Автово

ЧАСТЬ 4. Заселение

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Площадь Восстания», переход на линию 3.

Я встал и приготовился к выходу. Электричка, не спеша, ехала по тёмному туннелю, вскоре затормозила и изрыгнула из себя целую толпу, которая ринулась во все стороны. Табличка «Выход к Московскому вокзалу» указывала налево. Налево я и пошёл.

Выйдя из метро, я почувствовал, как мороз сразу же обжог мне лицо. На улице было градусов 20, а то и больше (мороза, разумеется).

— Как сегодня будем спать в этой конуре — околеем все, — были мои первые мысли на, так сказать, свежем воздухе. Да уж, свежее только в морге.

На вокзале было ужасно много народу — так, по крайней мере, казалось. Потом я пойму, что это обычное явление для Питера, но для меня, провинциала, такая толпа была в диковинку.

На электронном табло весело забегали зелёненькие циферки и сообщили, что поезд N 259/260 Астрахань-Санкт-Петербург уже на подходе и вот-вот появится.

Вскоре я увидел Игоря. Он был весь закутан и тоже выражал своё недовольство местным климатом.

Стараясь весело и непринуждённо болтать о своих первых впечатлениях и о жизни, вообще, мы вдруг услышали, как какая-то тётка, прокричав в рупор, сообщила, на какой путь прибывает наш родной 259/260.

Радуясь дополнительной возможности согреться, мы почти бегом пошли на нужную платформу.

— Ой, чего сейчас будет! Мне даже страшно, — сообщил я Игорю. — Сейчас все со своими баулами и чемоданами весь перрон займут. Суматоха начнётся.

— Да ладно, успокойся. Давай так, ты иди дальше — к плацкартному вагону, а я встречу здесь «купейных».

Как уже упоминалось раньше, 8 человек из наших ехали в купе, а 8 — в плацкарте. Вот почему я сейчас и шёл всё дальше и дальше от здания вокзала по неимоверно длинной платформе — ведь именно там, где-то в конце, должен был остановиться плацкарт с нашими.

На горизонте показался поезд к величайшей радости продрогшей и замёрзшей толпе встречающих.

Вот мимо меня стали проезжать купейные вагоны, в окне одного из которых на меня дико смотрела и улыбалась морда Васильева.

Наконец, поезд полностью остановился, я взглядом отыскал нужный мне вагон и уже собрался было подойти к нему поближе, как увиденная мною картина заставила меня мгновенно остановиться и впасть в оцепенение.

Дверь вагона распахнулась, и оттуда стали выползать знакомые рожи. Положив свои вещички на перрон, они тут же ринулись обратно, оставив Катьку присматривать за вещами. Затем они выбежали снова, дико вороча глазами, ища Катю, а найдя её, немедленно подбегали к ней, клали новые чемоданы, роняли старые и снова убегали в вагон. Эта история повторялась бесконечно. Сначала я пробовал считать их вещички, но тут же сбился со счёта, поскольку за снующей туда-сюда массой уследить было невозможно.

Вскоре вокруг Катечки образовалось столько вещей, что пройти мимо них людям было очень затруднительно, а то и не представляло никакой возможности.

— Хорошо, что вагон в числе последних, — подумал я, — всё-таки, народу за нами почти нет.

Катя уже с места не могла сдвинуться, рискуя быть раздавленной этой глыбой вещей.

Если бы поставить все сумки, чемоданы, коробки и т. д. друг на друга, а на них сверху поставить Катю, то кто знает, не переплюнула бы она по высоте Мать-Родину. Правда, ещё неизвестно, не осталась бы она заикой после эдаких выкрутасов.

Но стоять и дальше на одном месте я уже не мог и, подойдя ближе, я спросил Катерину:

— Привет, это что — всё ваше или у меня галлюцинации.

— Наши, наши, сейчас ещё принесут.

Мне стало нехорошо. Я знал, я догадывался, что вещей будет не мало, но чтобы столько…

— И как же вы всё это попрете? — начал было я, как вдруг из вагона раздался душераздирающий крик:

— Вот он!!!

Вскоре из вагона выбежали остатки наших с последними вещами и окружили меня.

— Где автобус?! Ты заказал нам автобус?! — белугой ревел Коммунист.

От волнения у меня даже язык отнялся.

— К-к-какой автобус?

— А на чём мы поедем?

Тут я опомнился и тоже заорал на него:

— А мне какое дело! Нечего на меня наезжать, мы сами тут только два дня, ещё не освоились. Наймите носильщика или сами, в несколько заходов, перенесите вещи до вокзала.

И объяснив, куда нести чемоданы, мы с Катей остались стоять на стрёме, а остальные, взяв в руки, кто что может и сколько может, стали делать свои первые шаги по питерской земле.

Потом, взяв некоторые Катины вещи, я тоже пошёл к очередному «пункту свалки». Проходя мимо вагона, где встречал Игорь, я остановился, ибо здесь вещей было столько же, если не больше. Самое большое количество сумок и чемоданов было у татар и Султана.

Они наняли настильщика. Я бы на их месте сделал бы тоже самое. Себе дороже! Уж лучше заплатить, чем надорваться.

Встретившись и перетащив всё в одно место около выхода на дорогу, мы остановились и стали думать.

О том, чтобы с таким грузом ехать в метро не могло быть даже и речи. Эдак мы бы и до утра не управились. Решено было брать грузовую машину. И как самый кричащий, Коммунист пошёл её искать.

А пока мы все стояли на жутком холоде, перескакивали с одной ноги на другую и делились впечатлениями. Надо сказать, что в поезде нашим крупно не повезло: оба вагона совершенно не отапливались, в Саратове было 30 градусов мороза, народ спал в куртках, пальто, шапках и чуть ли ни в валенках на босу ногу. На Рудика, вообще, смотреть было невозможно. Его лицо, и без того всегда белое, сейчас напоминало какую-то маску Пьеро. Эту бледность подчеркивала также его светло-серая куртка. На него невозможно было смотреть без слез и конвульсий. Он неподвижно стоял рядом с Владиком, и чувствовалось, что только благодаря этому союзу Рудик крепился изо всех сил и призывал на помощь всё своё самообладание, чтобы переселить желание бросить всё и с диким криком кинуться под проходящую электричку.

Я лишь мысленно поблагодарил небо за то, что мы с Игорем в поезде чувствовали себя комфортно и спали с расстёгнутыми рубашками.

Катя постоянно нервничала и не знала, куда деть свой тубус, а положив его, всё время боялась, как бы он не упал. Мы все стояли и ждали без вести пропавшего Коммуниста, даже стали надеяться, что он, действительно, пропал, но через некоторое время кто- то решился пойти за ним следом.

Мороз крепчал, ждать становилось совершенно невыносимо, как вдруг появился Коммунист и сообщил, что поймал тачку — шофер согласен довезти нас за 50 тонн. Нас было много, поэтому скинуться было можно. Итак, снова взяв в руки вещички, мы потопали к тому месту, где стоял грузовичок. Какой-то молодой парень, который и оказался шофером, велел нам быстрее загружаться.

Мы уже решили, что в машине поедут я, чтобы показывать дорогу и кто-нибудь — человека 2–3 — из наших, а всех остальных Игорёк повезёт за собой в метро. Этими добровольцами, едущими со мной, стали Марат, Наиль и Султан.

Началась загрузка. Поднялась страшная канитель — все жаждали закинуть свои вещи первыми.

Уйдя от греха подальше, я отправился к шоферу в кабину, рассказал, куда надо ехать и стал ждать окончания погрузки. Где-то через полчаса шофер юркнул к себе в кабину, сказал, что все погрузились, трое ребят тоже залезли в кузов, так что можно ехать.

Всю дорогу я намеревался ехать молча, указывая только направление, тем более что у меня в руках был завернут в какую-то тряпочку телевизор, который торжественно вручил мне Наиль и велел следить за ним пуще всего. Так что прижатый этим мини-телевизором и разморенный теплом кабины, я вовсе не собирался точить лясы с водителем, который, конечно же, с самого начала пути забросал меня своими вопросами. Отвечая невпопад, я краем глаза обратил внимание на название одной из улиц, по которой мы проезжали — улице Марата, и позавидовал нашему большому татарину, который имеет в Питере свою собственную улицу.

— Везёт же некоторым, — подумал я, — а вот моим именем хоть бы кладбище какое-нибудь назвали. Пустячок, а приятно!

На горизонте замаячила общага.

— Вон, туда! — показал я рукой направление и настроился на долгую и нудную выгрузку. Честно говоря, меня очень обрадовало, что грузовичок подкатил своим задом к самой двери общежития, что значительно облегчало погрузо-разгрузочные работы.

Выплюхнувшись наружу, я заковылял к кузову и с наслаждением лицезрел три красные с выпученными глазами физиономии.

— Не запарились? — съехидничал я и несомненно получил бы в пятак, если бы Султан с татарами не были бы так обморожены. Сидеть сорок минут в открытом всем ветрам кузове занятие не для слабонервных.

Тем временем, мужик-водитель сам начал разгружать машину. За такое дело я, сбегав быстренько к себе в 214-ую, решил наградить его несколькими воблёшками, которые в Астрахани вместе с туалетной бумагой понапихала мне мама. Воблы было много, так что несколько рыбьих трупов средних размеров мне было не жалко. Увидев трупы, шофер заулыбался и с удвоенной силой принялся за разгрузку.

Наконец, все вещи лежали на земле, грузовик уехал прочь, а мы продолжали заниматься физическими упражнениями. Решено было не мёрзнуть на улице, а занести все вещи в вестибюль. Что мы и стали делать. Только мы это начали, как из-за угла появился Игорь со всей оравой. Теперь уже перетаскивали все. Ото всех дым валил столбом, но никто не жаловался на эту возможность хоть чуточку согреться.

И вот, дверь общежития захлопнулась, все мы стояли уже внутри, и наступил торжественный момент раздачи ключей от комнат.

Тут ко мне подбежали Владик с Рудиком, и в их глазах я прочитал вопрос, который они мне никак не могли задать: «Ну, как?»

— Ребята, вы уж меня извините, но другого выхода не было — я взял нам маленькую комнатку на двоих. Зато Коммунист нам теперь не страшен. Я перенёс туда ещё одну кровать, но ничего — жить можно.

Они пока молчали, но видно было, что они испытали сильное облегчение оттого, что от гниды удалось-таки, наконец, избавиться.

Игорь взял на себя роль руководителя (староста, всё-таки) и, оставив нескольких человек следить за вещами, повел народ за собой. Он-то и показывал всем предназначенные им комнаты. Я же повел Владю и Рудика в 214-ую. Рука дрожала точно так же, когда я намеревался показать эту комнату своему дядечке.

— Только сразу не пугайтесь и не убегайте, — предупредил я их и толкнул рукой уже открытую дверь. — Ну, вот, это и есть наша комната, — сказал я и зажмурился в ожидании удара.

К моему удивлению, никакого удара не последовало. Никто не собирался меня бить и закатывать истерики.

— А что, — сказал Владичка, — нормальная комната, вполне можно жить.

Рудик молчал.

К сожалению, не могу передать первые чувства посещения комнат всех остальных, так как я не был тому свидетелем, но я представлял, что они очень походили на мои.

Спрашивать же об этом было просто некогда. Выглянув наружу, я увидел, как наши побежали по коридору обратно к выходу большой и дружной толпой.

— Бедняги, — подумал я, — они, наверное, не смогли перенести такого удара и решили убежать куда подальше, лишь бы прочь отсюда.

— Дурак, это они просто за оставшимися вещами вниз поскакали, — послышались слова Владика, и я понял, что размышлял вслух.

У Рудика вещей было немного, и он уже начал обживаться, так сказать. И с Владиком, когда тот перенёс свои последние сумки, они принялись доставать оставшиеся после поезда продукты и класть их на стол.

Чтобы не мешать им, я вышел в коридор, где с интересом стал наблюдать за беготней татар, которые ещё никак не могли перетащить свои баулы. Вместе со мной за их действиями наблюдали и какие-то черножопые, которые не замедлили высунуть свои рожи сразу же, как мы впервые затопали по коридору.

— Местные жители, наверное, — подумал я, — ну-ну! Соседи! Дал Бог счастья.

Раздумывая об этом счастье, я случайно повернул голову и увидел Карла Маркса.

Гармашёв лихорадочно бежал по коридору и, пробегая мимо меня, бросил мне, что всем желательно бы собраться сейчас в какой-нибудь комнате.

— Вот в нашей, например, — подумал я и сразу же представил себе эту картину.

Вот я сижу зажатый в углу весёлой ватагой, вот из-под груды чемоданов угадываются очертания Рудика, который не может произнести ни слова, а только мычит, потому что на него случайно сел Наиль, кровати прогибаются под тяжестью тел до самого пола, кто-то пытается выбраться из шкафа, но ему не удаётся, так как на дверцу налегла масса народа, где-то в середке видны торчащие ноги Кати, ей помогает Лариса, но в итоге сама, оказывается, в перевернутом положении, а на столе стоит Гармашёв и толкает речь прямо оттуда, как с броневичка, так как другого свободного места он просто не нашёл…

С ужасом отогнав от себя эту заманчивую картину, я вернулся в 214-ую, откуда вскоре всех нас позвали в 211-ую. Мужественные Наиль, Марат, Султан и Пахом решили взять на себя эту жертву и пригласили всех к себе.

Не помню, почему я замешкался, но когда я пришёл туда, все места — возможные и невозможные — были уже заняты, так что я с трудом примостился на спинке кровати.

— Ну, ребята, — начал Гармашёв, когда все собрались, — поздравляю вас всех с благополучным прибытием в Санкт-Петербург. Я понимаю, что все вы сейчас очень устали, но надо решить некоторые вопросы. Завтра, в понедельник вам уже надо будет появиться на занятиях.

Тут послышались возгласы негодования и возмущения. Только потому, что все, действительно, устали, в Гармашёва ничего не полетело.

— Да-да, прямо завтра, — невозмутимо продолжал он, — сегодня вы пока обживайтесь, ну, а завтра Игорь покажет вам дорогу, а после института вам надо будет подойти к комендантше Наталье Андреевне с фотографиями 3х4 и оформиться. Не забудьте свои паспорта…

Он ещё чего-то долго гнул, но я уже его не слушал. В углу комнаты валялось то, что привлекло моё внимание и заставило начисто забыть о Гармашёве, обо всех и что полностью захватило меня.

В углу валялся ВЕНИК!!! Самый обычный веник, уже многое повидавший на своём веку, но для меня он сейчас представлял предмет первой необходимости. Вот оно то, чем я смогу убрать нашу комнату, в которой грязи было столько, что на полу ясно виднелись следы каждого, кто сюда заходил.

— Надо его выцепить первым, пока никто не обратил на него внимания, — думал я про себя.

— Веник, веник, веник, веник, — повторял я как в бреду и ни на минуту не спускал с него глаз.

Тут кто-то пошевелился на кровати, на спинке которой я сидел, и чуть не свалил меня. Это вывело меня из транса. Я обратил внимание, что Гармашёв заканчивает своё выступление, и народ собирается расходиться. Воспользовавшись всеобщей суматохой, я медленно, стараясь не привлекать к себе внимания, подошёл к углу, мертвой хваткой захватил драгоценный веник, прижал его к животу и, нисколько не заботясь о том, что у всех в комнатах чистота аналогична нашей, без всяких угрызений совести вышел из 211-ой, стараясь держаться ко всем жопой.

Пробежав по коридору, я юркнул в 214-ую и только там смог вздохнуть свободно.

— А я веник украл! — радостно заявил я Владику и Рудику, которые только что вошли.

Те, судя по их вялым лицам, явно не оценили находку. Я же, поделившись с ними своим опытом начинающего клептомана, с каким-то диким рвением начал подметать пол.

Решено было вскипятить чай с помощью кипятильника и доесть запасы еды с поезда. Кроме того, ещё днём мы с дядькой нашли поблизости магазин, и он купил мне хлеба и масла.

— А это чего? Совсем не отдирается.

Мы все трое собрались кучей и дружно уставились в одну точку на полу, где виднелись какие-то пупырышки.

— Я их скоблю-скоблю, а они не отдираются, — жаловался я, — что это такое по-вашему?

— По-моему это — кошачье говно, — со знанием дела сказал Владик.

— Ага, это чего же кошке надо было съесть, чтобы говно так насмерть застыло? — возразил я.

— А может оно здесь очень давно, — предположил Рудик.

— «Говно — давно», прямо стихи получаются!

После небольшого спора я, всё-таки, согласился с тем, что это был стул кошки, которая, наверное, сразу же умерла после того, как выдавила из себя это произведение искусства. Хотя нет, не сразу. Она ведь выползла из комнаты и подохла где-нибудь на лестнице, так как никакого трупа в комнате не оказалось.

Комнату я подмел, но соскребывать говно отказался, решив оставить это на завтра в качестве развлечения. А пока неплохо бы и поужинать.

Чай уже вскипел, и, разложив вокруг себя всевозможной еды, мы принялись есть и пересказывать друг другу подробности последних дней.

Мы уже почти поели, как к нам кто-то постучался. Это была Катя.

— Ну, как тут вы устроились? — весело прощебетала она. За ней показались Лариса и Галя.

— Вот, пришли посмотреть как тут и чего.

— А никак, тесновато, — сказал я.

— Да нормально всё, жить можно.

— Ну-ну, поживем — увидим.

В этот же день мы получили постельное бельё. И после того, как мы более-менее разобрались с чемоданами, сразу же стали расстилать постель. После этого комната приобрела даже какой-то жилой вид. По крайней мере, не было видно этих голых пружинных кроватей.

— А что, — подумал я, — действительно, ничего, жить можно. Может быть, со временем даже привыкнем.

Итак, устроившись в какой-то мере, я пошёл посмотреть, как там дела у других.

У девчонок было «немного» холодновато, так как в одном месте был выбит небольшой кусок стекла в окне. Интересно, что, когда мы проверяли комнату, все стёкла были целыми. Чтобы хоть как-то удержать тепло, они с чьей-то помощью натянули на окно одеяло. У нас многие привезли одеяла с собой, так что казённого было не жалко.

Татарско-казахская комната поступила точно также. В итоге и в 323-ей и в 211-ой без электрической лампочки существовать было нельзя, так как без неё всё превращалось в ад кромешный.

В 209-ой всё было по-другому. Все стёкла были на месте, была даже лампочка, но вот розетка ни за что не желала давать электричества. Поэтому они (обитатели 209-ой — Чеченев, Паша и Коммунист) то и дело бегали к другим кипятить воду.

В 303-ей было всё, и даже то, чего не было в других комнатах. У них был мерзкий душок, так как почти напротив них находился мужской туалет. Вообще, здесь в общежитии на каждом этаже (со 2-го по 5-ый) находилось по 4 санузла, и что интересно — из них только 2 были спаренными (М и Ж), а другие — только мужские. Так что в этом смысле нам, так сказать, повезло.

Итак, 303-я спокойненько себе наслаждалась местными ароматами и пряностями, в то время как другие, обманутые жестокой судьбой, были лишены этого удовольствия.

В комнате Игоря и Рябушко было прохладно, что объяснялось наличием балкона, а стало быть, лишних щелей. Кроме того, 212а находилась как раз напротив запасной лестницы, так что сквознячок им был обещан. И только теперь я понял, что наша 214-ая лучше 212а во многих отношениях.

Так, гуляя по коридору из одной комнаты в другую, я снова столкнулся с Катькой, которая занималась тем же.

— Ну, и как тебе всё? — полюбопытствовал я.

— Да ничё!

— Слушай, да тут ведь совсем жить невозможно — всё серое, грязное как в сарае.

— А ты чего хотел? Чего ты ожидал? Я лично всё себе так и представляла и мне здесь даже нравится!

— А мне нет. Я домой хочу. Мне кажется, что я здесь долго не протяну.

— Ну, ты даешь! Ты ведь из нас больше всех хотел ехать в Питер, уже все уши прожужжал за эти полгода. Кроме тебя сюда так сильно никто не хотел. Некоторые даже боялись. И вдруг на тебе! Теперь он домой хочет.

— Но ведь я представлял себе всё по-другому! А здесь полная противоположность моему воображению.

— А кто виноват, что ты у нас такой идеалист? И что ты себе представлял — гостиничный «люкс»?

— Нет, но…

— Пойми, это — общага. Здесь всё мерзко, зато весело.

И, улыбнувшись, она поскакала по коридору дальше…

Почти все уже побывали друг у друга в гостях, пересказали по сотому разу о своих впечатлениях и, наконец-то, собрались лечь спать. Спать в первый раз в этом сарае.

Было ужасно холодно. За окном уже было темно и мороз около 30 градусов. В комнате было чуть теплее. Я совершенно не мог себе представить, как же в такую холодрыгу можно уснуть. Владик с Рудиком думали о том же. В конце-концов спать решили в одежде, нацепив на себя всё, что было можно кроме, разумеется, пальто. Хотя, если хорошенько подумать, и в пальто было бы неплохо. И в связи с этим эту первую ночь я решил спать на казённых простынях. Дело в том, что все мы приехали со своим спальным бельём. Хотя нам и выдали всем без исключения по новому комплекту белья с бирками, но чувство брезгливости к казённому белью, у меня, например, это не отбило. И только боясь запачкать своё бельё зимней одеждой, я решился на этот отчаянный шаг.

Итак, все мы втроём рылись в своих чемоданах в поисках тёплых вещей. Я сразу же нацепил на себя футболку, тельняшку, свитер, безрукавку, на ноги натянул 2 или 3 трико, 2 пары носков и, наконец-то, лёг на свою кровать, которая находилась возле самого окна.

Полежав немного, я почувствовал сильный пронизывающий ветер и, почти увидел сквозняк, гуляющей по нашей комнате.

— Ребята, — сказал я, — у меня такое чувство, что наше окно… как бы это поприличней, не совсем… э-э-э… целое.

— Сейчас посмотрю, — сказал Владик, встал и подошёл к окну.

— Ого, — сказал он через некоторое время после того, как водрузил очки себе на нос, — да здесь стекло лопнуло, наверное, от мороза.

Ну, что ж, вполне возможно, сегодня Питер встречал нас на редкость скверной погодой.

— Это всё вы мороз из Астрахани понавезли, — почему-то сказал я, а немного подумав, добавил. — Сейчас пластырь дам, у меня его полно. Постарайся заклеить трещины.

Пришлось снова рыться в чемоданах. Через некоторое время Владик уже с моим пластырем стоял у окна и протягивал к нему ручонки. И тут послышался звон разбитого стекла.

— Ой, я тут случайно нажал, а оно как выпадет.

Владик натянул на себя виноватую гримасу и смотрел на нас, ожидая чего-то.

— То-то я гляжу — вроде бы теплее сразу стало! — меня начала бить мелкая дрожь.

Владик спохватился и начал действовать.

— Да тут совсем небольшой осколок величиной с Димин кулачёк. Сейчас я его достану и осторожно залеплю.

— Только бы не в меня, — пронеслось у меня в голове.

На этот раз Владику повезло. Эту уникальную операцию он завершил великолепно.

Итак, опять был потушен свет, снова мы лежали в этих гамаках, накрывшись чёрти чем и дрожали от холода.

— Кажется, я заболеваю, — подумал я, чувствуя, что меня начинает потихоньку знобить. Заснуть я пытался всеми силами, успокаивая себя тем, что всё это только на одну ночь, что завтра мы основательно заклеим окно и, в конце концов, за день надышим, но ничего не получалось. Сон не шёл.

— А вот интересно, — подумал я, — мы с Владиком тут как-то болтаем, беспокоимся, а Рудик — ему что, всё безразлично? Почему он ничего не говорит, Ах, он, наверное, уже всё. Замёрз, бедняга. Надо его разбудить.

И только я подумал об этом, как вдруг в темноте раздался замогильный голос:

— Владик, а ты хорошо окно заклеил? По-моему ещё сильнее дует. Ну-ка, я посмотрю.

Дима встал с кровати и медленно стал подбираться к окну.

— Сейчас посмотрю.

Ох, знал ли я, знал ли Владик, знал ли сам Дима, что именно сейчас он блестящим аккордом завершит и без того уже прекрасно начатую культурно-массово-развлекательную программу на сегодня, которая и без того просто поражала репертуаром.

— Сейчас, сейчас.

Мне было уже не интересно, что там сейчас ощупывает Рудик, мне лишь хотелось уснуть и забыться. Поэтому я повернулся на другой бок и закрыл глаза, как вдруг ужасный грохот заставил нас с Владиком приподнять свои головы и в недоумении уставиться на Рудика.

— Ба-а-а! Упало! Чего это оно упало? И что же теперь делать? — медленно, почти нараспев, сказал он.

— Чего упало? — заорал я, хотя уже догадывался что, по внезапно сильному порыву ветра и обжигающему морозу.

— Я только руками к нему прикоснулся, а оно как «хрясь»… и упало. Ба-а-а!

— Много что ли упало? — подключился Владик, уже вскочив с кровати и включив свет.

— Да чуть-чуть побольше прежнего.

Как в кошмарном сне я ползком по кровати добрался до этого чёртового окна и в конвульсиях упал снова.

То, что я увидел, ужаснуло меня до такой степени, что я уже стал подумывать о ближайшем переходе в мир иной.

Одна треть большого оконного стекла была выбита вчистую. Эта дыра просто поражала своими размерами.

— Это — конец! — подумал я. И тут безумный приступ ярости охватил меня.

— Идиоты, — я говорил уже почему-то во множественном числе, — ну, спасибо, удружили! Заклеить что ли нормально нельзя было?! Идиоты, больные! Вот сдохну сегодня ночью, будете знать!

Чего они будут знать, я не уточнял, но в том же духе продолжал пороть очередную чушь. Ещё бы немного, и я стал бы биться в истерике как эпилептик. Я чувствовал, как меня душат слезы, хотя наружу не прорвалась ни одна слезинка. Терпение моё было лопнуто. Я думал, что смирился с окружающими меня условиями, но оказалось, что это далеко не так.

Владик с Рудиком, наверное, уже перестали понимать мой бессвязный бред и, поняв, что меня лучше сейчас не трогать, молча ухватились за выпавший осколок, который каким-то чудом не разбился, и стали подгонять его к оконной дыре.

— Не-е-ет! Не подходи к окну, уйди! Владик, убери его! — в припадке заорал я, увидев Рудика снова у окна, — Не смей! Он сейчас все стёкла повышибает, и вместо окна в стене будет огромная дыра, в которую я сейчас же выброшусь!

Рудику, видимо, эта идея очень даже понравилась, так как он ещё какое-то время постоял в раздумье, но затем, приняв решение, отошёл в сторону, отдавая первую роль Владику, и только придерживал осколок пальцем. Предложить мне самому заняться собиранием мозаики из стёкол им в голову не встало, или просто они благоразумно предпочли со мной в данный момент не связываться.

Пережитый шок не мог не сказаться на моей нервной системе. Временное помутнение рассудка напрочь отогнало весь сон и лишь заставило ещё резче почувствовать холод. Никакая одежда не помогала.

Владик и во второй раз со своим ассистентом удачно завершил операцию, но теплее от этого не стало. К тому же я ясно почувствовал, как покрылась тонким слоем инея моя голова. Да, ведь голову я не защитил ничем. Что делать?

И тут я вспомнил об одной вещичке, которую мне моя дорогая мамочка умудрилась засунуть перед самым отъездом в чемодан. Это была шапочка. Да, такая обыкновенная шапочка, которая натягивается на башку как презерватив, такая ярко-голубого цвета с красной и белой полосками. Короче, в жизни бы я эту шапку ни за что не надел. И мамочка это знала, поэтому и положила её перед самым отъездом, чтобы я не успел её выкинуть.

— Она тебе ещё, сынок, пригодиться, — говорила она. Видно, не в добрый час говорила.

Снова порывшись в чемоданах, я отыскал это уродство и, зажмурившись, напялил его на башку. Да, в жизни бы я её ни за что не надел, но разве сейчас это была жизнь?

И уже в последний раз на сегодня я лёг на свою кровать. Свернувшись калачиком, я горько жалел, что приехал сюда, в Санкт-Петербург и думал, как хорошо и тепло сейчас у нас дома в Астрахани.

— А завтра найдут мой хладный труп и с песнями законопатят им дыру в окне, — подумал я и каким-то чудом уснул.

На следующее утро я проснулся очень рано. Впрочем, то, как я сегодня провёл ночь, вряд ли можно было назвать сном. Сегодня я почти не спал. А если мне и удавалось впасть в забытье, то я тут же просыпался от сковывающего меня жуткого холода. Сковывало голову, руки, ноги и другие конечности.

Проснувшись и увидев, что спать всё равно осталось недолго, я вскочил с кровати. Включив свет, я достал переносное зеркало и посмотрел на себя. Оттуда сразу же выглянула чья-то бледная, опухшая рожа в какой-то идиотской шапочке. Не сразу поняв, что это моё отражение, я мгновенно сорвал с головы этот колпак и принялся заправлять постель.

Владик подал первые признаки жизни, вскочил и подбежал к окну.

— Надо же, держится ещё, — сказал он, указывая рукой на приклеенный осколок стекла.

— Ага, и тепло как в тропиках, — сквозь зубы процедил я. — Дима, вставай давай, а то замёрзнешь совсем!

— Да-да, Дима, давай вставай, — поддержал меня Владик.

Дима не шевелился. Молча, мы с Владиком смотрели на него, пока Владик тихо не произнёс:

— А он, кажется, того! Всё уже!

— Дима! — заорал я. — Немедленно вставай!

Я подбежал (насколько позволяли габариты нашей коморки) к его кровати и сорвал с него одеяло.

На нас смотрело бледное лицо Рудика, которое сливалось в единое целое с белой простыней. Его огромные глаза смотрели в пустоту и ничего не выражали. На нём сейчас можно было хоть станцевать краковяк — он бы ничего не сказал.

— А я не сплю, — сказал Дима куда-то в пустоту, — я, вообще, не спал.

— Ну, так вставай быстрее, а то совсем замёрзнешь. Пока то-сё, а там и выходить скоро.

— Ба-а-а! Ну, ладно, сейчас попробую.

Минут через десять все уже окончательно встали и заправили свои постели. На столе в чашках кипятильник делал своё дело, мы с Владиком накрывали на стол, а Рудик внимательно изучал карту Питера, которую я захватил с собой.

— А нам повезло, — заметил я, — то, что мамочка надавала в поезд пожрать, хватит на целую неделю. Лишь бы ничего не пропало.

— Пропадёт тут, как же, в такой-то мороз!

— Смотрите, какое интересное кладбище около нас находится, — не отрываясь от карты, сообщил Рудик, — «Красненькое»! Это у него название такое.

— Никак на кладбище собрался? — поинтересовался Владик. — Хотя после сегодняшней ночки…

Тут кто-то постучал в дверь, и к нам заглянула Катя.

— Ну, как спалось, как первая ночка? — прощебетала она.

— Херня одна! Видишь, какие мы розовощёкие. Продрогли как собаки, — ответил я.

— Ой! А мы тоже почти всю ночь не спали.

— Интересно, — решил я, — а сегодня ночью из наших, вообще, кто-нибудь спал?

— Наверное, никто.

— Ну, ладно, мы, между прочим, ещё даже и не умывались. Так что, если ты не возражаешь…

Когда Катя ушла, мы взяли свои полотенца, туалетные принадлежности и пошли в туалет.

— Единственное превосходство этой ночи заключается в том, что утром не пришлось одеваться, — резюмировал я, — как встал, так и пошёл.

— Фу! Как здесь можно умываться, — пробурчал я уже в туалете и направился прямехонько к унитазу.

Через несколько секунд я пулей вылетел оттуда и столкнулся с собравшимся войти туда Рябушко.

— Там, там… — срывающимся голосом лепетал я и дикими глазами смотрел на него.

— Чего там? — спокойно спросил он.

— Там… там говна лежит вот сто-о-олько! Я не могу туда зайти!

— Ну, и что, оно и вчера там лежало, ты чё, не видел что ли?

— Не-а, наверное, темно было.

— Ой, отстань, я ссать хочу!

И он вошёл в одну из двух кабинок. Тогда собрав всю свою силу воли, заглотнув побольше воздуха и стараясь не дышать, я с закрытыми глазами быстро влетел в соседнюю кабину, которая к счастью оказалась пустой, и через некоторое время стремглав помчался обратно.

— Да что же это такое, как же срать теперь, — продолжал я уже за столом аппетитную тему. На чужое! Я так не смогу!

— А где же ты тогда срать будешь, — ехидно заметил Владичка.

— А я к тётке ездить буду. Два раза в неделю, как-нибудь потерплю.

— Ха-ха, два раза в неделю. «Здравствуй, дорогая тётя, вот я к тебе опять посрать приехал!»… Приспичит, тогда посмотрим.

Тут в комнату вошёл Игорь и, прервав нашу увлекательную беседу, которая очень хорошо способствовала пищеварению Рудика, велел нам поторапливаться, так как минут через тридцать-сорок всем надо было собраться одетыми внизу в вестибюле.

А тем временем, пока Рудик и Владик дожевывали свои бутерброды, в моей голове бушевали различные думы. Всё-таки, я чувствовал себя немного виноватым в том, что выбрал нам на троих такую крохотную комнатёнку. Смех смехом, но я задумался о том, что 2 года бок о бок, причём в самом что ни на есть прямом смысле, мы не выживем. Поэтому, пока ещё было время, я отправился в 209-ую.

Её обитатели: Чеченев, Паша и Коммунист собирались завтракать. Оставаясь на своих местах, они с удивлением смотрели, как я расхаживаю по их комнате и осматриваю каждый уголок.

Наткнувшись на мокрые трусы Коммуниста, которые висели на в спешке протянутой верёвке, я с тошнотворными рефлексами отшатнулся и, придя в себя, изложил цель своего визита:

— Значит так, сегодня перетащим мою кровать к вам, теперь я у вас жить буду.

Стараясь не обращать внимания на поперхнувшегося печеньем Пашу, Чеченев как можно вежливее поинтересовался, ибо с идиотами надо вести себя как можно спокойнее:

— А что случилось? Почему это вдруг?

— Зачем ты нам нужен? — резко отрыгнул Коммунист, который, видимо, и понятия не имел об элементарных правилах вежливости.

Стараясь сдерживаться, я сделал вид, что не заметил этой отрыжки, как и его присутствия, вообще, и произнёс:

— Да чего-то холодновато у нас немного, да и тесно.

— Вот и нам счастье привалило, — уже откашлявшись и придя в себя после пережитого шока, крикнул Паша.

— Короче ждите, — сказал я и ушёл. Не успел я это сделать, как тут же за моей спиной послышался звук второпях закрывающегося замка.

Я вернулся в 214-ую и рассказал моим соседям о случившемся.

— Ба-а-а! — вздохнул Рудик, — и ты согласен жить с Коммунистом и Пашей? Как же ты решился на такую жертву?

— А что мне остаётся делать? Здесь я больше не протяну, да и, если честно, тесновато, всё-таки, как бы вы там не говорили. А поскольку всё это из-за меня получилось, то мне и страдать. Уж лучше мучиться с Пашей и Коммунистом, чем подохнуть от холода и тесноты здесь.

— Бедный ты наш! — театрально заорал Владик, — На что ты идёшь! Ты себя погубишь, ты ещё такой молодой! Тебе ещё жить и жить!

Однако, немного подумав, мы нашли другое решение этой проблемы — попросить у комендантши другую комнату.

— А за это ей рыбу дать, — сказал Владик. — Скинемся все.

Убрав со стола, мы собрали тетради и стали одеваться. Впрочем, последнее состояло только из надевания на себя пальто и шапки, так как даже сапоги были на нас надеты с самого утра.

— Ну, пошли! — сказал я.

Мы вышли из комнаты, и я закрыл дверь пока единственным ключом.

— Боже! Неужели сегодня сюда придётся снова возвращаться, — подумали мы про себя и медленно пошли по коридору.

Когда внизу собралась вся наша толпа, мы двинулись вперёд.

Так как я уже несколько раз побывал в этом районе, то уже немного ориентировался. Все другие же, которым вчера было не до этого, с любопытством озирались вокруг и послушно шли за Игорем. Только зайдя в метро, при нормальном освещении (на улице было темно) я смог осмотреть лица всех, кого утром ещё не видел. Все они были бледно-серыми, и на них было написано только одно желание: «Хочу спать!».

На электричке мы проехали всего две остановки и вышли на станции «Нарвская».

— Ну, слава Богу, хоть здесь есть эскалатор, — подумал я, как только вышел из вагона.

Большой кучей мы залезли на движущуюся лестницу и медленно поехали вверх.

— А мы вчера на машине по моей улице ехали, — радостно сообщил всем Марат, — по улице Марата!

Но, видимо, этот крик души не нашёл никакого отклика, так как все только мрачно уставились на него своими сонными мордами и ещё крепче схватились за поручни, дабы окончательно не свалиться вниз.

Наконец, эскалатор вывез нас на поверхность из-под недр земли, и мы направились к выходу.

— Ух ты, грампластинки, — весело заорал Лёша, увидав перед собой соответствующую вывеску, — Костик, смотри, пластинки!

— Фу, гадость какая, — мрачно пробубнил тот себе под нос.

— Так, ну, и где тут трамвай? — спросил я. — Пока ничего похожего не вижу. Только ворота зелёные, а на них ещё коней каких-то с тёткой засунули.

Перед нами стояла дивная вещь. Так называемые «Нарвские ворота». Что и говорить, в Астрахани такого не сыскать. Довольно-таки милая вещичка.

Завернув за угол, мы обнаружили трамвайные пути, а метров через 100 — трамвайную остановку. Староста знакомил нас с дальнейшими указаниями:

— Доехать можно на любом трамвае кроме N 34, то есть на NN 31 и 33. Ехать не помню сколько, знаю, что выходить надо на следующей остановке после «Кинотеатр «Москва».

— А чего же ты не помнишь? Ты же ездил.

— А мы с Гармашёвым в какой-то автобус сиганули, так что я ничего не знаю.

— А трамваи часто ходят? — спросил кто-то умирающим голосом Димы.

— Да откуда я знаю-то!!!

И тут все замолкли, потому что на горизонте появился трамвай.

— Хорошо, что здесь трамвайное кольцо, — сказала Катя, — хоть сесть нормально можно будет.

За этим вагоном появились ещё два, и мы с нетерпеньем стали ждать, когда они сделают круг.

Через некоторое время подошёл первый вагон, который к счастью оказался нашим, и мы, вместе с такой же мёрзнущей толпой окостеневших пассажиров, пулей ринулись внутрь.

— А в Астрахани вагончики пошире будут, — резонно заметил Султан.

— Всем смотреть в окно и искать кинотеатр «Москва», — приказал нам Игорь, и мы поехали.

Мы благополучно доехали, не пропустив нужной остановки, вышли из вагона и оказались на какой-то не очень широкой улочке, но с постоянным движением.

— А теперь где-то здесь должна быть речка — Фонтанка, — смотрел по плану Гармашёва наш руководитель.

Фонтанку мы обнаружили прямо по курсу. Мы перешли мост через неё, повернули налево и очутились в узенькой улочке, такой короткой, что её и улицей-то назвать было нельзя. Так, переулок какой-то.

Это и была та самая Лоцманская улица, о которой ещё в Астрахани нам говорил Лубенко. Здесь должен был находиться наш институт. Его мы обнаружили почти в конце этого «переулка». Слева, здание старинного стиля было корпусом «А», напротив него стояло современное сооружение, которое, соответственно, было корпусом «Б», куда мы и направили свои стопы.

Там нас уже ждал Гармашёв и проводил в какую-то аудиторию, где должна была состояться наша самая первая лекция в Ленинградском (по-старому) Кораблестроительном Институте — по гидромеханике.

Немного позже к нам зашёл какой-то полноватый мужик, представился неким Трешковым и сказал, что вот он-то и будет вести у нас эту самую гидромеханику.

После холода руки не слушались и отказывались писать. Но, постепенно отогревшись, я начал привыкать к уже знакомой студенческой обстановке и могу сказать, что эта первая лекция мне даже понравилась, хотя я почти ни на минуту не переставал думать об общаге и о прошедшей ночи, которая, ну, просто обязана была сказаться на моём (да и не только) здоровье.

Но в этом институте было кое-что для нас новенькое и жутко неприятное. Лекции здесь шли без перерыва, то есть полтора часа подряд, а между парами перерыв в 10 минут, в то время как у нас в Рыбвтузе после 45 минут делался пятиминутный перекур, а перемены были минут по пятнадцать.

Уже к концу первой пары я почувствовал, как кровь покинула мои полужопия, которые были уже полностью атрофированными. Я то и дело ёрзал по стулу, что со стороны, должно быть, выглядело не совсем прилично. Я просто мечтал о Пашиной непосредственности, которая запросто позволяла ему встать посреди пары и добежать к другой парте, якобы сказать что-то важное. Ну, что ж, мальчик без комплексов, а у меня вот они есть, и придётся мне ждать звонка. Правда, слово «звонок» — чисто символическое, так как даже если в Рыбвтузе его, всё-таки, иногда давали, то здесь о нём, вообще, понятия никакого не имели. И как покажет время, за 2 года, проведённых в Питере, звонков я не услышу ни разу.

Так вот. Еле дождавшись «звонка» после пыткообразных сидячих полуторочасов, мы все сорвались с мест и чуть ли не в присядку стали вытворять различные па, чтобы хоть как-то размяться.

Второй парой была конструкция корпуса, и вёл её уже знакомый нам Тимофеев. Мы перешли куда-то на этаж ниже и очутились в дико-холодной аудитории. Причём эффект был такой, будто мы находимся прямо на улице.

— Ну, как настроение, — весело спросил нас Тимофеев, — как спалось в первую ночь?

— Он бы ещё так про брачную ночь спросил, — подумал я, а вслух произнёс:

— Холодно!

Лимит моих слов был исчерпан, но вряд ли как-то по-другому я смог бы объяснить свои ночные переживания.

Вернее, по-другому объяснить я это смог бы, только вряд ли бы Тимофееву это понравилось.

— Ну, а как первый день учёбы? А?!

Поскольку все молчали, я опять открыл рот и ляпнул:

— Холодно!

Видно поняв, что на сегодня других слов от нас (от меня, в частности) не добьешься, Тимофеев решил начать лекцию.

Эту пару сидеть было просто невозможно. Обледенение всех конечностей нам гарантировалось, но мы стойко ждали конца.

— А, всё-таки, мы какие-то трахнутые, — сказал я Катьке, которая сидела рядом со мной, — вон, посмотри — все как один пришли, никто не остался, хотя имели полное право.

Та лишь посмотрела на меня и меланхолично покачала головой.

Но вот эта пытка в леднике закончилась, и мы должны были идти обратно «домой».

— Сейчас опять переться в этот гадюшник, — возникал Владичка, — не хочу, не хочу!!!

— Вот, вот, — поддакивал я, — как представлю себе, что возвращаться надо обратно, так тошнить начинает.

Вскоре мы все оделись и вышли на улицу. На наше счастье светило солнце и казалось, что немного потеплело.

— А пойдём пешком, — сказал Васильев, когда мы уже минут пятнадцать стояли на трамвайной остановке.

— Пошли, пошли, — тут же подхватила Лариса, — хоть прогуляемся, может согреемся.

— А как пойдём, кто дорогу помнит? — спросил Марат.

— Да прямо вдоль путей пойдём, не заблудимся, — ответила Лариса.

И мы пошли. Что ж, она оказалась права. Я, действительно, почувствовал себя лучше — стало теплее. Но перед глазами всё маячил этот дурацкий «гадюшник». Я ещё никак не мог свыкнуться с мыслью, что живу в нём, в этих нечеловеческих условиях, и на душе было погано.

Шли мы, не спеша, поэтому только минут через сорок на горизонте замаячила знакомая арка с лошадьми.

— А, вообще-то, далековато идти, — сказал я.

— Ну, не близко, но ходить можно, — возразил мне Серёга.

— Ребята, ребята, там, около метро я утром универмаг видел, — радостно закричал Лёша, — айда туда, посмотрим.

Поскольку мне ужасно не хотелось возвращаться в общагу, я обрадовался такой возможности хоть как-то оттянуть это время. И я с радостью согласился.

Вместе со мной пошли ещё несколько человек, а остальные поехали в общагу.

Универмаг находился как раз напротив метро и назывался «Кировский». Это было трёхэтажное здание с половиной четвёртого этажа. Зайдя туда, я вынужден был ещё раз признать, в какой провинции мы, всё-таки, жили. В отличие от астраханского ЦУМа здесь на полках что-то лежало, глаза разбегались, и хотелось бродить здесь долго-долго.

Но, походив туда-сюда, нам, всё-таки, следовало вернуться в этот гадюшник, где нас ждала комендантша для окончательного решения всех вопросов по прописке.

— Заходим, — сказал я, открыв дверь комнаты.

— Пожрем сначала или сразу пойдём к комендантше? — спросил Владик.

— Не знаю, сейчас у Игоря спрошу.

Выяснилось, что к комендантше нужно идти сразу. Через некоторое время все мы уже собрались на первом этаже в её кабинете и заполняли какие-то дурацкие бланки. В итоге мы лишились паспортов, а взамен нам дали какие-то зелёненькие книжечки, которые являлись пропуском в общежитие, годные почему-то только на полгода.

— Ну, что, сейчас скажем или потом? — спросил нас с Рудиком Владичка.

— Нет, надо дождаться момента, — решил я.

И вот сейчас мы стояли в кабинете комендантши и делали вид, что всё никак не можем закончить все формальности. Так, тяня время, мы дождались момента, когда остались одни и ринулись к ней.

— Наталья Андреевна, — вперемешку заговорили мы, — у нас к вам небольшая просьба. Дело в том, что у нас в комнате выпала почти треть стекла. Мы сегодня, вообще, не спали. Помогите нам, дайте, пожалуйста, какую-нибудь другую комнату.

— Это где же вы жили?

— В 214-ой.

— Что? А как же вы там все поместились?

— Да думали так теплее будет, — сбрехал я.

— А как же там стекло выпало. Мы до вас проверяли — все окна были целыми.

— Если не верите, можете пойти и посмотреть сами.

— Да? — улыбнулась она. — Ну, ладно, сейчас что-нибудь подыщу.

И она стала опять копаться в своей коробке с ключами.

— Вот, — найдя нужный ключ, сказала она, — это от 305-ой. Сейчас сходите посмотрите, и если там всё нормально, то придёте ко мне.

— Спасибо!

И мы тут же побежали на третий этаж осматривать комнату.

— Да это же рядом с Васильевской, — по дороге подумал я, — соседями будем.

Но когда мы обнаружили нужную дверь, я понял, что и здесь я жить не собираюсь.

Аккурат напротив 305-ой была дверка мужского туалета, откуда доносились возбуждающие всё вокруг запахи.

— Да ведь это же сортир, — в сердцах крикнул я, — прямо напротив. А представляете летом, когда окно у нас будет открыто, какой сквознячок приятный будет. А?!

Тут на мой крик из 303-ей выбежали Васильев с Лариской.

— А она времени не теряет, — подумал я.

— Чего у вас тут такое? — спросила Лариса.

— Да вот, решили комнату поменять — у нас же стекло выпало — а нам вот что предлагают, — возмущался Владичка.

— Ну, вы хоть откройте сначала, надо ведь посмотреть, — предложил Васильев.

Я вставил ключ в замочную скважину, и через секунду вся толпа ввалилась внутрь.

— А здесь классно, — сказала Лариска.

Действительно, здесь было ничего. Был отличный шкаф, кровати, тумбочки, стол, стулья — всё на месте. Окна целые и батареи даже бздели, но стены…

Если вы способны вообразить наитемнейший оттенок синего цвета, причём очень тёмного, то тогда вы можете представить цвет стен 305-ой.

— Как будто в склепе каком-то, — пронеслось у меня в голове.

— Ребята, чего тут думать, — продолжала Лариса, — берите и не раздумывайте.

— Ну, да, а туалет тут не причём, — возразил ей Владик.

— Дима, а ты что думаешь? — поинтересовался я.

— Да, ну, туалет мне не нравиться…

— Причём тут туалет? — сказал я. — Хотел бы я посмотреть на того человека, которому он бы понравился. Как тебе комната?

— Да я и говорю, что рядом с туалетом жить не очень хочется-то. А так комната ничего.

— Да вы посмотрите на стены! Где они только такую краску раздобыли? Мы же умрем здесь от тоски в этой тёмно-синей похабщине.

— А я бы взял, — сказал Васильев.

— Вот и бери. У вас стены жёлтые, вам легко говорить. Нет, мы не согласны.

— Не согласны, не согласны, — поддержал меня Владик.

Короче говоря, закрыли мы эту комнату и пошли обратно к комендантше.

— Ну, что, — улыбаясь, встретила она нас.

— Наталья Андреевна, вы знаете, она же прямо напротив туалета.

— Ну, и что такого, — возразила она, как будто всю свою сознательную жизнь так и просидела около сортира.

— Оттуда такие запахи доносятся! Пожалуйста, дайте нам другую комнату.

— Ну, что с вами делать! Сейчас подумаю.

Опустив руку в уже знакомый ящик, она достала оттуда ключ с деревянной фигнюшкой и протянула его нам.

— Спасибо, — только и сказали мы и сразу же, сломя голову, опять побежали наверх.

— Какая комната-то? — спросил Рудик.

— Сейчас посмотрю, — ответил я, — 215-ая.

На этот раз мы уже шли по знакомому нам второму этажу, где на одной из дверей мы обнаружили вымазанную растёкшейся краской надпись «215».

— Ну, вот, наша комната, — сказал я.

Как только я открыл дверь, и мы вошли туда, всех нас поразила одна и та же мысль:

— Здорово! Всё, берём!!!

Здесь стоял новый шкаф с антресолью, несколько новых и старых тумбочек, четыре кровати, стол и полдюжины стульев.

Но самое главное, стены были голубыми. Конечно, это был не красиво-голубой цвет, а грязновато-голубой, но, по крайней мере, не синий, а тем более тёмно-синий.

И ещё: на правой стене были наклеены фотообои с очень красивым пейзажем. Конечно, не на всю стену, а так — небольшой кусочек, но именно он и придавал комнате какой-то уют.

— Ну, что, вам нравиться? — спросил я.

— Ага, — послышался ответ, — берём.

— Я тоже так думаю.

— Так, — сказал резко Владик, — сейчас скидываемся по 2–3 воблёшки и отнесём рыбу комендантше, всё-таки, она не упрямилась, а даже разрешила выбирать комнату.

— Ага, пошли в 214-ую.

Достав свои рыбьи запасы, мы выбрали несколько неплохих рыбьих трупов, сложили всё в кулек и пошли вниз.

— А кто давать будет? — вдруг спросил Рудик.

— Я не умею, — вырвалось у меня, — я ещё никому взяток не давал. Я боюсь.

— Ладно, я дам, — с гордостью сказал Владик, — я уже несколько раз давал коробки конфет одной тётке в профсоюзе у нас в Рыбвтузе, чтобы она мне путёвки в Кисловодск делала.

— Вот и славненько, — с облегчением вздохнул я, — ты дашь, а мы посмотрим, опыту, так сказать, наберёмся.

— Ну, что на этот раз, — опять спросила комендантша, когда мы снова появились у неё в кабинете, и подозрительно посмотрела на пакет, который Владичка пытался спрятать за своей спиной.

— Это нам подходит, — ответил я, — всё очень хорошо. Большое вам спасибо.

Не успела Наташка растянуть свои губы в улыбке, как к ней вплотную на полусогнутых подошёл Владик.

— Вот оно, началось, — шепнул на ухо я Рудику, — учись.

— Э-э, Наталья Андреевна, в знак особой признательности мы хотели бы преподнести вам небольшой презент из Астрахани — настоящую астраханскую воблу! Вот, это вам!

— Ой! — хихикнула она. — Ну, что вы, спасибо, спасибо!

— Кушайте на здоровье! — решил вставить своё слово и я, показав свои зубки.

— Спасибо!

— А когда оформиться можно будет?

— Вы сейчас идите к себе и пока перетаскивайте вещи, а потом, когда отдадите мне ключи от 214-ой, мы всё и оформим.

— Спасибо, — ещё раз сказали я, и мы ушли.

— Ну, как я? — спросил на Владичка по дороге.

— Молодец, молодец, мы гордимся, что будем жить с тобой в одной комнате.

Придя в себя, мы тут же принялись за работу. И довольно быстро все наши вещи перекочевали из 214-ой в 215-ую. Кроме того, мы перенесли все матрацы с подушками, так как в 215-ой таковых не наблюдалось. Мы выбрали самые лучшие стулья, а остальной хлам перенесли в 214-ую.

— Ну, вот и всё, — сказал я, когда переезд закончился полностью, и мы без сожаления распрощались с 214-ой, которая так негостеприимно встретила нас в первую ночь, — теперь эта наша комната! Наша 215-ая!!!

Взяв в последний раз ключи от 214-ой, мы снова пошли к Наталье Андреевне.

Уже после того, как мы подписали последний документ, я спросил её:

— А вы не могли бы дать нам ещё один ключ, если, конечно, у вас такой есть. А то как-то неудобно — на троих всего один ключ.

— Вообще-то, второй ключ всегда должен быть у меня, — лукаво улыбнулась Наташка, — ну, да ладно, берите.

Получив второй ключ, мы рысью побежали наверх, и, встретив кого-нибудь из наших по пути, приглашали взглянуть на нашу новую хату.

— Ничё, ничё, — говорили все, кто заглядывал к нам.

— Только чё это у вас с замком? — полюбопытствовал Рябушко.

Действительно, с внутренней стороны, то есть со сторон комнаты из замка торчала какая-то трубкообразная металлическая хренотень. И именно этой хернёй нужно было закрывать замок двери, тогда как с наружной стороны дверь отпиралась обыкновенным ключом. Сверху оного замка находился серовато-белый массивный замок, который, к сожалению, был сломан. Так что приходилось довольствоваться только нижним.

— Да это так, — ответил Владик, — конструкция у него такая особенная, новейшая технология, понимаешь. Мы тут уже потренировались немного, и теперь каждый запросто открывает его туда и сюда.

— Ну, когда убираться-то будем? — как бы невзначай спросил я, когда Рябушко ушёл.

— Только не сегодня! — заорали хором Владик с Рудиком, — уже поздно и спать скоро пора.

— Ну, тогда я немного подмету.

И взяв в руки драгоценный веник, который я, разумеется, не забыл взять из 214-ой, я молча стал мести. К счастью никаких кошачьих колбяшек здесь не было, так что управился я быстро.

Не успел я поставить веник в угол, как к нам зашёл Султан и робко спросил:

— Слышь, у вас веник есть?

— Ну, есть, — ответил я.

— Слышь, Андрюха, дай, пожалуйста, на время. Я потом принесу обратно.

— Да на! — сказал я и отдал Султану их собственный же веник.

После этого мы стали решать, когда бы нам основательно здесь прибраться, ведь это было просто необходимо.

Ещё вчера Гармашёв дал нам расписание занятий, где все мы, к величайшей нашей радости, обнаружили три выходных в неделю. Воскресенье — это, конечно, закон, суббота — это тоже закон, но только здесь, в Санкт-Петербурге, не чета Астрахани. Здесь по субботам учатся только какие-то единицы. Ну, и, наконец, среда. В среду у нас был ДКП — день курсового проектирования. В любом случае в эту первую среду, пока ещё не было никаких заданий, нас никто не посмеет эксплуатировать, поэтому именно этот день мы и решили посвятить уборке, решив, что завтра нам ещё один день придётся провести в грязи и пыли. После института об уборке не могло быть и речи, так как этим надо было заниматься основательно и потратить на это целый день.

Как уже было сказано выше, в комнате находились четыре кровати. Мы выбрали себе по одной, причём я, наученный горьким опытом, выбрал ту, которая стояла дальше всех от окна, а на пустую, четвёртую, мы побросали свои чемоданы.

Итак, 214-ая сослужила нам хорошую службу. Если бы не она, не видать бы нам этой четырёхместной комнаты на троих. Как говориться — нет худа без добра. Правда, для этого нам пришлось пожертвовать собой и провести одну ночь у разбитого окна в тридцатиградусный мороз. Но жертва того стоила. Теперь, по сравнению с 214-ой, наша 215-ая была настоящим футбольным полем.

Эту ночь мы тоже спали на казённых простынях, так как без одежды спать не рискнули. Хотя все стёкла были целыми, и батареи чуть грели, в комнате всё равно было холодно. Но с 214-ой не сравнить! Ведь там мы ночевали как будто на улице.

— А вы знаете, — сказал я, когда мы уже легли спать, — я ведь уже лет пять не спал на односпальной кровати. Ведь у меня дома двуспальная. Вчера у меня всё затекло.

— Думаешь от этого? Забыл, какие вчера тропики были? — съехидничал Дима.

— Не подкалывай, я серьёзно. Я привык, чтобы ноги и руки у меня были раскинуты во все стороны, а тут их и деть-то некуда. Наверное, сегодня опять не усну.

— Привыкнешь, — сказал Владик, и мы, окончив разговор, сосредоточили все свои силы, чтобы попытаться уснуть.

На следующее утро я опять проснулся до будильника, так как все мои конечности буквально посинели от неподвижности и холода, хотя за ночь мы немного надышали, и к утру стало чуть теплее.

Конечности не двигались, но вставать надо было обязательно. И как только я попробовал пошевелить ногой, как тут же раздался жуткий скрежет, который в тишине прозвучал как гром среди ясного неба.

— Всё, — в испуге подумал я, — ноги заржавели в этом чёртовом климате. Теперь буду ходить как Самоделкин.

Но, поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что не всё так уж и плохо, и что, скорее всего, это заскрипели не ноги, а идиотские пружины кровати.

Успокоившись, я попробовал встать, и вдруг, словно тысячи маленьких иголочек вонзились мне в ноги. Кровь возвращалась в мои застывшие жилы. Ещё вдобавок к этому сильно болела голова, чувствовалась ломота во всём теле, и, вообще, состояние было хреновое. Я пощупал лоб — температуры пока не было.

— Вот и первая ночка начинает сказываться. Хорошо хоть, что у меня температуры почти никогда не бывает.

Действительно, последний раз температура была у меня в классе седьмом. С тех пор все мои болезни заключались в выделении соплей из носа и слёз из глаз. Моё лицо распухало до невозможности, но термометр упрямо показывал 36,6. Из-за чего ни один врач не желал выдавать мне справку.

Вот сейчас я сидел и думал о предстоящих прелестях размазывания по лицу слез и соплей и старался найти способ, чтобы этого избежать.

Бог дал мне мамочку-фармацевта, которая, собирая меня в дорогу, снабдила двумя полными коробками лекарств.

Но вот незадача — часть вещей я оставил у тётки, а среди них как раз были те две коробки. Ну, разве мог я знать, что сразу же заболею! А как бы мне сейчас пригодились лекарства. Ну, ладно, попробую справиться без них.

Я разбудил Владика с Рудиком и пошёл набирать чайник.

В этот день мы уже решили не ходить в институт всей оравой, так как путь туда все уже более-менее запомнили, а просто собраться небольшими группами, хотя бы в пределах комнаты.

Транспорт в Питере был заметно дороже астраханского, особенно метро. Но по пути в институт мы платили лишь за жетончики метрополитена, а в трамвае катались «зайцами», поскольку билеты покупать не хотелось. Кондукторов в вагонах не было, а контролёров на этой линии, вообще, никто не помнил.

Надо сказать, что трамваи ходили хорошо, не говоря уже о метро, электрички которого появлялись каждые 1,5–2 минуты. И если к тому же учесть, что весь транспорт ходил строго по расписанию, то из общаги можно было выходить всегда в одно и тоже время, совершенно не боясь опоздать к началу занятий.

В институте не было ничего необычного, а вот в общаге нас ждало небольшое развлечение — по комнатам ходила завхозиха и переписывала мебель.

Войдя к нам, она была несказанно удивлена наличием у нас шести стульев. Её пытливый взгляд бегал по ним и думал, какой же из них у нас отнять. Но мы мило улыбнулись, и она оставила нам все шесть.

— На кого писать всё будем? — спросила завхозиха.

— А давайте на меня, — решился я.

— Ну, тогда подписывай вот здесь на каждой строчке, — и она протянула мне кокой-то бланк.

Там значилось, что в 215-ой комнате имеются в наличие: шкаф (нов.) — 1 штука, кровати — 4 штуки, стулья — 6 штук, стол — 1 штука и тумбочки — 4 штуки, из них 2 новые. Под этим всем я расписался как можно более неразборчиво.

— И ещё вот здесь, — снова сказала завхозиха.

Внизу стояла надпись: «Староста комнаты» и место для подписи, куда я без замедления занёс свой автограф.

— Так, мальчики, сейчас спуститесь ко мне, получите занавески, ведро и швабру, — сказала перед уходом она и смоталась.

— Итак, — громко сказал я, когда завхозиха ушла, — теперь я — староста комнаты. С этого момента ко мне, кроме как на полусогнутых и с чувством глубокого уважения в груди, не подходить.

Владик с Рудиком посмотрели на меня как-то странно, покрутили пальцем у виска и сказали:

— Пошли к завхозу, староста.

Где-то минут через пятнадцать все наши завалились в её кабинет и расхватывали ведра со швабрами, как будто они представляли собой предметы первой необходимости. Хотя, может быть, сейчас так оно и было.

Затем на сцену были выброшены занавески. Народу предлагался выбор: голубые, розовые и салатные.

— Серёжа, вам обязательно нужно взять розовые, — ласково прощебетала Лариса, — они так подходят к вашим жёлтым стенам.

Сами девчонки тоже выбрали розовые, хотя цвет стен их комнаты был самым тёмным из всех.

Игорь с Рябушко поступили аналогично, но это было вполне естественно для их розовых обоев.

209-ая и 211-ая взяли себе голубые, и только мы выбрали салатные. Вначале Владик тоже хотел голубые под цвет наших стен, но я подумал, что и салатные неплохо подойдут, тем более, что таких ни у кого не было, а иметь что-то особенное всегда приятно.

Итак, всё это хозяйство также было записано на меня, как и скатерть столовая, которую нам выдали в бельевой. А постельные принадлежности записали на каждого.

На этот раз всё нам выдали окончательно, все документы были подписаны, паспорта вернулись, формальности кончились, и теперь мы были самостоятельными хозяевами своих комнат.

К вечеру моё самочувствие не улучшилось, а стало ещё хуже. Наконец-то, появились мои любименькие сопельки.

Большинство наших тоже почувствовали признаки недомогания, и поскольку я всем раструбил, что привез с собой телегу с лекарствами, все повалили ко мне. Здесь их ждало жестокое разочарование. Единственное, что я мог им пообещать, это то, что к концу недели съезжу к тётке и привезу с собой всё, что у меня есть.

А пока мы стали готовиться к последней ночи в грязи и серости. Надо было хорошенько выспаться, так как на завтра планировалась грандиозная уборка.

Сегодня я решил немного разнообразить эту ночку и убрал с моей кровати здоровенную доску, которая когда-то, наверное, была деталью какого-то шкафа, и которую я обнаружил в 214-ой комнате. Проблемы с позвоночником не позволяли мне спать на прогибающихся до пола пружинах кровати, поэтому этой находке я был очень даже рад. Но сегодня я решил поэкспериментировать.

— Все спят без досок, почему я не смогу? — подумал я и плюхнулся на кровать.

— Здорово, тут ведь и прыгать можно, — громко сказал я и как доисторический динозавр несколько минут шокировал Рудика своими прыжками. Наконец, решив, что он уже достаточно посмотрел свою вечернюю сказку, я закончил представление, пожелал всем спокойной ночи и уснул.

Утром 16-го февраля в окно ворвался яркий луч солнца и разбудил нас.

— Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно, — весело заорал я, — всем встать! Это говорю вам я — староста комнаты. Сейчас быстренько пожрем и будем убираться.

— Предлагаю перевыборы, — сонно пробормотал Владичка.

Я громко высморкался и встал с кровати. За окном было прекрасное морозное утро, и это придавало немного оптимизма предстоящей уборке. Убираться я никогда не любил, Владик и Рудик, кажется, тоже. Но больше в такой грязи жить было невозможно.

И вот, после небольшого завтрака, мы разработали план действий. Сначала решено было переставить мебель. Шкаф мы отодвинули от стенки для того, чтобы за ним хранить всякий хлам, то бишь коробки, тряпки, швабру, ведро и т. п. На будущее мы запланировали перегородить этот сарай какой-нибудь занавеской. Кроме того, там можно было на что-нибудь повесить свои пальто. На что — мы пока не решили.

Всё это мы позаимствовали от девчонок и татаро-казахской комнаты, которые именно так и сделали. Что ж, не очень-то хотелось подражать остальным, но мысль была очень даже неплохой и, в конце-концов, просто удобной.

Кровати тоже решили переставить. Я, всё-таки, рискнул и поставил свою к окну, но не вдоль, а поперёк, кровать Владика поставили по другую сторону окна, а Рудиковскую — впритык и перпендикулярно к моей. Теперь в середине комнаты можно было водить хоровод. И чтобы заполнить эту пустоту, мы к самому окну торцом поставили стол. Четвёртую лишнюю кровать мы оттащили к самой двери и бросили её на произвол судьбы. Возле каждой кровати поставили по тумбочке, причём нам с Рудиком досталось по новой, а Владик согласился взять себе старую. Но зря мы с Димой поспешили поверить в бесконечный альтруизм нашего соседа, которым он последнее время так кичился. В отместку наш кучерявенький потребовал себе самую лучшую кровать с самой жёсткой пружиной.

Нам пришлось согласиться, тем более что сегодня и уже навсегда я опять решил положить себе на кровать доску, так как сегодняшняя ночь отдавалась в каждом суставе.

Проведя несколько часов в кровати-люльке, я почти потерял контроль над своими конечностями, которые затекли и посинели так, что меня запросто можно было принять за труп и с частушками везти на кладбище.

Итак, первый этап закончился, пора было переходить к мытью стен и протиранию мебели.

Я взял новенькое ещё блестящее ведро и поплёлся, шмыгая на ходу носом, в туалет. Там в соседней раковине плескалась какая-то двухметровая обезьяна мужского пола с пятью колечками в одном ухе.

— Аборигены, блин, — подумал я про себя, — ну, чего уставился.

Обезьяна прервала свои водные процедуры и с интересом стала меня рассматривать.

— Дал же Бог росточку, — продолжал я, рассматривая в ответ его. — Ни дать, ни взять — дядя Степа из Индии.

Набрав воды, я вернулся в комнату.

— Сейчас в туалете двухметрового крокодила имел счастье лицезреть, — заявил я, ставя ведро на пол. — По-моему такие в Индии водятся.

— Так это же Сони, — возмущённо сказал Владик, — индус из 204-ой. Он уже с нашими татарами успел познакомиться. Как же ты его не знаешь?

— А ты-то откуда его знаешь?

— Да от татар-то и знаю. Они мне всё рассказали, — страшно довольный последними сплетнями ответил Владик, — Сони тут всех знает, по крайней мере, он сам так говорит, жди, скоро и с тобой знакомиться будет.

— Вот радость-то! Только двухметровых крокодилов у меня в списках друзей и нет! Держите тряпки, давайте стены драить.

От прошлых жильцов на наших стенах (особенно около моей кровати) остались какие-то бабы. В смысле вырезки из журналов. И налеплены они были таким дерьмом, что ни за что не хотели отклеиваться. В конце-концов моими неимоверными усилиями бабы соскрябались со стен, но следы того дерьма, на котором они держались, так и остались красоваться ужасными пятнами.

— Что ж, — подумал я, — придётся накупить несколько плакатиков и попытаться закрыть ими их.

Я немного передохнул и опять почувствовал, как трещит моя башка.

— Нет, до субботы я не дотяну. Надо завтра же съездить к тётке и привезти все лекарства.

— Так, ладно, — начал я, — давайте протирайте тумбочки и кровати, а я полезу шкаф мыть.

После стен вода в ведре стала почти чёрной, и я пошёл её сменить.

В мужском туалете меня ждала новая встреча. Подойдя туда, я почувствовал в одной из кабинок какое-то кряхтение и странный шум, как будто кто-то ворошил там какими-то палками. Вылив воду в соседний унитаз, я собрался было налить чистой воды, как этот кто-то, привлеченный посторонним шумом, вышел из кабинки и уставился на меня.

Мои глазки расширились, а челюсть отпала резко вниз. Этот кто-то был в платочке, в синем грязном рабочем халате, с ведром и шваброй в руках. И, вообще, это была БАБКА. Бабка в мужском туалете. Смерив меня подозрительным взглядом как извращенца, она разродилась чудными словами:

— Дьяволы! Все в Питер лезут как в п. ду! Приехали сюда жрать да срать! Дома им срать не дают, так они сюда приехали. А я за ними всякую х…ю собираю. Только и знают, что жрать, срать и еб…ся!

И закончив свой поэтический монолог, который был прочитан монотонным и однообразным голосом, она снова повернулась к унитазу, изрыгнула громкое «Б. дь!» и перестала обращать на меня внимание.

Я пережил настоящий шок. Глазки чуть сузились, но челюсть не желала возвращаться в исходное состояние. Ноги медленно поплели меня к раковине, где я, сам того не понимая, наполнил ведро, а затем также медленно перенесли меня в 215-ую.

— Ты чего такой бледный? — спросил Рудик.

— Да я это… болею я. А чего я сейчас видел…

И я с жадностью стал пересказывать только что пережитые мною ощущения. Их коллористика и захватывающие дух переживания были достойны восхищения.

Владик с Рудиком побросали тряпки и побежали смотреть на бабку.

— По-моему, она — бывшая проститутка, — решил по возвращению Владик.

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

— Не знаю, проститутка и всё.

— А я так не думаю, — вдруг проронил умненький Рудик, — проститутки — это которые за деньги, а эта, скорее всего, всем даром давала, это — самая настоящая…, ну, вы сами знаете кто…

— Кто? — тут же подскочил Владик. — Кто, кто, ну, скажи кто!

— Дима, скажи матом, — подхватил я, — ну, пожалуйста, скажи матом!

— МАТОМ СКАЖИ! — не выдержав, заорал Владик, — МАТОМ!!!

— Не буду, — покраснел Рудик, — чего пристали, отстаньте.

— Димочка, миленький, ну, пожалуйста, ну, хоть какую-нибудь малюсенькую матершинку.

— Ну, что тебе стоит, ну, скажи «су-у-у-у-ка», это очень даже приличное слово, его в словарях пишут, ну, давай, смелее.

— Отстаньте, ироды! Ничего говорить не буду!

— О-о-о-х! — безнадёжно вздохнул Владик, обращаясь ко мне. — Когда же мы его матом ругаться научим?!

Я обречённо махнул рукой.

Шкаф был вымыт, кровати и тумбочки тоже, оставалось только вымыть полы.

Тут к нам вбежала радостная Галя и спросила:

— Андрюха, у тебя есть что-нибудь от зубов, у Наиля зубы болят, сильный флюс.

— Да нет у меня сейчас ничего — всё у тётки оставил. А что, сильно болит?

— Ага, вот такой флюс (она развела руками), и, вообще, мы тут все заболели. Вчера Гармашёву пожаловались. Попросили, чтобы разрешил нам не ходить в институт, а то мы совсем свалимся.

И, шмыгая носом, она ушла.

— Здорово! — решил я, — Что-то я, вообще, себя хреново чувствую. Вы пока воду замените, а я схожу в медпункт. Говорят, кто-то из наших уже ходил туда, так они там лекарства дают.

Ещё раз посмотревшись в зеркало и убедившись в своей бледности, я пошёл вниз.

В медпункте сидела какая-то дохленькая старушенция и молодая медсестра.

— Что у вас? — спросила она.

— Да вот, простыл, кажется.

— Вы из Астрахани?

— Да.

— Я так и подумала. Что-то вы все к нам с жалобами. Не привыкли к нашим морозам, южане.

— А как же тут привыкнешь, если мы въехали в нежилые комнаты, всё вокруг холодное, из щелей дует, а батареи чуть тёплые.

— Ну, ладно, садитесь, сейчас я вам градусник дам.

Минут через пять она вытащила его у меня и посмотрела на него.

— 38 и 2, - сказала она и как-то так жалобно посмотрела, — раздевайтесь, я вас послушаю.

— Обязательно? — спросил я, с ужасом подумав, как мне придётся сейчас перед ней скидывать весь мой ворох одежды, который после уборки к тому же не совсем приятно попахивал.

— А как же!

Я медленно стал стягивать с себя олимпийку, свитер, телогрейку, рубашку, пока не остался в одной тельняшке.

— А можно я тельняшку просто приподниму? — с отчаянием спросил я, так как та основательно впитала в себя запах пота.

— Можно.

Очень медленно, чтобы не взбудоражить запах, я дотянул тельняшку до ушей и подошёл (также медленно) к медсестре. Та стремительно, как к умирающему, подскочила ко мне почти вплотную и стала прикасаться к телу своей холодной отвратительной трубкой. Стараясь держать глаза закрытыми, чтобы не видеть мучения медсестры, я выполнял всё, что она требовала и подставлял ей разные части моего тела.

— Мда, мда, — каким-то странным сдавленным голосом вздохнула она, — Сейчас вам нужен полный покой. Я оформлю вам больничный и выпишу лекарства. Пошлите кого-нибудь в аптеку — это здесь недалеко, совсем рядом, а сами лежите. Придёте ко мне на следующей неделе. Одевайтесь.

— А у меня 38 и 2, - радостно сообщил я своим соседям по комнате, как только вернулся, — мне выписали больничный и велели лежать до потери сознания и пульса. А похоронят меня на Красненьком кладбище — это здесь недалеко, совсем рядом.

— А как же полы? — спросил Владик.

— А с покойников спросу нет!

К вечеру эта уборка почти была завершена, и мы могли немного расслабиться. Весть о моих 38 и 2 быстро разнеслась по всем комнатам как и Наилькин флюс. К нам в комнату зашли уже одетые Катя, Галя и Лариса и сказали, что идут в аптеку за лекарствами для всех, так что гоните деньги и говорите, чего вам надо.

Когда они ушли, я решил протереть стулья. Не успел я взять в руки тряпку, как в нашу дверь кто-то обалденно постучал и, не дождавшись разрешения, к нам влетел Гармашёв с выпученными отчего-то глазами. Пронзив нас своим огненным взглядом, он почему-то выбрал меня, подбежал ко мне («Только бы не нюхал», — пронеслось у меня) и, резко выставив руку и указывая на меня пальцем, громоподобно произнёс:

— ФЛЮС!!!

— Какой флюс? — не понял я.

— ФЛЮС!!! — повторил он и показал на мои щёки.

И тут я всё понял. Что поделать, с самого рождения мои щёки никогда не отличались ужасающей худобой, да и сам я был нехуденьким. Но чтобы об этом, да ещё так громко, тыкая мне в лицо пальцем, говорить… Это просто кощунство.

— Нет у меня никакого флюса, меня мама таким уродила, — обидчиво ответил я. И, желая хоть как-то себя оправдать, добавил:

— У меня 38 и 2 и голос вдобавок сел (это было правдой — с самого утра я говорил осипшим голосом).

— А флюс у другого, у Наиля из 211-ой, сходите и посмотрите, — закончил я и яростно стал тереть тряпкой стул.

— А, ну-ну, — ответил Гармашёв, — а то мне вчера сказали, что вы все тут заболели, а у кого-то даже флюс вскочил.

— Ага, даже с двух сторон сразу, — про себя подумал я.

— Ну, ладно, — Гармашёв встал и направился к выходу, — выздоравливайте. Я пока по другим комнатам пройдусь, а завтра переговорю с комендантшей, чтобы она направила к вам плотников и электриков. До свидания.

Это он в тему сказал. Вчера мы составили заявку, чтобы к нам направили электрика, так как одна розетка у нас не работала, и плотника, чтобы он вставил нам замок, который Владик привез с собой из Астрахани.

— Вот свинья, — продолжая натирать стул после ухода Гармашёва, бесился я. — Это же надо такое сказать. Флюс! Тьфу! А вы чего ржёте? — крикнул я на Владика и Рудика, которые так и давились со смеху. — У вас, вообще, щёк нет! Так, только кожа натянута на череп!

Но те продолжали уссываться. Вскоре пришли девчонки, которые ничего мне не купили, так как нужных мне лекарств в аптеке не оказалось.

— Я тебе пять штук потом отдам, ладно! — сказала мне Катя, которой я давал свои деньги.

— А к нам сейчас Гармашёв забегал. Чё было, чё было, — начал паясничать Владичка. — На Андрюху пальцем показывает и орёт: «Флюс!». Мы просто упали.

— Хи-хи, — засмеялась Галя, а за ней и Катя с Ларисой. — Сейчас пойдём всем расскажем.

— Спасибо, дорогой Владик, — до земли поклонился я ему, — очень тронут твоей заботой. И, вообще, ну, вас всех. Мне лежать надо. Дима, дай мне, пожалуйста, карту Питера, хоть посмотрю, где это Красненькое кладбище…

Не знаю почему, но на новом месте мне спалось значительно лучше, если, конечно, не считать сопливый нос. Может быть, само сознание того, что теперь мы можем дышать более-менее чистым воздухом или что-то другое, но спал я значительно лучше.

На следующий день почти половина наших остались дома. Да, дома — теперь нам именно так приходилось называть этот гадюшник.

А те, которые ещё в состоянии были передвигать ногами, пошли в институт. И, вообще, какая разница где мёрзнуть — там или здесь, в общаге.

— А вы домой телеграммы послали? — спросил нас Владик за завтраком.

— Нет, — ответил Рудик, — всё хочу письмо маме написать, да никак руки не доходят.

— И я тоже ничего не отправлял, хотя я здесь на три дня больше чем вы, — заявил я.

— Ну, вы даёте, — сказал Владик, — родители там беспокоятся, места себе не находят, а вы…

— Да ничего с ними не случиться, — решил я, — а если хочешь, — обратился я уже к Рудику, — то давай свожу тебя на почту. Я уже знаю, где она. Только когда поправлюсь.

Действительно, в день приезда наших — 13-го февраля Катя, Галя, Владик и Султан захотели позвонить в Астрахань своим родителям. А я, прикинувшись питерским обывателем, вызвался сводить их на почту.

— Я знаю, где здесь переговорный пункт. Мы когда с дядькой сюда приехали, то помотались здесь в окрестностях в поисках магазинов. И почту тоже видели. Так что давайте одевайтесь и потопали.

Минут пятнадцать я водил их по тёмным улицам, пока случайно не наткнулся на местную почту.

— Хи-хи, — хрюкнула Галя, — а она закрыта! Поздно уже.

— Вот тебе и позвонили, — недовольно сказала Катя, — пока Портнов-Сусанин нас тут водил, все уже позакрывались.

Но нам повезло — в этом же квартале, также случайно оказался переговорный пункт, который работал до девяти часов вечера. Внутри за рабочим столом сидела вылитая наша училка из Рыбвтуза по начертательной геометрии. Эдакая «старая дева» — сухощавая злыдня с куколем на башке.

— Вам чего? — спросила она.

— Мы бы хотели заказать переговоры с Астраханью, — наперебой заголосили мы.

— С Астраханью? — каким-то странным недоверчивым тоном спросила дева и начала рыться в толстом справочнике.

— Она, наверное, и города-то такого не знает, — шепнула Катерина мне на ухо.

Убедившись, что такой населенный пункт, действительно, существует, злыдня протянула какие-то бумажки и сказанула:

— Пишите свои телефоны, фамилии и ждите.

Через некоторое время, почесав у себя под мышкой (других возможных мест чесания мы не увидели), она начала набирать код.

— Астрахань, кто заказывал Астрахань? — резко заорала она в зал, где мы были единственными посетителями.

— Мы.

— Астрахань не отвечает. Занята линия. Будете ждать или как?

— А можно по жетончикам позвонить? — спросил Султан.

— Можно, платите.

Султан купил себе несколько жетончиков и подошёл к автомату.

— Ничего не выходит. Всё время занято, — заявил он через некоторое время.

— Ну, давайте хоть телеграммы дадим, — предложил Владик.

— Ничего другого не остаётся, — согласилась Галя.

— А вы телеграммы принимаете? — спросила деву Катя.

— Да, платите.

Короче говоря, все благополучно отослали телеграммы (кроме меня) и вернулись в общагу.

Закончив с первой проблемой по обустройству комнаты, мы плавно перешли к другой. Шокированные чистотой нашего туалета, мы с Владиком решили пройтись по всей общаге в поисках достойного нас очка. Начать разведку мы решили с третьего этажа. Зайдя к девчонкам в 323-ю, мы поинтересовались координатами ближайшего к ним туалета.

— А, это вот тут, — включилась в разговор Катя, — идите по коридору к лестнице, второй туалет ваш.

Мы пошли. Жилые комнаты кончились и показались общественные двери. Первую, руководствуясь словами Кати, мы пропустили, зато безо всякого промедления зашли во вторую.

Сортир нас просто поразил своей относительной чистотой. Полы были вымытыми и даже ни в какую не шли по сравнению с полом нашего сральника. Мало того, на стене над раковинами висело зеркало. Это было, вообще, шиком.

— Классно! — вырвалось у меня.

Мы повернули налево и зашли непосредственно в сам сортир. Там, также как и у нас, было две кабины. Недолго думая, я схватился за дверь одной из них и рванул её на себя. Мы с Владиком заглянули внутрь и с удовольствием констатировали довольно приличное состояние унитаза. Тоже самое наблюдалось и во второй кабине.

— Просто не верится, — сказал Владик, — можно подумать, что здесь срёт сплошь одна интеллигенция и аристократия.

— Значит, решено! — добавил я, — будем ходить сюда. Пусть далековато, зато чище.

И выйдя из аристократического ватерклозета, мы собирались уже было вернуться к себе и просветить Рудика о нашей находке, как вдруг чуть дальше к лестнице обнаружили ещё одну дверь — прямехонько около мусорного бачка. Это был ещё один сортир.

— Довольно странно! — подумали мы. — Третий сортир — для кого?

Но раз уж он находился рядом, было бы довольно глупо не заглянуть в него. Мы зашли и обнаружили почти полную копию нашего родного сральника. Здесь всё также было «чисто и красиво», а ЧТО-ТО, наваленное в унитазах отнюдь не вызывало мысли о возвышенном и прекрасном.

Не желая больше здесь оставаться, мы выбежали в коридор и чуть не сбили с ног какую-то, проходящую мимо бабу. Почти не обратив на нас никакого внимания, баба пошла по коридору дальше и к величайшему нашему удивлению зашла в сортир с зеркалом, тот самый, который мы посетили впервые, и который нам так понравился.

Не говоря друг другу ни слова, мы молча стали спускаться на второй этаж.

— Это должно быть какая-то извращенка, — не выдержав, ляпнул я.

Вечером к нам спустилась Катя и поинтересовалась результатами нашего вояжа.

— Значит, с зеркалом, — сказала она, выслушав наш сбивчивый рассказ, и призадумалась, но ненадолго.

— Кретины!!! — вдруг выпалила она. — Это же женский туалет, наш то есть. Я же вам объясняла — вторая дверь, а вы куда вошли?

— Во вторую, — начал оправдываться я.

Не выдержав, Катя потащила нас за собой наверх.

— Показывай, где вторая?

— Вот, — указал я на первую попавшуюся нам нежилую дверь, — это — первая, а вот, — я указал на сортир с зеркалом, — вторая.

Тут уж Катя не выдержала и расхохоталась.

— Вот дураки, это же какое-то складское помещение, а я велела вам искать вторую дверь ТУАЛЕТА!

Тут, наконец, до меня дошёл весь трагизм данной ситуации, и мне стало нехорошо от одной мысли, что если бы, когда мы открывали двери кабинок, в них кто-нибудь сидел…

На повестке дня был вопрос о приобретении элементарных предметов домашнего быта. И почему-то предметом первой необходимости для нас стал таз. Такой обычный таз в котором стирают бельишко. Мне-то было хорошо — я мог поехать к тётке и постираться там, а вот Владику и Рудику эту проблему решить было очень трудно. Правда, всякие там майки, трусы уже висели на чём-то и сушились, но остальные вещи необходимо было замачивать.

Теперь небольшое лирическое отступление. В общаге существовало специальное помещение — душевая. Где оно находилось, я понятия не имел, так как меня тошнило только от одной мысли, что я моюсь в общем душе — всё из-за моей врождённой брезгливости. Поэтому мылся я тоже у тётки. А все остальные, за исключением одного, уже не побрезговали побывать там и на все лады расхваливали душ — наверное, для того, чтобы убедить меня туда сходить. И этим одним, который так ещё после Астрахани и не мылся, был не кто иной, как Рудик. Чего-то он боялся или, как и я, брезговал, но только в душ он не ходил, и, как он нам сообщил, в ближайшее время — пока не выздоровеет — туда не собирается.

И вот мы с Владиком решили купить Диме таз и, пока не поздно, пока его запах ещё не перебивает запах общежития, помыть в нём Рудика. Потом мы вспомнили, что через месяц ему будет двадцать, и что он может вымыться и сам. А когда к нам подошёл сам Дима и сказал, то неплохо бы купить какую-нибудь тару для стирки, мы поняли, что таз можно использовать и по другому назначению.

Теперь перед нами встал новый вопрос — кто поедет покупать таз, который мы присмотрели в Кировском универмаге. После недолгих, к удивлению, споров таз вызвался покупать Владичка. До смерти радостные, что нам удалось избежать этой экзекуции, мы с Рудиком на следующий день с нетерпением ожидали Владюсю дома.

— Вот, таз купил, — послышалось в коридоре через некоторое время где-то вдалеке.

— Таз купил, вот, — послышалось уже ближе.

— А у меня, вот, таз, — раздалось уже у самой двери, и вошёл Владичка, а за ним вбежала целая толпа народу и тянула свои ручонки к новой покупке.

— А это что ещё за группа поддержки? — указал я на толпу.

— Видали, — абсолютно не слыша меня, в возбуждении прокричал Владя, — таз купил!

— Дима, пиши табличку, — сказал я, — «Владик купил таз!» и повесь её на первом этаже на вахте, чтобы все за него порадовались, а то он, бедняжка, голос себе порвёт.

— Ой, — продолжал Владичка, — а как я его покупал, это надо было видеть. Продавщица так на меня смотрела, как на дурака. По улице иду — все на меня уставились. А в метро на эскалаторе как свинья из «Ну, погоди!» с тазом стоял. На меня все так смотрели и ржали.

Таз оказался обычным синим эмалированным тазом.

— А девчонки тоже… — начал было Султан, как вдруг Владик резко повернулся и побежал по коридору с криками ужаса:

— Они ведь ещё не знают! Надо им рассказать!..

А через некоторое время уже на третьем этаже послышалось знакомое: «Вот, таз…» и «Как свинья на эскалаторе…».

Вытряхивая толпу из комнаты, мы с Рудиком с энтузиазмом убеждали всех, что это лишь обыкновенный таз и ничего особенного.

— Если так будет при каждой новой покупке, — решил я, — то придётся входные билеты продавать или лучше поставить Владичке в коридоре трибуну — всё спокойнее.

Когда вернулся возбуждённый Владик, мы, стараясь растягивать губы как можно шире и внятно произнося каждое слово, попытались разъяснить ему, что таз — это, конечно, здорово и просто замечательно, но не стоит так бурно выражать свои эмоции. А что с ним будет, если он к примеру купит ведро или ёршик для мытья посуды — ведь он просто задохнётся от внезапно нахлынувших на него чувств. А гробы сейчас так дорого стоят…

В общем, решили мы купить ещё одну большую кастрюлю, сушилку для посуды, несколько мисок и электроплитку. А сейчас у нас в наличии были две кастрюли, одна сковорода громадных размеров, ну, и, конечно, замечательный таз.

Кроме нас закупками необходимых предметов хозбыта занимались все остальные. Тазы все посчитали жизненно-необходимой вещью, и поэтому через несколько дней программа «Каждой комнате по отдельному тазу» была с успехом выполнена.

Итак, время шло, и мы уже целую неделю жили в Санкт-Петербурге по адресу: проспект Стачек, 88/2. Что и говорить, весёленькая была неделька.

В 209-ой возникли некоторые проблемы. Там до сих пор не было электричества от розеток. Электрики отказались их чинить, так как проводка здесь (как и у нас в одной розетке) была уже давно испорчена. И, видимо, посмотрев на наш переезд из 214-ой в 215-ую, Чеченев, Паша и Коммунист решили последовать нашему примеру.

Комендантша и вправду оказалась ништяковской тёткой, так как 209-ая вскоре распустила слух о том, что они перебираются на этаж выше в 315-ую.

Хорошо, что мы ещё не привыкли называть их 209-ой, так что переименование в 315-ую далось всем легко. Да, мы здесь всех называли по номерам комнат — так было просто удобнее.

Не смотря на то, что две их последние цифры совпадали с нашими, они не жили прямо над нами, а немного наискосок. Не знаю, почему так получилось, так как все этажи были абсолютно одинаковыми, но всё это не важно. Важным было лишь то, что нам не грозили слоновьи притопы над головой и обваливание потолка. Так мы тогда думали. Но, видно, не в добрый час подумали. Кто знает, не убежали ли мы сломя голову из 215-ой сейчас, если бы знали о милых девочках со штангой, которым предстояло поселиться над нами, слава Богу, только через 1,5 года.

В это же время нам всем приказали явиться в медпункт. Необходимо было выяснить, нет ли у нас педикулёза и прочей херни, чтобы дать окончательное разрешение на поселение в общежитии.

К счастью, трёхлитровых банок мочи и двух чемоданов говна от нас не требовали, зато осмотрели и прослушали все дыры, выкачали из пальца всю кровь и понатыкали в руку и спину массу иголок, через которые ввели в нас какую-то гадость. В заключение на нас всех завели карточки, признали здоровыми и выгнали вон.

Конечно, выяснив, что педикулёза у нас не наблюдается, жить стало намного легче и веселее. И по этому поводу все решили напиться. В 211-ой татары распаковывали свои огромные коробки, в которых оказались здоровенные колонки и прилагающиеся к ним приставка «Романтик» с усилителем.

— Видали?! — всем хвастался Марат, — Теперь у нас настоящая музыка будет. Приходите слушать.

— И охота вам было переть всё это из Астрахани? — спрашивали мы, глядя, как он разбирается с кучей всяких проводов.

После шатания из одной комнаты в другую и угощаясь везде рюмочкой чая, я вернулся к себе. На моей кровати сидел Чеченев и смотрел в потолок.

— А у вас есть плюшки? — вдруг спросил он.

— Да, у меня ещё что-то осталось с поезда, если не засохли, — сказал я.

Проявить щедрость и гостеприимность захотели и Владик с Рудиком. Тут же повскакав со своих мест, они подбежали к Чеченеву и силком потащили его к столу.

— Ты садись, садись, — начал Дима, — сейчас мы чай подогреем.

— Гостям всегда рады, — вставил Владичка.

Все бросились к шкафу, где на верхней полке мы хранили запасы пищевой промышленности и высыпали перед Андрюхой всё своё богатство.

— Ух ты, — сказал он, — я, конечно, не навязываюсь, но если вы угощаете…

— Угощаем, угощаем, — завопили мы хором.

Вскоре разогрелся чай и через несколько минут мы все вчетвером уже сидели за столом.

— А у вас здесь хорошо, — начал вдруг Чеченев. — Можно я у вас поживу немного?

Черствая плюшка застряла у меня в горле, и я ещё несколько минут не мог разговаривать.

— А что так? — ненавязчиво спросил Рудик, пытаясь скрыть своё внутреннее напряжение.

— Да мы с Пашей поругались, — ответил Андрюха, — я его теперь видеть не могу и разговаривать с ним не хочу.

— Он тебе что, в кровать написал? — вежливо поинтересовался я, проглотив плюшку.

— Да нет, из-за ерунды поссорились, но он меня разозлил страшно. Можно я у вас немного поживу, а?

И он посмотрел на нас с такой мольбой, что наши сердца готовы были разорваться на куски и разлететься по всей комнате.

— Ну, ладно, переселяйся, — сказали мы.

— Но учти, что только на время, — добавил я.

— Вот спасибо, — сказал Чеченев, — сейчас я за вещами сбегаю. Я буду здесь спать в уголочке на лишней кровати и никому не буду мешать.

И с воплями радости он убежал прочь. Через некоторое время он уже принёс постель и вещи, а затем, подумав, сбегал ещё за тумбочкой.

— Тумбочка — это не к добру, — решил я, — это значит, что жить он тут собирается не один день.

Вечером прибежал взволнованный Паша, чтобы своими глазами убедиться в настоящем. Затем последовали робкие попытки образумить блудного Чеченева, на что последний лишь послал Пашу подальше.

Оставив их развлекаться, я решил навестить девчонок и направился в 323-ю.

На третьем этаже возле мусорника на коленях стояла мрачная фигура и копалась в куче отходов. Услышав, что кто-то идёт по лестнице, фигура обернулась и устремила на меня свой затуманенный исподлобья взгляд.

Это был старый мужик, скорее даже дед, одетый в какое-то чёрное рванье и старую шапку-ушанку с опущенными ушами. Вокруг стоял потрясающий всё живое запашок, и то, что он (мужик) находился около мусорника, сначала сбило меня с толку. Нельзя было разобрать, то ли из бочка так аппетитно пахло, то ли этот дядечка так надушился.

Не найдя во мне ничего интересного, а может быть, и съедобного, он повернулся к бачку и стал опускать руки всё глубже в его содержимое.

Преодолев тошноту и стараясь не смотреть на него, я осторожно перешагнул через дядечку и отправился было по назначению, но в конце не удержался и посмотрел назад.

Отобрав из мусорника что-то себе, мужик схватил бачок и ковыляющей походкой понёс его вниз, при этом что-то бубня себе под нос.

Вбежав в 323-ю, я схватил со стола кусок лимона и стал жадно его нюхать. Наконец, почувствовав, что запах, который я имел счастье нюхать несколько минут назад, больше не преследует меня, я снизошёл до разъяснений.

— Вы видели того мужика, такого чёрного и вонючего около мусорного бачка?

— Видели, и уже не раз, — ответила Катя.

— Я его когда первый раз увидела, — призналась Лариса, — чуть не умерла от страха.

— Это — местный мусорщик, — добавила Галя, — Лопатоубийца — это мы его так прозвали, хи-хи!

— Да-да, он чем-то похож на Лопатоубийцу, — решил поддержать светский разговор и я.

Так, сидя за столом, мы обсуждали, что мог выбрать себе на ужин из бачка этот Лопатоубийца, затем я рассказал им о бабке, которую видел в мужском туалете, на что девчонки ответили, что в своём туалете видели точно такую же, но только ужасно громкую. Она, видите ли, так орёт по утрам, что они с кровати падают. Завтра приглашали меня прийти послушать.

— Ну, что новенького? — спросил меня Владик, когда мы уже все легли спать.

— Да так, ничего особенного, с Лопатоубийцей познакомился.

— С кем, с кем? — неожиданно послышался голос Чеченева из дальнего угла.

— С Лопатоубийцей, — повторил я и, больше не желая ничего объяснять, уткнулся в подушку.

Вот так и закончилась наша первая неделя проживания в общаге, которая явно не поскупилась разнообразием ощущений. Но эти два года, которые нам суждено было прожить в Санкт-Петербурге, только начинались, так что впереди нас ожидало ещё много интересного.