Сбрей волосы на лобке, проколи соски и… не знаю ещё что.

— А мне член предлагали проколоть, — тихо сказал я, немного успокоившись.

— Вот-вот, — поддержал Костик, а потом, вдруг одумавшись, добавил, — только не с помощью Сони, а то он ещё какую-нибудь заразу тебе передаст.

— Сони передаст! Сони передаст! — заголосил Наиль, поучительно выставив вперёд палец.

— Ну, ладно, спасибо за представление, я пошёл, — сказал напоследок Костик и вышел.

За ним ломанулись татары.

— Вот это да, — восхищённо произнёс Рудик, в молчании наблюдавший за спектаклем, как только мы остались в комнате одни. — Даже САМ Костик пришёл на тебя посмотреть! Вот это да!..

Первые смотрины закончились, и мы сами не заметили, как подошло время обедать.

— А ты рискнешь пойти в таком виде в столовую? — спросил меня Рудик.

— А то как же! — ответил я. — Взаперти сидеть я не намерен. Вот сейчас и пойду.

— Погоди, погоди, — испугался вдруг Рудик, — сейчас я тоже пойду с тобой. ЭТОГО я пропустить не собираюсь!

— Чего ЭТОГО?

— Да ты что! Ты разве не понимаешь, как на тебя будут смотреть профилакторцы? Да ведь это же ужасно интересно! Нет, я не намерен пропустить такое зрелище! Вот, талончик я взял, теперь можем идти.

В коридоре на карачках курил Наиль. Узнав, куда мы идем, он в ужасе схватился за голову и просил:

— Рыжий, и ты прямо так сейчас пойдёшь в столовую? Вай, вай!

— Ну, и что! Ну, и пойду, — ответил я. — И, вообще, ты кто — татарин или армянин? К чему эти «Вай, вай»? Я же объяснил — по-армянски я ни бум-бум!

— Уау! Уау! — перестроился Наиль.

— Во! Совсем другое дело! Ты тут сильно не переживай, я сейчас пойду поем, и если меня там не забросают камнями, и я вернусь живым, то расскажу, как всё было.

И мы с Рудиком потопали навстречу неизвестности.

В коридоре нам повстречался какой-то посторонний мужик. Очевидно, он искал чью-то комнату. Увидев нас издалека, он бросился к нам, очевидно, с расспросами. Но чем ближе он к нам подходил, тем медленнее становились его шаги, а вскоре мужик, вообще, остановился на месте как присосанный. В этот момент я как раз проходил под лампой, и она полностью во всей красе осветило моё лицо. О расспросах мужик напрочь забыл, потому как пялился только на мою физиономию. Мы естественно прошли мимо этого воплощения базедовой болезни (говорят, у страдающих этим заболеванием сильно расширяются глаза, а уж в размерах выпяченных блюдец мужика сомневаться не приходилось). Честно скажу, мне стоило больших трудов пройти мимо него, сохраняя внешне полное спокойствие.

Рудик был моим третьим глазом.

— Всё ещё пялится, — с каким-то необычным удовлетворением произнёс он, обернувшись назад в десятый раз, — смотрит и не отрывается! Ой, что сейчас в столовой будет! — радостно потирая руки, добавил он.

И только спускаясь по лестнице, он решился высказаться по поводу этой моей метаморфозы.

— Знаешь, — начал он, — а я бы вот так не смог, честно скажу.

— Чего не смог?

— Не смог бы вставить себе кольца.

— А что бы смог?

— Ну, знаешь, я вот думаю, что покраситься ещё бы смог, но вот кольца… Ты, правда, очень смелый.

— Да ладно, ты ведь не знаешь, что я сейчас чувствую перед тем, как впервые показаться в таком виде перед обществом. Поверь, если честно, то моё сердце готово выскочить и убежать куда подальше… Ладно, сейчас сам всё увидишь.

И мы вошли в столовую…

На моё счастье там оказалось мало народу, но и этого на первый раз было достаточно. Рудик же не скрывал своего разочарования — уж он-то мечтал о том, чтобы столовая прямо-таки кишела профилакторцами.

Стараясь сохранять твёрдый шаг, я направился к стойке и протянул молоденькой буфетчице свой талончик.

Ну, и что! Протяни я ей сейчас на подносе живого удава, она бы всё равно ничего не заметила. Позабыв про свои обязанности, она, оперевшись на половник, в тихом ужасе смотрела на меня. Так продолжалось бесконечно. Мне надоело стоять с протянутым в руке талончиком, я опустил его в специальную тарелку и, указав на него, произнёс:

— Вот, талончик возьмите.

От звуков моего голоса повариха очнулась и стала накладывать мне обед. Поскольку она при этом ни на секунду не отрывалась от созерцания моего лица, то оставалось только диву даваться, как она ничего не перепутала и не пролила мимо тарелки.

Покончив с буфетчицей, я взял поднос и направился к свободному столику, отмечая про себя абсолютную тишину, что так не характерно для студенческой столовой. Не смотря на то, что, неся поднос, всегда необходимо смотреть себе под ноги, я не удержался и поднял глаза, обведя присутствующих своим взглядом. Увиденная мною картина поразила меня до глубины души.

Так называемое общество обедающих замерло в самых нетипичных позах: кто-то намертво вцепился руками в тарелку, кто-то замер на полпути, поднося ложку ко рту, у кого ложка, вообще, застряла в зубах. И все молчали. Под их испепеляющие взгляды я еле-еле доплёлся до стола и громыхнул об него поднос. Ничего к счастью не пролилось. Сразу наступила какая-то разрядка, мгновенно отовсюду послышались ехидные шушуканья и показывания пальцами в мою сторону.

Рядом подсел такой же ехидно улыбающийся Рудик.

— Ну, как первые ощущения? — поинтересовался он.

— Ужасно! — ответил я. — Что, разве не видишь, никто не ест, все на меня уставились и смотрят мне в рот.

— Ну, допустим не в рот, — уточнил дотошный Рудик.

— А ещё, — я повернулся в сторону, — вон, буфетчица чуть ли не вся высунулась из-за стойки, да ещё других позвала. Смотрят, суки! Сейчас обязательно кто-нибудь из них в компот упадёт.

Не знаю, как я смог доесть свой обед, но, сделав это, тут же поспешил прочь. Рудик не отставал.

— Неплохо, неплохо для начала, — радовался он.

Я уже немного расслабился, и мы вдвоём обсуждали первую реакцию на мой новый имидж, пока не заметили, что по коридору навстречу нам движутся два парня. Ни о чём не подозревая, они мирно беседовали о странностях жизни, пока не поравнялись с нами. Наступило гробовое молчание, а странности жизни отброшены в неизвестность. Рудик замер в предвкушении чего-то.

Мы уже удалялись в разные стороны друг от друга, но парни так до сих пор не обмолвились ни одним словечком. Оборачиваться я не рисковал, зато с каждым шагом я отчетливо слышал, как бьется моё сердце.

— Что-то не так, — во мне закралось подозрение.

Рудик вертелся из стороны в сторону.

— О, о, поворачиваются, — информировал меня он, — вот один рот разевает, что-то сказать хочет… эх, не получилось… ну… ну… опять ничего.

— Оставь их, — сказал я, — у них временная немота. Кажется, эти симптомы будут у всех, кто меня увидит впервые.

Но я ошибся. Мы прошли ещё несколько метров вперёд, как в абсолютной тишине пустого коридора разнеслось громкое и отчаянное:

— ЕБ..Ь!!!

Это очнулись от забытья наши случайные попутчики, а точнее антипопутчики (ведь шли мы в разных направлениях) и попытались как можно конкретнее выразить свои чувства после встречи со мной. Что и говорить — конкретнее просто некуда!

Эффект был просто потрясающий. Я был ошеломлён. Только сейчас я понял истинную реакцию людей на меня (тех, кто меня абсолютно не знал), и я был потрясён.

— Нет, ты представляешь, представляешь, — сказал я Рудику с отчаянием, когда мы уже свернули в наш коридор, — ведь это единственное, что они могли сказать, увидев меня! Дима! Скажи мне правду! Неужели всё настолько ужасно? Я, конечно, понимаю, что кольца немного большего размера, чем должны быть… но всё же… Я сделал ошибку? Скажи мне!

— Сейчас ты узнаешь мнение наших потомков, — не отвечая на мои вопросы, всё также ехидно улыбаясь, сказал Рудик, указывая рукой вперёд.

На этот раз к нам навстречу шли Славик с Колей. Наверное, в столовую.

— Ну, эти, думаю, покультурнее будут, — неуверенно предположил я.

Первым заметил во мне изменения Славик.

— О!!! — неожиданно остановился он и, вытянув вперёд руку, указал на меня. Лицо его странно вытянулось и будучи, как бы это сказать помягче, не совсем симметричным, теперь стало, вообще, ни на что не похоже.

— Ни х. я себе, ни х. я себе, — затараторил Коля, проследив за рукой Славика. — Ты чего это себе на лицо повесил? Ни х. я себе! И что, так теперь и будет всегда висеть? Ни х. я себе!

Затем, не дождавшись от меня ответа, схватил Славика и повел его за собой. Тот, не опуская руку, и с новым лицом поплёлся, словно находясь в каком-то странном сомнамбулическом состоянии.

— Хи-хи, — злорадствовал Рудик, — «Покультурнее будут»! Ха-ха! Да с тобой теперь никто по-другому и разговаривать-то не сможет!

Я с непоколебимым молчанием дошёл до 215-ой и только там смог свободно вздохнуть.

— Фу-ух! — выдохнул я. — За один этот поход в столовую я растратил столько энергии, сколько хватило бы мне на целый месяц вперёд.

Тут в нашу дверь постучали. Поскольку в данный момент я находился к ней ближе всех, то, не задумываясь, пошёл открывать.

За порогом стоял Юрик с чайником.

— Пацаны, — начал он, — у вас, типа, это… воды не будет?

Его блуждающий взгляд дошёл до меня, и он сразу осекся.

— Ой, мама, — внезапно затараторил он, — я лучше в туалете наберу.

Дверь сама закрылась, а через минуту в неё уже влетел Шашин.

— Где? Где? — высматривал, по всей видимости, меня он.

— Да вон, видишь, — сзади стоял испуганный Юрик с чайником и показывал на меня, — Линда![2]

Шашинская реакция очень походила на реакцию Лёши. Ужасно обрадовавшись, он подбежал ко мне и с неописуемым восторгом стал рассматривать и трогать колечки.

— Ага! — в возбуждении кричал он. — Прямо как у Линды! А чё губу не проколол?

— А есть я как буду? — поинтересовался я.

— А сморкаться ты как будешь? — в свою очередь поинтересовался Шашин.

Я озадачился, но ненадолго.

— Вообще-то, я пробовал, — ответил я, — немного неудобно, но можно.

— Класс! А кто тебе так сделал?

— Ну, вот, пошло-поехало, — подумал я про себя, после чего пришлось ещё раз повторить мою историю.

Довольный Шашин, весело улыбаясь, ушёл к себе.

Время от времени в 215-ую заглядывал Владичка, каждый раз украдкой посматривая на меня. Я делал вид, что не замечаю его поглядываний.

И тут зашла Галя. А я уже начал было удивляться, что это она до сих пор ещё не заходила.

— Ой, маленький шусик! — в умилении произнесла она. — Это кто ж тебя так?

— Да Сони всё!

— Ишь ты, масленица! А больно было?

И опять всё заново.

Пока Галя меня тщательно рассматривала, Рудик смотался в туалет и вернулся оттуда в состоянии крайнего возбуждения.

— Что — получилось? — спросил я.

Полностью игнорируя мой вопрос, тот начал тараторить:

— К нам Паша идёт! Я его в коридоре встретил, он, оказывается, ещё ничего не знает — это я намёками узнал, а я попросил его зайти к нам, мол, покажем что-то интересное!

— Мама! — на этот раз испугался я. — Что, вот сейчас этот эпилептик войдёт к нам? Что, вот прямо сейчас? Да???

— Ага!

— Мама! Зачем ты это сделал? Я с ним в спокойной обстановке разговаривать нормально не могу, а сейчас меня Кондратий хватит. Ты понима…

Я не успел докончить фразу, поскольку в дверь постучали и, не успев притвориться мертвым, я увидел входящего Пашу.

Дальнейшие моменты не поддаются никакому описанию.

Увидев меня, Паша вдруг как-то странно заголосил. Из-за его, то и дело прикрывающих в ужасе рот, рук доносилось множество неопределённых звуков, среди которых наиболее отчетливо слышалось протяжное «А-а-а-а-а-а-а!» на одной монотонной ноте. Я же в свою очередь, увидав мой бич в облике Паши, принялся орать не менее громко. В этот момент 215-ая была похожа на место, где началось светопреставление. У самого порога благим матом орал Паша, в совершенно противоположном углу комнаты разрывался на части я, в результате чего вся комната равномерно покрылась несмолкаемым рёвом, из угла в угол бегала взволнованная Галя, призывая нас, мягко говоря, заткнуться, а на своей кровати, ехидно потирая руки, радуясь заваренной им кашей, отчаянно веселился Рудик.

Не знаю, сколько бы это ещё продолжалось, если бы решительным жестом Галя не выставила Пашу за дверь, где он тут же смолк.

— Ишь ты, — с небольшой отдышкой произнесла она, — вот это у Паши глотка. А ты-то чего орал? Пашу ещё понять можно, и нервная система у него ни к чёрту, а ты-то чего?

— А у меня сегодня тоже вся система ни к чёрту, — решил всё из себя выплеснуть я. — Знаешь, в каком я напряжении сегодня с самого утра? А тут ещё этот выхухоль! У меня при одном его виде кровообращение нарушается!

— Ну, ладно, всё, всё, успокойся, — сказала Галя, — ушёл твой выхухоль и, по крайней мере, сегодня уже не вернётся.

После чего добрая девочка встала и ушла к себе.

Мы остались с Рудиком одни.

— Доволен? — спросил я его.

— А то как же! Столько впечатлений на сегодня! — послышалось в ответ. — Но самое главное, что это ещё не всё, продолжение следует!

— Что ты имеешь в виду? — мрачно поинтересовался я.

— Так ведь нам ещё сегодня в филармонию идти. Или… или ты не пойдёшь? — Рудик вдруг сразу испугался.

— Ну, почему же не пойду, — поспешно успокоил я его, — очень даже пойду. Только вот для начала ты сейчас сфотографируй меня в моём новом облике здесь в комнате, а перед работой выйдем на час раньше — сфотографируешь меня в городе.

До этого я неделю назад взял у кого-то фотоаппарат с намерениями запечатлеть себя любимого на фоне исторических достопримечательностей Питера. Всё-таки, наша учёба здесь уже заканчивалась, а таких фотографий у меня до сих пор не было.

Короче Рудик согласился, и я прилег отдохнуть, чтобы набраться сил для ужасающего, исторического и последнего моего похода в филармонию.

И вот я вышел на улицу. Впервые в своём новом обличье! Этот день я запомнил на всю свою жизнь.

Испуганная и впавшая в забытье вахтерша не считается. Зато считаются все встречные мне на улице бабки, которые круто меняли своё направление, увидав меня ещё издалека. А ещё говорят, у старушек плохое зрение. О тех, кто поднимал на меня глаза, только столкнувшись со мной, лучше, вообще, не вспоминать. Небольшой отрезок пути от общаги до метро по-настоящему позволил мне осознать весь масштаб того, что я с собой сделал.

В полный вагон метро мы с Рудиком зашли очень свободно, потому что передо мной как в сказке народ расступался с поразительной быстротой. Вагон охватила мертвая тишина, и под стук колес я ежесекундно ощущал на себе десятки взглядов. Рудик не помнил себя от восторга, наблюдя со стороны за всем этим представлением.

Невский проспект как всегда кишел людьми. Как я ни старался, я никак не мог утихомирить своё бьющееся сердце. Можно свыкнуться с мыслью, если на тебя все смотрят в упор минут пять, но чтобы всё время… Абсолютно каждый, замедляя шаг, смотрел на моё лицо, как на какую-то летающую тарелку, а когда я проходил мимо, ещё долго смотрел мне вслед.

А я же был просто в шоке. Конечно, я догадывался, какие последствия будут после моего выхода на улицу, но о поголовном внимание ко мне прохожих, да ещё таком, я и не помышлял. И сейчас мне было нелегко. Нелегко от всех этих взглядов, а их я ощущал каждой клеточкой своего тела. Впервые я ощутил на себе так называемую «звёздную болезнь», то ощущение, когда ты являешься центром всеобщего внимания с той лишь разницей, что на «звёзд» люди смотрят с обожанием и восхищением, а на меня сыпались лишь злобные и ничего не понимающие взгляды.

Так доковыляли мы с Рудиком до Летнего сада. Я увековечил себя там на фотоплёнку, после чего мы пошли на работу. Только сейчас до меня стал доходить весь ужас того положения, что в таком виде я должен зайти в храм искусства.

— Дима, — решил высказаться по этому поводу я, — да как же я туда такой пойду? Что скажет Прасковья?

— По общаге и по городу ходить не боялся, а в филармонию боится! — съязвил Рудик. — И какая тебе разница, что скажет Прасковья? Она же слепая! А если увидит чего-нибудь подозрительное, то подумает, что у неё видения!

— А признайся честно, ехидна, — набросился я на Рудика, — тебе всё это приносит неимоверное удовольствие. И в филармонию ты меня зазываешь только ради того, чтобы понаблюдать за реакцией посетителей. Ведь так?

— Ну… — замялся Рудик, — отрицать не буду.

— Пошли уж, — решился я, — посмеюсь и я напоследок.

Стараясь быть незамеченным и поворачиваясь ко всем задом, я пробрался к своему гардеробу. И вот, собравшись с духом, я был готов обслуживать первых посетителей. А вот, кстати, и они…

Первые посетители бодрым шагом направились к нашему гардеробу, но почему-то резко свернули в сторону. Вторые поступили аналогично, впрочем, как и третьи. Ну, прямо все как будто сговорились.

А вот одна храбрая старушечка направляется прямо ко мне в пасть, спокойненько разделась, взяла номерок и ушла.

— Смелая бабка! — констатировал Рудик.

Издали наблюдавший за бабкой народ всё же решился подойти к нам поближе и сдать свою одежду, хотя большинство всё же выстроились к Рудику, такому милому и невинному. Вообще, должно быть мы представляли с ним довольно контрастное зрелище: Агнец Божий рядом с каким-то чудовищем.

Вошедшая группа иностранцев, наоборот, с весёлыми улюлюканиями ринулась именно ко мне. Некоторые принимали меня за «своего», делали руками какие-то странные знаки, а я, не зная, что им отвечать, только дико улыбался.

— Оу! Какьие интэрэсные инстрюмэнты! — тыча пальцем мне в кольца, произнёс один жизнерадостный иностранец, и, не взирая на стоящую за ним очередь, принялся со мной болтать.

— Как ви это сдъелали? — не унимался он. — Вам било очьень больно?

— И здесь начинается та же история, — подумал я.

Пришлось уже в который раз мне объяснять этому жизнерадостному, что эти «инстрюмэнты» мне вставил такой же нерусский как и он, и что мне не было больно, а очень даже приятно (это я для разнообразия приукрасил уже опостылевший мне рассказ).

Иностранец был дико доволен, пощупал мои кольца и с явной неохотой отошёл от гардероба.

И тут раздался дикий возмутительный крик:

— Э, парень, ты чё, совсем больной что ли?

Крик явно предназначался мне. Передо мной стоял один из гардеробщиков, который работал здесь уже несколько лет и считался в филармонии своим. Случайно проходя мимо, он явно был шокирован моим видом. По всему было видно, что мальчик хоть и строил из себя крутого, но такого, да ещё в филармонии он отродясь не видел.

— Ты где находишься? — снова заорал он на меня. — Ты в филармонии! Сюда приходят приличные люди, а тут ты со своими кольцами! Хочешь быстро отсюда вылететь? Сейчас организую! А ну-ка, быстро их снял, а не то я сам их у тебя вырву!

Меня распёрло от негодования. Этот козёл ещё хотел было повозмущаться, но его вытеснили посетители, и он, поворчав ещё немного, скрылся за поворотом.

Наконец, концерт начался, все разошлись, а я в спокойной уже обстановке попытался разобраться со своими личными чувствами.

Всё-таки, случилось то, что я и ожидал. Ведь если быть честным перед самим собой, то ведь я отлично понимал, что, идя в филармонию в таком виде, я сильно перегибал палку. В конце-концов, это же не забегаловка какая-нибудь, здесь надо поддерживать марку заведения, его лицо. А тут я со своим… Даже самому невинному безумию есть свой предел, но в глубине души я надеялся, что окружающие воспримут моё чудачество пусть с улыбкой, но с пониманием. И мне, правда, жаль, что некоторые почувствовали в этом какой-то вызов.

Сегодняшний день (а точнее вечер) решил для меня ещё одну проблему. До этого дня я мучился: уйти мне с работы или остаться. Слишком уж мало платили, а удерживали только чаевые. За месяц я заработал чаевыми столько же, сколько получил в кассе в качестве зарплаты. Просто жалко было тратить своё личное время за столь ничтожную сумму. Но сегодняшний инцидент дал мне понять, что отныне в филармонии мне делать нечего. И хорошо, что меня увидел только какой-то гардеробщик, а что было бы, если бы меня узрели в таком виде кто-нибудь из администрации или сама Прасковья, которая непреклонно заботится о репутации филармонии.

Теперь же всё решилось однозначно. Путь в филармонию для меня был закрыт, и закрыл его я сам. Но что-то нет внутри чувства разочарования.

И всё же я мог сам открыть себе дорогу туда, сняв эти кольца. Но не для того я мучился в руках Сони, сжимая от боли зубы, чтобы так быстро всё уничтожить, по крайней мере, «правильная» филармония того не стоила. Поэтому для меня этот вопрос был решен явно и недвусмысленно.

В последний раз, и уже не говоря никому «пожалуйста», я раздал одежду и с каким-то лёгким сердцем, словно сбросив с себя тяжёлый груз, вышел на улицу и с наслаждением вдохнул в себя ночной воздух Питера…

На следующий день, еле успев встать с постели, в дверь истошно заколотили, и я пошёл открывать. На пороге стоял Сони.

— Привет, Рижий! Пришёл тьебя проведать. Не болит? Всьё нормально?

— Да, Сони, спасибо, что так беспокоишься, ничего не болит.

— Тьебя вчера уже видали? Что говорят?

— Экий ты любопытный! Разумеется, видали — не прятался же я по углам.

— Ну-ну, и чё?

— А ничё! Полный отпад! Такого даже от меня никто не ожидал.

— Молодец, Рижий! Тьеперь если кто будет тьебя спрашивать — кто тьебе так сделал — отвечай: «Сони!». И говори всем, что один прокол — 10 баксов. И кто так захочет сделать — посылай ко мне.

— Ладно уж, сделаем тебе рекламу, только я вот не уверен, что кто-нибудь тоже захочет так сделать.

— Ну, ладно, Рижий, я пошёл.

— Давай, давай, с меня бутылка, я помню. Жди!

Сони лукаво усмехнулся при упоминании о пузырьке и радостно испарился.

Насчёт пузырька всё было чистой правдой. В этом семестре мамочка снова отлила мне литр медицинского спирта, и я в ту самую историческую ночь изнасилования моего лица, не помня себя от боли и «счастья», пообещал Сони развести пузырёк. Тот, ясное дело, обрадовался и, похоже, до сих пор не забыл про это. Ну, а мне жалко не было. Пусть пацанёнок порадуется.

Я (как и все) отлично помнил первое употребление мамочкиного презента, а особенно его последствия. Думаю, что Коммунист и Рябушко до конца дней своих не забудут мой внеплановый день рождения 1994 года. Правда, сейчас я не особо был уверен, что именно мамочкин спирт был всему виной, поэтому я так легкомысленно пообещал его Сони. А следовало бы призадуматься.

Итак, Сони с утра меня немного развеселил, настроение у меня было отличное, и я решился подняться в 334-ую.

В коридоре меня сразу же окружила 213-ая.

— О, окольцованный вышел, — завизжал Юрик и, подбежав ко мне, прячясь, однако, за спины Шашина и Платона, спросил:

— Ну, чё, Рыжий, как спал-то?

— Откуда такая забота? — удивился я.

— Кольца спать не мешали? — пояснил Платон.

— А! Да нет, а с чего они мне мешать будут?

— Ну, как же, — опять вступил Юрик, — а вот это, — он потрогал кольцо на брови и резко отдёрнул руку, — с ним же заеб…ся.

К этому времени я уже настолько привык, что без мата ко мне никто не обращается, что относился к этому абсолютно спокойно.

— А по-твоему, я на брови сплю, да?

— А на чём же ещё? — удивился Юрик.

— Да пошёл ты на х. й со своей бровью, — рыгнул на Юрика Шашин, — Рыжий, ты мне вот что скажи: как ты сморкаешься?

— А как я сру, тебя не интересует? — изумился я. — Ты же вчера меня спрашивал!

— Да ответь ты ему, у него с башкой после вчерашнего не всё в порядке, — решил отмазаться Юрик и получил от Шашина мощный удар в поддых. Юрик не растерялся и ответил ему тем же. Ошалевший Шашин тогда стал наскакивать с кулаками на Юрика, пытаясь допрыгнуть до его лица. Тот в свою очередь прислонил Шашина к стенке и начал стучать об неё его головой.

Я ради приличия посмотрел на это представление (а то вдруг люди обидятся) и потопал дальше по коридору.

— Да ты не обращай на них внимания, — не отставал от меня свободный от представления Платон, — они почти всё время так. Это их обычные нормальные отношения, а так они добрые.

— Мне, вообще-то, в туалет надо, — остановившись около соответствующей двери, сказал я.

— А, ну, ты иди, иди, я тебя здесь подожду.

— А зачем? — моему удивлению не было предела.

— … Не знаю… — тихо ответил Платон.

Сделав своё дело, я застал его около сортира всё в той же задумчивой позе.

— Ну, ты это… расслабься, — решил взбодрить его я, — иди давай к своим добрым друзьям, а я дальше пойду.

Сделав Платону ручкой, я направился к лестнице, и тут Шашин и Юрик, увидав, как я стремительно удаляюсь, мгновенно оставили свои хип-хоповские телодвижения и ломанулись за мной вслед.

— Андрю-ю-ю-ха-а-а-а! — кричал на бегу на весь коридор Шашин. Позади него тряслось уставшее тело Юрика.

— Как ты сморка-а-а-ешься-я-я-я-я?

— Вот пристал, — в сердцах подумал я про себя.

— А вот так! — остановившись и смачно сморкнув на пол (что сделал впервые в жизни), сказал я и тут же скрылся на лестнице.

Дверь 334-ой мне открыл Чеченев.

— Во дурак, во дурак, — глядя на меня, произнёс он. — Заходи уж. Ты их так до сих пор и не снял?

— С какой стати я их должен снимать?

— Чай будешь? — решил сменить тему Чеченев, а потом, всё-таки, не удержался и добавил:

— Ну, дурак, а! Во дурак!

— Кого это ты там? — послышался из-за занавески голос Коммуниста.

— Да Рыжий пришёл в гости.

Коммунист вышел из укрытия и уставился на меня своими зенками.

— Чай будешь? — спросил меня Чеченев.

— Ну, ладно, давай, — согласился я и, обращаясь к Коммунисту, добавил:

— Миш, не смотри на меня так, а то мне смешно становиться.

— А как я на тебя смотрю? — спросил он.

Я хотел было ответить, но обернулся и… закричал.

В дверях стоял Паша и с порога начал орать благим матом:

— Кто? Кто его сюда впустил?

— Ну, я… — решил вставить Чеченев.

— А ты, вообще, молчи, — рявкнул на него Паша.

— Паша, ты чё, охамел что ли? — резонно возмутился Андрюха.

Паша не обращал на его слова ни малейшего внимания.

— Я спрашиваю, — продолжал он, — кто его сюда впустил?.. А… Ну, да… Зачем пустили, спрашиваю?! Он всю нашу комнату осквернит! Гнать его надо отсюда!

— Паша, заткнись! — рявкнул Чеченев. — Он ко мне пришёл, а не к тебе, ясно?!

— А ты чего орёшь на меня? Чё орёшь? — Паша покраснел от натуги как помидор.

— Сам орёшь! Как только вошёл, так и орёшь! — Чеченев пошёл пятнами.

— Ну, прямо как Юрик с Шашиным, — подумал я про себя, наблюдая за ними, — разве только что не дерутся.

— Ладно, Андрюха, — поспешно вставая, сказал я, — спасибо, конечно, за чай, но лучше я пойду отсюда. Кажется, я не вовремя.

И, обходя разбушевавшегося Пашу, я покинул столь гостеприимную 334-ую.

— Не забудь Ларису пригласить, — крикнул я Паше не прощание, — она поплюет тут три раза, перекрестит что-нибудь, и оскверненного места как не бывало!

Паша стремительно захлопнул дверь.

Ларису я вспомнил здесь очень даже кстати. Питерская жизнь на всех нас повлияла по-разному, а на нашу умную девочку особенно.

Лариса ударилась в религию! В принципе, я лично не вижу ничего плохого в том, что человек во что-то верит, в кого-то верит, и считаю это даже прекрасным качеством. Но всё дело в том, как верить. И здесь Лариса явно переборщила. Началось это у неё как-то внезапно, и, влившись в религию с руками, ногами и прочими частями тела, она вдруг резко преобразилась. Она вступила в какую-то секту во время одних из каникул в Астрахани (а по мне, так это самое подозрительное, в смысле «секта») и теперь уходила с головой в свои «возвышенные» проблемы и делала это с таким усердием, как будто специально хотела показать всем, как она изменилась. Ещё вчера хлеставшая с нами пиво, сегодня она выносила на порицание сие сквернодействие и доказывала нам, что «… так мы никогда не попадем в рай…».

Ну, ладно бы ещё она со своим фанатизмом оставалась сама при себе. Так нет же, медленно и осторожно она подбирала себе жертв и уверенно склоняла их вступить в её секту, дабы «…познать истинное назначение своего бытия…». Преданный и верный ей Владик стал одной из первых её жертв. Прямо удивительно, как это он не сломался. Лариса подходила с «добрыми» намерениями ко многим, в том числе и ко мне, но после того, как я чуть не рассмеялся ей в лицо и с ухмылкой выбежал из её комнаты, она меня больше не трогала. Ну, почти не трогала.

Однажды, зайдя к ней в гости, я услышал звук, напоминающий тихо приглушенное радио. На столе лежал плейер, включённый на всю громкость, и из его наушников плохо, но всё же слышно доносилась чья-то речь. Казалось, бубнил какой-то мужик.

— Что это у тебя такое? — спросил я, указывая на плейер.

— А это я специальную кассету купила в городе с проповедями, — похвасталась мне Лариса.

— А что, такие бывают? — во мне говорило только любопытство, но Лариса поняла это по-своему и вцепилась в меня мертвой хваткой.

— Хочешь, ДАМ ПОСЛУШАТЬ? — громовым голосом сказала она мне.

— Мне? — я даже как-то растерялся и не мог сообразить сразу, что мне делать дальше.

— Ага! Тебе! Возьми, возьми, очень интересно. Ты только поставь её в магнитофон, включи и слушай, а сам можешь в это время делать что хочешь! Это очень удобно! Возьми! Не пожалеешь!

Я молчал.

— ВОЗЬМИ! — с каким-то особым ударением добавила Лариса.

Наконец, я очнулся.

— А дрочить под проповеди можно? — спросил я первое, что пришло мне в голову. И пока Лариса не пришла в себя от моего неожиданного вопроса, быстро добавил:

— Ой, знаешь, совсем забыл — у меня ведь там пельмени варятся, как-нибудь потом поговорим.

И оставив очень умную девочку размышлять над тем, какая связь между проповедью и пельменями, я умчался прочь из её обители…

А так Лариса меня больше не трогала. Да и, вообще, смешно подумать: я в секте!!! Да меня только от одной мысли, что я заржу как всегда в самый неподходящий момент какой-нибудь церемонии, прорывало на хи-хи.

— Да, ну, и люди тут у нас живут, — думал я, шагая к себе по коридору и уже не обращая внимания на повернутые вслед за мной головы непальцев, которые с умилением смотрели мне вслед. — У одного эпилептические припадки чуть ли не каждый день случаются, у другого вечная проблема: куда девать свои сопливые платочки, и нужно ли их, вообще, стирать или сразу выкидывать, у третьей бзик на религиозной почве… а вот сидит на карачках до смерти надоевший мне Шашин, который ждёт, чтобы ему подробно разъяснили, как надо сморкаться. С Владиком что ли его поближе познакомить…

— Пошли обедать, — позвал меня за собой Рудик.

— А ты всё надеешься, что на этот раз будет больше народу? — подозрительно спросил я.

— Что ты, что ты, — притворившись невинной овечкой, ответил Рудик, — просто обедать уже пора.

— Ну, ладно, пошли.

В этот раз надежды Рудика оправдались. Столовая прямо-таки ходила ходуном от целого полчища профилакторцев. Уже более уверенной походкой, чем вчера, я подошёл к стойке. На этот раз на раздаче была моя любимая буфетчица Шарла.

— Эх ты! — выдохнула она на одном дыхании, увидев меня.

Тут за чем-то в этот момент к ней подбежала другая — самая их главная и, обернувшись на меня, заголосила на всю столовую:

— Батюшки! Миленький, да кто же тебя так окольцевал?

В этот момент Рудика абсолютно не интересовало то, что дают сегодня на обед. Стоя к стойке задом, он с наслаждением упивался реакцией обедающих. Те, кто видели меня сегодня впервые, были просто поражены, хотя и остальные (вчерашние) смотрели на меня с не меньшим интересом. И, вообще, создавалось такое впечатление, что они специально сидели тут и ждали моего прихода (этим, наверное, объяснялось огромное количество людей с уже пустыми тарелками, которые не спешили уходить).

Не отвечая на крики главной буфетчицы (да и что я мог ответить), я взял поднос и чудом нашёл пустой столик. Следом за мной поспевал Рудик.

— Ну, чё, видел, как все таращатся? — спросил я его. — Пришли как в цирк! Теперь ты, наверное, доволен?

— Да, — согласился тот, радостно уминая свой суп, — сегодня намного лучше.

Доев свой обед и доставив народу эстетическое наслаждение, я вышел из столовой и только в коридоре спокойно вздохнул.

— А что это ты такой бледный? — спросил Рудик.

— Да вот, не знаю как теперь сморкаться, — глядя куда-то в пустоту и думая совершенно о другом, по инерции ответил я.

— Что??? — Рудик был крайне удивлён.

— А?! — я очнулся от забытья. — Чего «что»?

— Почему ты не знаешь, как сморкаться? Это очень легко! Вот посмотри хотя бы на Владика.

— Стоп! — резко остановил я его. — Не будем об этом. Ты разве забыл, что у меня с ним «война»?

— Ну, ладно, так почему же ты такой бледный?

— А, вот ты о чём, понимаешь… Понимаешь, я, кажется, начинаю жалеть о том, что сделал.

— Задумываешься о смысле жизни? — съехидничал Рудик.

— Да иди ты… Я тебе не Лариса! Как будто не понимаешь, о чём я говорю! Я жалею, что вставил себе эти кольца. Хотя, в принципе, не жалею — я никогда не буду жалеть о том, что это сделал, просто… Даже не знаю, как тебе это объяснить. Понимаешь, всё дело в обществе. Люди какие-то… зацикленные что ли. Ну, понимаю, если бы я сделал это в Астрахани — в нашей провинции. Конечно, там бы все замертво попадали после моего окольцованного шествия по улице. Но здесь, в Питере, в таком продвинутом мегаполисе… Я думал, что народ здесь намного раскованнее, и никто не удивится, если кто-нибудь голышом проедет в метро — ну, это я утрирую, конечно. Теперь вижу, что я ошибался. Я жалею не о том, что вставил эти кольца, а жалею вот эту нашу консервативность, нежелание отходить от общепринятых стандартов. Шаг влево, шаг вправо — и ты уже не человек, а изгой какой-то. Ты же сам видел, как на меня весь город пялился, как на какую-то говорящую лошадь. И я так не могу! Если бы ты был на моём месте (Рудик незаметно плюнул три раза через левое плечо), то понял, как это неимоверно тяжело постоянно, без всякой подготовки быть в центре всеобщего внимания. И ладно бы смотрели просто так, но ведь некоторые смотрят с такой злобой, что готовы меня убить — вспомни вчерашний случай в филармонии — как будто я им чем-то угрожаю! И я тебе говорю — я так больше не могу! Я носил эти кольца каких-то два дня, но мне кажется, что за это время я прожил два года — до того эти дни были для меня перенасыщенными, в смысле эмоциями.

— И что, теперь ты их снимешь? — как-то очень жалостливо произнёс Рудик.

— Ну, не знаю, — замешкался я, — но, скорее всего, да. Ты меня в таком виде уже заснял на плёнку, потомкам повеселиться хватит, так что…

— А как же Гармашёв? — вдруг ужаснулся мой собеседник. — Он ведь тебя ещё таким не видел! И неужели ты не захочешь посмотреть на его морду, когда он увидит тебя?

Рудик знал, на что напирал. Посмотреть на Гармашёва в этот момент мне очень даже хотелось, но истощённая жизненная энергия требовала своё. Мне необходимо было вновь превратится в обычного серого человечка для её восполнения.

Мои размышления прервал запах сортира.

— Знаешь, — обратился я к Рудику, — я, пожалуй, в туалет зайду, а то, вон, там, — я указал рукой дальше по коридору на знакомую до боли фигуру, — кое-кто сидит, а мне нужно проникнуть в 215-ую незамеченным для него.

— Так это же Шашин, — зорко всматриваясь в даль, сказал Рудик, — чего тебе его бояться?

— Да не боюсь я его! Просто он меня уже достал по одному вопросу. Иди, иди, это моё личное дело.

Выйдя на всякий случай через полчаса, около своей кабинки я обнаружил Шашина.

— Андрюха, — обратился он ко мне, опуская тот факт, что я сидел на очке полчаса, — а я знаю, как ты сморкаешься.

— Ну! — я был близок к помешательству.

— Ты вот так отодвигаешь кольцо, — он начал объяснять на руках, — потом сморкаешься, а потом опускаешь кольцо и протираешь его платком.

— Ну, молодец! — с расширенными глазами заорал я. — Как я рад за тебя! Ну, наконец-то, ты догадался! Слава Богу! И теперь все проблемы решены! Ведь правда? — в моём голосе сквозило крайнее отчаяние.

— Чё, правда? — обрадовался в свою очередь Шашин. — Я всё правильно угадал? Ну, класс! А то я всё мучаюсь! Вот, сразу легче стало. Ну, я пойду.

— Бред какой-то, — подумал я, глядя вслед ему, — неужели теперь всё? Да, пожалуй.

И уже не крадучись, я пошёл в свою 215-ую.

— Так ты идёшь сегодня в филармонию? — спросил меня Рудик.

— Нет, я уже решил это однозначно, — ответил я.

— И что же, я теперь один там буду стоять? А что скажет Прасковья?

— Подойдёшь к ней и скажешь, что я увольняюсь по собственному желанию. И не важно, что она обо мне подумает. А тебя, точнее к тебе поставит кого-нибудь ещё. Там наверху в одном гардеробе почти никто не раздевается, а там целых три гардеробщика, сам знаешь. Так что замену мне найдут быстро, один не останешься!

С этого дня по вечерам я оставался в комнате один. Владик и Рудик уходили на работу, а я вставлял в магнитофон кассету с Мадонной и наслаждался одиночеством…

На следующий день, когда все после выходных пошли в «школу», я остался дома. Теперь я уже твёрдо решил, что с кольцами ни одному преподу на глаза не покажусь. Мало ли, что может случиться с всякими там старичками типа Бронникова по проектированию. А мне ему ещё курсовик сдавать…

Сегодня утром на вахте я нашёл телеграмму на своё имя. Проходя мимо испуганной вахтерши, которая сразу же заперлась изнутри при виде меня, я прочитал послание. В нём говорилось, что мои родители решили порадовать своего сыночка и посылали ему (то есть мне) посылку с поездом. Поезд должен был прийти сегодня, и пока у меня до него было время, я, не спеша, позавтракал в столовой под всё те же испепеляющие взгляды голодных студентов, вернулся в 215-ую и подошёл к зеркалу.

Нелегко было начать задуманное после той ночи мучений у Сони, но другого выхода я не видел. И всё же, решив пощадить нелёгкий труд Сони и мои личные переживания, я решил выполнить только половину задуманного.

Поглядев в последний раз на свой новый и (что уж там) ошеломляющий образ, я решительно взялся за бровь и снял с неё кольцо.

— Да, — подумал я про себя, — тридцать минут мне это кольцо вставляли, да ещё как, а снял я его за три секунды.

Назад возврата уже не было. Учитывая специфическое место прокалывания, вставить кольцо обратно не представлялось никакой возможности. Да и сейчас, глядя на кровоточащую ранку, которая ещё не совсем успела зажить, мне этого, честно говоря, и не хотелось.

Однако, кольцо в носу я решил оставить. Скорее всего, думал я, для брови кольцо и в самом деле было слишком большим, но для носа, может быть, сойдёт.

Но, так или иначе, я считал, что в таком виде выгляжу куда более пристойно, и народ будет реагировать на меня не так сильно. Не правда ли, глупо?

Впервые свою глупость я понял в метро, когда ехал на Московский вокзал. Делая вид, что читают газету, люди искоса, рискуя напрочь окосеть, наблюдали за мной всю дорогу и опять около меня никто не рискнул встать.

На вокзале на меня подозрительно смотрели менты и ходили за мной по пятам, когда я рассматривал здешние ларьки, боясь, кабы я чего не спёр.

Впрочем, подозрительность у питерских блюстителей порядка я вызывал уже не первый раз.

Однажды, тоже на Московском вокзале, приехав, как и сейчас, встречать астраханский поезд, меня при выходе из метро остановили трое ОМОНовцев. Вот уж не знаю, что такого подозрительного в моей внешности было тогда. Вроде бы лицо моё не такое уж и страшное: прыщей и оскалов не наблюдается, так что… А в то время (да и сейчас тоже) останавливали почти всех лиц кавказской национальности и типов с бандитскими рожами. Ни к тем, ни к другим я вроде бы не относился.

Ну, окружили они меня, а один таким голосом, каким в церквях батюшки службы читают, монотонно говорит:

— Ваши документики.

Не знаю почему, но когда говорят «документики», я всегда представляю себе только паспорт. Естественно паспорт я с собой не носил, поэтому ответил:

— Нет у меня с собой никаких документов.

— Так… сколько лет?

Я знал, что выгляжу моложе своих лет, поэтому запросто мог что-нибудь соврать. Помню даже один случай, когда нам с Рудиком в Петродворце хотели протянуть два детских билета, на что я, оскорблённый в лучших чувствах, гордо заявил, что мы — студенты! А после укорял себя, что не взял такие дешёвые билеты…

— Двадцать, а что? — ответил я ОМОНовцу.

— Так… а почему же тогда документиков с собой не носите.

— Не считаю необходимым.

— Это как же так? — удивился ОМОНовец. — Документики должны быть обязательно! Ладно, — он решил сменить тему и снова по-заученному затянул:

— Огнестрельное, холодное оружие, наркотики при себе имеете?

Я от опупения просто врос в землю.

— Вот тебе и весь сказ! — подумал я. — А как же, целый пулемётик под пиджаком прячу!

Моё второе «я» подбивало меня сказать ему «Да» и посмотреть, что из этого получится. Потом вдруг подумалось, что меня будут обыскивать, а чтобы найти наркотики, натравят на меня специальных служебных собак. А ещё лучше свиней! Я где-то читал, что у свиней нюх (а особенно на наркоту) более обострён, чем у собак, и сейчас таможня некоторых стран использует с успехом именно свиней.

Мысль о том, что меня будет обнюхивать какая-то свинья, мне сразу не понравилась, поэтому здравый смысл заставил сказать меня «Нет».

— А что у вас в карманах? — спросил всё тот же ОМОНовец.

— Ну, вот, — размышлял я, — и какая им разница от моего ответа. Можно подумать, что им кто-то отвечает «Да».

— Личные вещи, — обобщил я.

ОМОНовец подошёл ко мне, велел расставить руки и принялся по мне шарить. Мимо проходил народ и с интересом поглядывал в нашу сторону, а некоторые сердобольные бабульки укоризненно качали головой.

Нет, какое хамство — при всех меня лапать, а я стоял и ничего не мог поделать.

— А это что? — мужик обнаружил в кармане что-то твёрдое.

— Очки! — честно ответил я, не уверенный, что после его обыска они ещё не треснули.

— Достаньте.

Я полез в карман и вместе с очками достал свой студенческий билет, который лежал там же. Тут мне вспомнилось, что на нём есть моя фотография, а значит, это документ, удостоверяющий личность.

— А вот, кстати, студенческий, — невинным голосом произнёс я, — подойдёт?

Мужик набросился на него как коршун на падаль.

— А что же вы раньше молчали? — упрекнул он меня и, посмотрев на фотографию, вернул студенческий обратно со словами:

— Можете идти, — и нехотя отдал честь.

— Ну, надо же, — ухмылялся я про себя, — если я студент, то и оружия у меня при себе быть не может — сразу отпускают!..

Сейчас, вспомнив этот случай, я невольно улыбнулся и посмотрел на надоевших мне ментов. Как будто специально кольцо в носу вызывающе блеснуло на солнце. Менты подозрительно напряглись, но, видя, что я, похоже, ничего дурного не замышляю, расслабились. Я же, не обращая на них внимание, потопал к нужной мне платформе.

А вот и долгожданный астраханский поезд с посылкой на моё имя. Вот из вагонов выползают провинциальные астраханские бабы.

Я полез в свой вагон, как вдруг короткий, но резкий крик «О, Боже!» заставил меня и окружающих круто остановиться.

Орала баба, выходящая мне навстречу. Казалось, что её децибелы разнеслись в радиусе на несколько километров вокруг. Причину столь отчаянного крика души выяснить было совсем не трудно, поскольку баба в упор таращилась на меня, а её губы, похоже, шептали слова молитвы.

— Бедная женщина, — подумал я, — приехала в Питер отдохнуть, посмотреть, так сказать, прекрасное, а тут такое…

Баба с периферии, действительно, была напугана до смерти и не могла больше вымолвить ни слова. Но и того одного её крика было достаточно, чтобы к нам сбежались почти все пассажиры и проводницы с соседних вагонов. Не видавшие ничего подобного в своей жизни, астраханцы смотрели на мой нос как на ожившего сфинкса, пока я, плюнув на них, не зашёл в вагон и взял, наконец-то, свою посылку…

Приехав в родное Автово и зайдя в общагу, я решительно, молча подошёл к зеркалу и безо всякого уже сожаления снял последнее кольцо с носа…

Вот и всё! Так и закончилась самая грандиозная метаморфоза Рыжего.

Пусть она длилась без малого всего три дня, но за эти три дня я заставил говорить о себе чуть ли не всё общежитие. С помощью профилакторцев и не в меру болтливого Сони теперь обо мне знали почти все. А разве не этого я добивался?

Теперь уже никто и никогда не скажет, что ему нечего сказать об астраханцах и об одном дураке, в частности. Мой план сработал, мечта осуществилась, и пусть хоть на три дня, но я стал «звездой». Несколько специфичной «звездой», конечно, но я познал это новое для меня чувство.

Это был мой апогей! Мой пик! Пик моих самых бредовых безумств, потому что я знал, что дальше уже пойти не смогу. И если я ещё и попытаюсь выкинуть что-нибудь эдакое, то всё это померкнет в ярком свете этих трёх дней!

И что-то мне немного взгрустнулось. Теперь я опять самый обыкновенный Рыжий и сморкаюсь как самый обыкновенный человек…