Автово

ЧАСТЬ 5. Будни и праздники 1-го семестра

— Ну, что, готова?

Я, Владик и Рудик стояли перед 323-ей и ждали Катю.

— Сейчас, уже иду. Для первого выхода в город надо одеться подобающе.

Погода, наконец-то, более-менее установилась. Было уже не так холодно, за окном светило солнце, наше здоровье пошло на поправку, и поэтому мы решили вывести Катерину погулять, так как до этого она ещё ни разу нигде не была.

— Как же здесь классно! — воскликнула она, когда из подземелья метро мы вышли на Невский проспект.

— Давайте пойдём медленно, и будем просто гулять и смотреть.

— А это правда, что вы с Васильевым решили отмечать свои дни рождения? — спросил я.

— Ну, да, а что, сейчас пока деньги есть, а вдвоём дешевле будет. Мы с Васильевым купим всё основное, а мелочи — консервы там всякие, салаты — соберём по комнатам. Мы же ещё не отмечали наш приезд по-настоящему — все вместе, а тут повод есть.

— Ну, и что тебе подарить? — поинтересовался Владик.

— Да я, в принципе, и не требую ничего, ну, если хотите, то пожалуйста!

Так, непринуждённо болтая, мы подошли к какому-то прилавку, на котором было полным-полно стеклянных зверушек микроскопических размеров.

— Е, как здорово, — завизжала Катя, — я куплю себе пару штучек.

Затем последовали тщательный осмотр почти каждого ископаемого под бдительным взором продавщицы, крики, советы, пока, наконец, Катя не остановила свой выбор на двух экземплярах, которые тут же были куплены к огромной радости продавщицы.

— Моя первая покупка! — радовалась Катя, — Ой, смотрите, а что это?

Теперь перед нами была выставка всяких брёвен и деревяшек, на которых были набросаны живописные пейзажи.

— Хочу! — вырвалось у Катерины.

— Ты сейчас все деньги растратишь, — с упрёком сказал Владик.

— Ну, и что, на красоту не жалко, а хотя, знаете что, давайте вы мне её купите, и это будет считаться вашим подарком. Ну, как?

— Давай, — согласился я, — тем более проблема выбора подарка будет закончена.

Мы скинулись и купили ей осенний пейзаж, который она сама выбрала.

— Значит так, сейчас мы его заберём себе, а потом подарим.

— Ещё чего, я его сегодня на стенку повешу. Ведь это мой подарок…

— А что Васильеву дарить будем? — как бы невзначай спросил я за ужином своих соседей.

— Пока не знаю, — ответил Владичка, — в крайнем случае, подарим ему вино. Я тут недалеко красивую бутылку видел. Лариска сказала, что ему такое нравится. Шесть штук стоит.

— Что ж, пожертвуем для Васильева. Может быть, он его на дне рождения откроет, тогда и нам перепадёт.

Вот так и продолжалась наша житуха в общаге на Стачек, 88/2. Подходил к концу февраль, и вот уже две недели мы жили вдали от Астрахани в этой Северной Столице. Теперь комнаты приобрели хоть какой-то жилой вид, на окнах висели занавески, между шкафом и стенкой трепыхалась тряпочка, которая раньше тоже была занавеской, а на моей стене был даже ковёр с экстравагантным названием «Волк и Красная Шапочка». В этой загадочной красочной картине всех удивляла только одна деталь — почему в корзине Красной Шапочки вместо привычных пирожков виднелась бутыль до верху наполненная прозрачной белой жидкостью. В то, что это была вода, никто верить не хотел, и поэтому иногда в мой адрес доносились угрозы с просьбой снять это похабное произведение искусства, так дико развращающее нашу трезвую молодёжь.

Чеченев на днях помирился с Пашей, и под радостные и звонкие стуки наших сердец вернулся в 315-ую. Вновь опустевшая кровать превратилась в батут, на котором мы тут же стали прыгать как кенгуриные монстры, и нас с успехом можно было показывать в цирке.

211-ая разобралась со своей аппаратурой и врубала колонки на полную мощь. Кроме того, в их комнате появился ковёр и нормальные домашние занавески. Оказывается, это они всё с собой припёрли из Астрахани.

Житьё налаживалось.

Однажды, вечером по комнатам пронёсся слух, что по общаге ходят ОМОНовцы и проверяют прописку. Уж не знаю, как наши об этом узнали, но это было, действительно, так. Поскольку с нами, как с первыми ласточками, возникли кое-какие организационные проблемы, то никакой соответствующей печати в паспортах у нас в то время не было. По комнатам бегал донельзя взволнованный Васильев и советовал всем затаиться.

Не желая испытывать судьбу, я, Рудик и Владик закрылись на замок, выключили в комнате свет и зажгли свечку. Затем, немного подумав, уселись на пол (так почему-то казалось безопаснее) и стали ждать. А ждать пришлось недолго. Через несколько минут послышались «долгожданные» удары в дверь. Мы притаились как мыши и, смотря на свечку, шептали про себя какие-то молитвы. Нашу дверь быстро оставили в покое, зато послышались удары в соседние. Наконец, кругом всё стихло, и мы уже встали с пола, как вдруг за дверью послышались опять чьи-то шаги. Мы буквально замерли на месте, когда к нам опять постучали. Мы не дышали.

— Да открывайте что ли! Это — я, — послышался за дверью голос Чеченева.

— Вроде бы пока всё стихло, — сказал он, когда мы открыли ему дверь.

Тут отовсюду как тараканы начали выползать наши.

— Эй, не советую так рано радоваться, — крикнул нам всем Рябушко, — они сейчас на третий этаж поднялись, так что в любой момент могут снова вернуться. Давайте заходите к нам, тут кино какое-то показывают, — дополнил он и, видимо, тут же пожалел о сказанном.

Не долго думая, мы почти всем составом заскочили в 212а, где по ящику, действительно, что-то шло. Надо сказать, что добрый дядя Гармашёв подарил(!) нашей группе три(!!!) телевизора — два цветных и один чёрно-белый, которые можно было даже смотреть. Правда, для этого нужно было перетрахать (в хорошем смысле этого слова) их по всему периметру кулаком и соединить зубами несколько проводков, но это всё детали. Цветные взяли себе девчонки и 303-я, чёрно-белый же достался 212а. К слову сказать, с помощью чёрно-белого телевизора Игорёк и Рябушко приноровились убивать тараканов. Током! Для этого нужно было выждать момент, когда таракан подползет поближе к ящику, затем быстро выхватить два каких-то проводка (благо задней крышки у телевизора не было) и приставить их к тараканьей туше. Небольшой фейерверк и масса удовольствия гарантированны! Рекомендуется всем обладателям старых телевизоров и тараканов.

Ну, так вот, абсолютно не задумываясь над тем, как все расселись, мы смотрели какой-то поганый боевик и ждали дальнейших событий. Последние развернулись следующим образом: в 212а постучали, и по доносившимся из коридора визгам мы узнали Катю. Через секунду к нашей ораве присоединились и другие девчонки, которые пожаловались нам, что не успели вовремя спрятаться от ОМОНа, а те их накрыли и отобрали паспорта. Так что завтра им придётся идти за ними на какую-то Автовскую улицу.

Мы сочувственно покивали головами и продолжали смотреть ящик, пригласив и девчонок. На самом интересном моменте в коридоре возобновились подозрительные шаги, и мы поспешили вырубить телевизор.

В полнейшей темноте в малюсенькой коморке, затаив дыхание, ждали своего приговора больше десятка человек. А когда послышались удары в дверь, казалось, что кто-нибудь сейчас не выдержит и нервным криком выдаст всех нас. Наверное, в этот момент все облегчённо подумали о том счастье, что рядом с нами не было Паши, у которого по жизни пошаливали нервишки.

Шаги удалились, и вскоре стало слышно, как некто пытается достучаться в другие двери.

— Да когда же всё это кончится? — думал я, пытаясь освободить свою правую руку, которая в толкотне оказалась зажатой между чьими-то ногами.

К стыду своему признаюсь, что ситуация меня порядком развлекала. Было во всём этом что-то заговорщицкое, а мы все походили на какую-то мелкую банду, прятавшуюся от правосудия.

Стук в дверь повторился. На этот раз Рябушко не выдержал и стал перелезать через нас, чтобы открыть дверь — наверное, он предпочёл сдаться властям, чем получить у себя в комнате кислородное голодание. Открыв дверь на несколько сантиметров, он обнаружил перебирающего ногами в коридоре Пахома, который, увидев Рябушко, радостно завопил:

— О, ну, наконец-то, хоть одна живая душа! А ты не знаешь где…

— ОМОН ушёл? — перебил его Рябушко.

— Да ушёл, ушёл уже полчаса назад! Я сам видел. А ты не знаешь, куда все наши подевались? Повымерли что ли? Я их ищу, ищу, стучу тут ко всем, а мне никто…

Мы не дали ему закончить, потому как сразу, услышав про ОМОН, решили, что нам здесь больше нечего делать и вывалились наружу подальше от пошлого боевика, от которого и так уже тошнило. И уж не знаю, кто из нас испытал при этом более сильные ощущения — мы, которые заглотнули, наконец-то, свежий воздух или Пахом, мимо которого с песнями пронеслась целая толпа из такой малюсенькой, на первый взгляд, комнаты.

Как-то раз, придя (не нарочно, конечно же) поесть плюшки, Чеченев сообщил нам, что Коммунист серьёзно заболел и подозрительно стал желтеть.

Через некоторое время по общаге пронеслась весть, что его утащили на носилках в какую-то больницу с подозрением на «желтуху». А ещё позже нас всех вызвали в медпункт для проверки и выявления других желтухобольных, если таковые, разумеется, имеются.

— Вот гадина, — в сердцах высказал нам Дима, — теперь из-за него у меня всю кровь высосут. А у меня её, вообще, мало осталось после первой медкомиссии.

В медпункте, ожидая своей очереди, мы поносили Коммуниста последними словами и обсуждали достоинства практикантки-медсестры, которая должна была взять у нас кровь. Каждый выходящий из процедурного кабинета показывал всем распухший палец и плевался на только что закрывшуюся дверь.

Я не успел выяснить причины такой странной реакции, потому что настала моя очередь.

На входе меня сразу же перехватила старшая медсестра, которая велела снять рубашку и стала слушать мне живот. Затем последовали расспросы:

— Жалоб нет?

— Самочувствие нормальное?

— Голова не болит?

— Температуры нет?

— Поносов не наблюдается?

При этом она щупала меня, не обращая внимание на мои ответы. Потом надавила своими костями куда-то в нижнюю часть живота, да так, что я ойкнул, и спросила:

— А так не больно?

Я постарался улыбнуться и как можно спокойнее выдавил:

— Не-е-е-ет.

— Одевайтесь и идите на сдачу крови.

За соседним столиком сидела улыбающаяся практикантка и лукавым взглядом приглашала присесть.

— Давайте ваш палец.

Не успел я вытянуть руку, как практикантка резко её схватила, саданула изо всей силы иголкой по пальцу и, чуть не разорвав его, принялась высасывать мою кровь.

Во время этой экзекуции старшая медсестра пригласила новую жертву. Мне было очень интересно посмотреть на конвульсии этой самой жертвы, но тут я услышал тоненький голосок практиканточки:

— Что-то ранка какая-то неудачная, кровь плохо идёт. Придётся вас ещё раз помучить.

— Живым я отсюда не уйду, — подумал я, как вдруг резкая боль от очередного укола в тот же палец заставила меня стиснуть зубы.

— О, хорошо пошла, — сказала вампирша при виде обильно потёкшей крови.

Каким-то чудом оставшись в живых, я выполз из процедурной и решил пока не идти в 215-ую, а подождать остальных.

— Ну, как? — любопытные рожи столпились вокруг меня, и я показал им свой палец.

— Два раза, сука, уколола. У меня всегда кровь хорошо идёт, а эта так умудрилась уколоть, что не попала в сосуд. Вообще, дура, ей ещё учиться надо.

— Ба-а-а! Что-то я совсем похолодел, — пролепетал Дима и прикоснулся своей рукой к моей шее.

Я вскочил как будто ужаленный.

— Уйди, мертвечина, — заорал я, — покойники в гробу теплее тебя в сто раз.

— Мне пора, — решил Рудик, видя, что подошла его очередь, и скрылся за дверью.

Через несколько секунд оттуда выскочила старшая медмымра с какой-то бумажкой и прокричала на весь коридор:

— ПОНОС! У КОГО ПОНОС?!!

Шокированные таким выкриком, мы долго молчали, а потом незаметно стали посматривать друг на друга, пытаясь отгадать несчастного, который страдает этой ужасной болезнью. Наконец, наши взгляды остановились на Паше, который сразу как-то странно побледнел, затем покраснел и постарался через силу выдавить:

— У меня.

— Пойдёмте со мной.

И под наши испепеляющие взгляды он медленным похоронным шагом проследовал за мымрой.

— На его месте я бы со стыда провалился, — шепнул я на ухо стоящей рядом Кате.

— Точно, — в ответ шепнула она, — бедный Паша, так обоср… опозориться!

Дверь в очередной раз отворилась, и оттуда вышел ужасно бледный Рудик. Сколько раз на него смотрю, столько думаю, что бледнее быть уже нельзя. Так нет же…

— Три раза, — еле слышным голосом произнёс Дима.

Отовсюду послышались восхищённые возгласы и жиденькие аплодисменты.

— Три раза палец колола, — уточнил он, — а кровь всё не шла. Еле-еле нацедила. Всю кровь выпила, пиявка! Во мне уже ничего не осталось.

— Да ладно тебе, успокойся, — сказал Владичка, — тут сейчас у Паши понос обнаружился…

— Чего, прямо здесь? — не дав договорить ему, встрепенулся Рудик.

— Да нет же, пойдём, я тебе всё расскажу…

А тем временем приближались Катин и Васильевский дни рождения.

Наша 215-ая так и не выбрала нормального подарка для Серёги, поэтому и решено было подарить эту самую бутылку.

Как-то ни у кого не возникло вопроса о форме одежды. Все как один решили цивильно одеться и, вообще, провести светский банкет.

Ближе к вечеру в назначенный день в комнате у девчонок была раздвинута мебель, и стали накрывать на столы, которые были пожертвованы нашими комнатами. Были и другие пожертвования в виде консервов, закаток и т. д., кроме того, решено было с каждой комнаты собрать по банке тушёнки.

Помешав немного для приличия девчонкам в 323-ей готовиться к празднику, я был выкинут за дверь и тут же побежал к себе в комнату, чтобы основательно подготовиться к предстоящей веселухе.

Праздник был в самом разгаре. 211-ая притащила колонки и поставила их на окно 323-ей. В связи с чем около самого окна никто не хотел сидеть. Не хотелось так сразу после трёх недель проживания терять слух. Но, наконец, жертвы определились, и теперь все сидели за столами и под мощные звуки музыки поглощали с аппетитом всё, что было на столе. (Тогда мы ещё застали относительно дешёвое время, когда продукты ещё можно было купить на студенческую стипендию. Нам просто повезло.)

Наконец, когда есть уже было невмоготу, все попёрли танцевать.

Счастливые непальцы ходили по коридору и бросали укоризненные взгляды на дверь 323-ей, из-за которой по всему третьему этажу разносились громкие раскаты.

Как всегда на подобных вечеринках я расслабился и решил оттянуться. Под быстрый музон я дёргался и извивался так, что хрустели все кости. Но я не обращал на это никакого внимания. Не обращали на это внимания и все остальные, так как все поголовно были пьяными. И вот эта беснующая пьяная орава в составе около 15 человек скакала с дикими криками по бедной 323-ей, и можно было только пожалеть соседей и особенно тех, кто жил внизу.

Кто- то сменил кассету, и из динамиков донеслась ритмичная композиция «Бони-М» — «Ночной полёт на Венеру». Запомнилась мне эта вещичка.

И вот в темноте, перестроившись на новый ритм, мы начали отплясывать дикие па. Ни о чём не думая, я кривлялся пуще прежнего, как вдруг в темноте раздался звук падающего тела, звон помойного ведра и Катин крик:

— Портнов упал!!!

Сразу выключили музыку, включили свет, и меня окружила толпа. Я лежал на полу и извивался от дикой боли в ноге. Все молчали и не знали, что делать, как вдруг в полной тишине раздался истерически-пьяный смех Владика.

Может быть, это как-то разрядило обстановку, потому что отовсюду послышались выкрики:

— Готов!

— Набрался уже!

— Пить надо меньше!

Я почти не слушал их и бормотал только одно слово: «Нога!»

— Давай вставай, — казала мне Катя и попыталась помочь мне, как вдруг с гримасой отвращения посмотрела на мою правую руку и только произнесла: «Фу-у-у!»

Я проследил за её взглядом и обнаружил, что моя рука покоиться в помойном ведре, куда сбрасывали все отходы с тарелок и всякие кожурки и обглодки. Теперь она почти по локоть была красной от помидорьих кожурков и к тому же истошно воняла. Но всё же кто-то решился прийти мне на помощь и поднять меня с пола. Оказалось, что на одну ногу, вообще, невозможно ступать. Кое-как меня довели до ближайшего стула, посадили и побежали мыть руки.

Снова выключили свет, включили злосчастный «Ночной полёт на Венеру», и праздник продолжился. А я сидел и пытался осознать, что же со мной приключилось. Вспомнил, как мне вдруг стало нестерпимо больно, вспомнил хруст в колене и вспомнил Владичкин смех.

— Вот скотина, — подумал я, — мне так больно, а он ржёт.

Потом вспомнил про руку и поднёс её к носу. Ископаемый запах передёрнул меня всего, и я понял, что если его сейчас не смыть, он пропитается навечно.

Немного очухавшись, я попытался встать, и мне это почти удалось. Затем, ковыляя и стараясь как можно меньше ступать на больную ногу, я поплёлся к двери.

— О, опять придуряется! — крикнул кто-то в мой адрес. — Как будто ходить не может.

— И ничего я не придуряюсь, — пьяно пробормотал я, — у меня, кажется, вывих.

Через полчаса мне удалось доковылять до туалета, где я основательно вымыл руку, а спустя ещё полчаса опять сидел в 323-ей и смотрел на танцующую толпу.

— Довыкручивался, — корил я сам себя, — теперь вот танцевать не могу.

Оказалось, что состояние, когда все танцуют, а я бездействую — страшно угнетающее. Поэтому минут через 20 мне стало так тоскливо, что я решил вернуться в 215-ую. Очень запомнился мне спуск по лестнице, где я стоял на каждой ступени как паралитик по 5 минут.

Уже лёжа в постели, я подумал, что, наверное, благодаря изрядно принятому спиртному, боль в ноге не такая сильная. После чего, с завистью думая о тех, кто остался гулять в 323-ей, я попытался уснуть.

На утро нога сильно вспухла, и я решил, что никуда сегодня не пойду. Добрый Марат подсказал сделать сетку из йода, чем я и воспользовался. Я уже перевёз все оставшиеся вещи от тётки, и теперь все необходимые медикаменты были у меня под рукой.

Сетка помогла, но я ещё целую неделю не ходил в «школу».

Время шло, и теперь приближались дни рождения Наиля и Игоря. Наверное, им очень понравилась развлекательная программа прошлого шоу, так как они тоже решили отпраздновать в том же духе.

К этому времени нам уже порядком надоело бегать на кухню готовить, которая, кстати сказать, находилась на третьем этаже около парадной лестницы, так что до неё (ближайшей) приходилось идти целый пролёт по коридору и ещё подниматься на этаж выше.

И вот поэтому каждая комната решила купить себе электроплитку. И уже в начале марта почти у всех она была. Не было её только в 212а. И, зная это, мы решили от комнаты подарить Игорю эту самую плитку. Что делать с Наилем — никто не знал.

Я решил спросить совета у девчонок.

— Не знаю, что тебе посоветовать, а мы придумали ему клёвый подарок, — сообщила мне Катя, — мы ему подарим котёнка. Только ты пока никому не говори, ладно!

День рождения стремительно приближался, плитку мы купили, а для Наильки так ничего и не придумали.

Наконец, настал день праздника. Девчонки тоже стали нервничать, так как не смогли найти подходящего кота. И уже отчаявшись, они решили подарить Наилю экзотические фрукты, а именно: ананасы и бананы. А нам предложили купить тортик. Уже не зная, что делать, потому что времени было в обрез, мы побежали в магазин и выбрали наиболее красивый экземпляр.

Какая-то тётка вынесла нам из холодильника торт со всякими там финтифлюшками, показала и закрыла, стерва, крышкой.

Так, ничего не подозревая, мы пришли нарядными в 211-ую, где нас уже ожидали именинники.

Подарки были у меня в руках: снизу плитка, а сверху тортик. Именно по этой причине мы подошли сначала к Наилю и сумбурно поздравили. Тот протянул было свои ручонки сразу к двум коробкам, но его ждало жестокое разочарование.

— Тебе только то, что сверху — тортик, — сказал ему я и, стараясь не смотреть ему в глаза, побежал к Игорю. Тому подарок, разумеется, понравился.

А так, в принципе, праздник удался. Никаких эксцессов не было, если не считать того, что когда открыли крышку торта, который великодушный Наиль поставил на стол, почти половина его была смазана вчистую, а финтифлюшки живописно размазались по картону…

В «школе» жизнь текла своим чередом. Оказалось, что учиться здесь намного легче, чем в Рыбвтузе. Не было такого жёсткого темпа.

С самого начала Гармашёв хотел нас запугать и грозился везде и повсеместно, что прогульщики будут сняты со стипендии. Ничего смешнее мы за свою жизнь не слышали. Никто даже и ухом не повел.

Самой гадостью была гидромеханика, а всё остальное — так себе.

Специально для нас ввели предмет «История города». Вела его одна молоденькая особа только что вышедшая из педвуза. Предмет просто пленял своей необычностью. Его суть состояла в хождениях по музеям города, а с потеплением нас обещали даже свозить в Пушкин или ещё куда-нибудь. Впрочем, мне, как, наверное, и многим другим, это очень нравилось. Было очень интересно посмотреть Питер во всей красе, имея под рукой своего собственного, да к тому же знающего своё дело, гида.

Итак, учёба шла сама по себе, а меня в это время мучила одна проблема. Я решил купить себе стереомагнитофончик. А пока я слушал издыхающие крики, которые доносились из чёрного гроба под названием «Романтик».

Незабвенные Васильев и Чеченев носились по всему городу на каждом трамвае (исключительно по собственной инициативе), пока, наконец, не нашли для меня ещё один чёрный гроб — на этот раз «Весна». И вот, как-то вечером, пошли мы с Чеченевым за покупкой. Осмотрели, купили и привезли к нам в 215-ую. Там уже сидела толпа со стаканами и требовала обмыть покупку, а то магнитофон будет часто ломаться. Я в эту примету никогда не верил и послал всех подальше. А зря! Через день я обменял свою новинку на другой экземпляр, так как у первого скорость воспроизведения оказалась больше положенной, не работал автостоп, пауза и прочие мелочи. Интересно, что при покупке всё это действовало.

Обмывать второй гроб я также не стал, плюя на примету. В ответ примета плюнула на меня, потому что за два года эксплуатации мой магнитофончик несчитанное количество раз разбирался и собирался, и мне приходилось только благодарить судьбу за то, что небезызвестные Васильев и Чеченев что-то в этом понимали.

С тех пор я поверил в приметы!

Мой старый «Романтик» я отдал девчонкам, чему они были несказанно рады. Внимание Кати привлекла маленькая дырочка, которая оказалась встроенным микрофоном. Сообразив, что к чему, она быстро решила использовать его по назначению. Решив пожертвовать одной старой кассетой, мы с Катей, а также Галя и Владик записали на одной стороне неплохие и выразительно-извращённые сценки, слушать которые потом без слёз и содроганий было невозможно.

Март близился к концу, а значит, приближался день рождения Рудика. Никакой массовки устраивать он не собирался, но мы, как его соседи, должны были подумать о подарке.

И вот я и Владик бились над этой проблемой. Нам предстояло сразу убить двух зайцев. Во-первых: подарок должен более-менее понравиться имениннику, а во-вторых: подарок должен приносить какую-то пользу и нам, то есть чтобы и мы могли им пользоваться. Вторая причина была намного важнее. Надо сказать, что такой подарок мы нашли довольно быстро. Это были настенные часы. В некоторых комнатах они уже были, мы же имели только будильник, который каждый день приходилось заводить, что причиняло нам неимоверные страдания.

Рудик оказался почему-то рад подарку и повесил его прямо над своей кроватью, в результате чего я каждую ночь ожидал, что они свалятся ему на голову, а утром, не обнаружив ничего подобного, испытывал муки разочарования.

Со временем мне стала не нравиться расстановка нашей мебели. Особенно меня раздражал стол. Ну, в самом деле: он стоял между кроватями и получалось — где едим, там и спим. Я предложил поменять месторасположение стола, но Владичке эта идея не особенно понравилась.

Не смотря на это, однажды, когда настала моя очередь убираться, Владика и Рудика не было дома, я решил воплотить свои фантазии в жизнь. Кроме стола у меня была ещё одна идейка, а именно: сделать себе двуспальную кровать. Об этом я также намекал несколько раз, но снова сталкивался с ежиной ухмылкой Владюси.

Итак, убрав стол, я перетащил лишнюю кровать с порога к своей, образовавшуюся щель между ними накрыл доской и застелил уже двуспальную постель. Получилось даже лучше, чем я ожидал. Стол поставил почти на место неиспользованной раньше кровати и подогнал тумбочки и стулья.

Когда вернулись мои однокомчане, их реакция была полностью противоположной друг другу. Если Рудику новая обстановка очень даже приглянулась, то на Владика и смотреть было нельзя.

— Фу, фу, говно какое, — плевался он, — зачем ты так сделал?

Зная, что спорить сейчас с ним бесполезно, я пробежался по комнатам и пригласил всех оценить мою перестановку. По всеобщему мнению теперь у нас стало лучше и просторнее, чем было раньше.

В это время на горизонте замаячила наша первая в Питере сессия. Хотя, как я уже упоминал раньше, учёба была не трудной, определённое волнение мы испытывали. Были небольшие чертежи по конструкции корпуса, и их надо было на чем-то чертить. Кроме того, в будущем мы должны были защитить несколько курсовых проектов, поэтому проблема чертёжного места встала очень остро. И помог нам в этом никто иной, как Гармашёв.

Раздобревший университет под Гармашёвским нажимом выделял каждой комнате по настоящему чертёжному столу с настоящей чертёжной доской.

Не буду описывать подробности доставки этих столов-гробов из «школы» к нам в Автово, позволю себе только удивиться, что ни у кого не выскочила грыжа, и не разорвались внутренности.

Чертёжный стол мы поставили в самый угол около двери, и больше до конца проживания в Санкт-Петербурге наша 215-ая не претерпевала никаких изменений.

От шкафа параллельно окну Владик натянул проволоку и повесил на неё занавески, которые он привез из дома. Теперь мы имели возможность оградить жилую часть комнаты от прихожей. На пустую площадь между кроватями мы положили одеяло (казённое, конечно), и теперь вечерами сидели на полу и резались в карты.

Однажды, апрельским вечером я, Владик и Лёша возвращались со «школы». Уже в общаге, в вестибюле, когда мы собрались подняться вверх по лестнице, я заметил, как по телефону-автомату звонят какие-то мужик с тёткой. Они тоже нас заметили, потому, как просто впились в нас свом взором. Особенно тётка. В принципе, это была не тётка, а молодая девица лет эдак 25–27. Была она даже недурна собой, и всё бы ничего, если бы не истошно дёргающийся правый глаз. Мне сразу вспомнилась наша школьная англичанка, которая страдала точно таким же тиком.

Девка внутренне собралась, а потом, решившись, вдруг бросилась к нам мелкой рысью.

— Молодой человек, можно вас на минуточку? — как-то странно игриво спросила она.

Мы втроём обернулись, пытаясь понять, к кому же обращается эта извращенка.

Поскольку её дёргающийся глазик пристально смотрел на меня, то, стало быть, её жертвой был я.

— Меня? — на всякий случай спросил я.

— Да-да, вас.

Поскольку я всё ещё продолжал стоять на месте, она смерила меня взглядом и лукаво продолжила:

— Ну, спуститесь сюда ко мне, ведь не съем же я вас!

Пока я спускался, Лёша и Владик стояли наверху и с любопытством наблюдали за происходящим.

Наконец, я оказался рядом с ней, она подошла ко мне поближе и посмотрела на мою голову.

Надо сказать, что неделю назад я был в парикмахерской и выглядел сейчас очень даже ничего (на улице немного потеплело, и я ходил без шапки).

Ещё раз внимательно осмотрев мою прическу, она снова взглянула мне в глаза и произнесла:

— Я — парикмахер. Завтра у меня экзамен в лицее, где я прохожу курсы на повышение квалификации. Если я его сдам, то мне присвоят звание мастера 1-го класса. И мне нужна модель. Вы идеально подходите по всем параметрам. Не согласитесь ли вы стать моей моделью.

Поскольку я ожидал услышать всё, только не это, я молчал, поражённый только что услышанным. Видя, что я ещё не до конца оценил ситуацию и ещё ничего не успел ответить, девица поспешно добавила:

— За это я вас 10 раз подстригу бесплатно независимо от исхода экзамена.

— Я чего-то не знаю даже… — промычал я, пытаясь переварить кашу в моей голове.

— Да ты чё, — вдруг резко подскочил ко мне Лёша, — соглашайся. Сейчас такие цены в парикмахерских. Не упускай такой случай!

Цены на данную услугу в Питере, действительно, были ужасающими, и мы до сих пор не могли привыкнуть к этому. Уезжая из Астрахани, я подстригся за 2 тонны, здесь же за это самое с меня взяли 7 тонн. Более чем в 3 раза!

— Пожалуйста! — взмолилась парикмахерша, — экзамен уже завтра, и мне вряд ли удастся за это время найти подходящую модель.

— Ну, хорошо, — согласился я, — где это будет и во сколько?

— Ой, я сейчас всё объясню, — зачирикала она, — приезжайте завтра в 9-00 на станцию метро «Проспект Ветеранов», а оттуда мы вместе поедем на автобусе.

— Хорошо.

— Только, пожалуйста, придите обязательно! Я очень буду вас ждать!

Она ещё раз моргнула своим дефектным глазиком и скрылась.

А Владик и Лёша уже вовсю обсуждали новую сенсацию и думали, как бы всё это понеожиданнее преподнести группе. Но в случае с Димой я их опередил.

— Дима! А меня ведь моделью выбрали! Хо-хо! Скажи всем, чтобы очередь за автографами сегодня не занимали… Придётся завтра лабораторную по Фасолько прогулять.

Через несколько минут эта потрясная новость облетела все комнаты.

На следующий день около станции метро «Проспект Ветеранов» меня уже ждала девица, которую, оказалось, зовут не парикмахерша, а Света. И, вообще, она попросила называть себя на «ты». Мы втиснулись в какой-то экспресс-автобус, разговорились, и я узнал, что тот мужик, с которым она была вчера, есть никто иной, как её муж. А ещё у них паскуда-ребёночек имеется.

Но вот через полчаса мы, наконец, доехали, и она, проведя по каким-то коридорам, усадила меня в кресло. Тут я спохватился и спросил, а как, в принципе, меня стричь-то будут. Ведь я этого даже не знал. Да ещё Владичка, добрейший души человек, сказал вчера, что они будут вынимать билеты, а там будет указана прическа — хоть наголо!

Но Светочка меня успокоила. Все должны стричь какую-то «Классическую». Я говорю «все», потому что кроме нас в зале было полно конкурсанток и моделей. И началось…

Вопрос на засыпку: сколько длилась эта стрижка? Правда, нужно учесть, что это, всё-таки, конкурс, и стричь надо очень аккуратно. Ну, сколько? Полчаса? Час? Да где же вы видели, чтобы так стригли? Лично меня раньше всегда подстригали минут за 15–20.

Ха-ха! Меня стригли ровно 3 (три) часа!!! Я и сам сейчас не могу поверить, что моя задница выдержала 3 часа беспрерывного сидения. Тело затекло до такой степени, что вставать было просто невыносимо.

Но надо признать, что моя Света была, действительно, мастером своего дела. Каждая волосинка лежала там, где ей и положено, и это бросалось в глаза даже мне — непрофессионалу. Со всех сторон приходили судьи и осыпали Свету комплиментами. Забегая несколько вперёд, скажу, что Света заняла 1-ое место!

Теперь обо мне лично. Стрижка была классная, тут сказать нечего, но суть этой «Классической» заключалась в том, что все волосы до омерзения гладко зачесывались назад. И это был именно тот стиль, который мне меньше всего идёт. При моих ушах и «флюсах» с этой прической я выглядел как хорошо упитанный буржуй. Эта прическа шла мне так же, как нашему Лопатоубийце пуанты.

Но исправлять ничего было нельзя, моделей отпустили, Света дала мне свой адрес и напомнила насчёт 10 бесплатных стрижек.

Приехав домой, я опустил чёлку с одного боку, привел себя в божеский вид и стал ждать возвращения наших из «школы».

После тщательного осмотра моей башки, все пришли к удовлетворению и стали дико завидовать, что у меня в этом дорогом городе появилась своя собственная бесплатная парикмахерша.

Итак, справлять дни рождения нам всем понравилось, поэтому следующие наши именинники — Пахом и Рябушко — решили продолжить эту добрую традицию.

В это же самое время наша историчка, сводив нас в пару-другую музеев, решила свозить нас в г. Пушкин, бывшее Царское Село.

По этому случаю была куплена цветная плёнка, раздобыт у Симы, который жил в новом общежитии, фотоаппарат, и для пробы первых кадров небольшая кучка собралась в нашей 215-ой, а именно: Игорь, Чеченев, Васильев, я, Владя и Лариса.

И вот я третий раз в жизни щёлкался на цветную плёнку. Это сейчас почти у каждого есть свой фотоаппарат, и цветными фотографиями уже никого не удивишь, а тогда это было ещё в диковинку.

Так уж получилось, что запланированные дни рождения совпали с экскурсией в Пушкин, поэтому некоторые не смогли туда поехать — именинники и те, кто им помогал. Я, разумеется, поехал. Честно говоря, я был уже в Пушкине и помнил, как ошеломила меня тогда тамошняя красота, но и сейчас, спустя 8 лет, мои чувства не изменились. Всегда, находясь в подобных местах, я жалею, что не родился в XVIII веке.

Отщёлкав всю плёнку, мы поспешили в общагу, чтобы не опоздать к началу праздника.

Пахом постарался, что и говорить. Алкогольная продукция заполонила почти весь стол, и никакая в мире закуска не способна была задержать хмель.

Справляли, как и в прошлый раз, в 211-ой. Где-то в самом разгаре вечера Пахом подсел к Рудику и начал конкретно его спаивать. Даже через громыхающую музыку были слышны почти робкие, но кричащие протесты Димы. Но злобный Пахом, решивший понаблюдать, как Рудик будет себя вести в пьяном виде, беспощадно, снова и снова наполнял рюмку ни в чём не повинного Димы.

Меня эти действия очень даже заинтересовали, но, услышав интересную музыку, я пустился в пляс. Затем, немного угарев, я решил зайти попить воды к себе в 215-ую и к своему удивлению обнаружил небольшой бугорок на Рудиковской кровати. Осторожно пощупав его, я угадал в нём самого Рудика.

— Дима, пошли со мной, — орал я куда-то в пустоту, — там все пляшут.

В ответ мне раздалось бессвязное мычание и трясучка кровати. Так ничего и не поняв, я вернулся в 211-ую. Только на следующее утро, протрезвев, Дима пояснил мне, что ушёл с вечеринки так рано, потому что разгадал Пахомовскую тактику, и, дабы не быть смешным в глазах окружающих, быстренько сделал ноги. Интересно, в чьих глазах он побоялся быть смешным, если вчера не было ни одного такого, кто видел бы далее своей вытянутой руки. За этим пределом всё дышащее и движущееся превращалось в один сплошной туман и уходило в небытие…

Через несколько дней плёнку проявили, и мы получили наши первые питерские фотографии, которые были довольно смешными и комичными, а фотоаппарат отнесли Симке.

Надо сказать, что Сима жил в Питере где-то недели на три меньше нас. Сдав свои долги в Астрахани, он приехал сюда и поселился в более благоустроенном общежитии по адресу проспект Стачек, 111. От нас его отделяло 5 трамвайных остановок. Его общага была новой, многоэтажной, на каждые 8 комнат имелся санузел и душевая. Короче комфорта было побольше, чем у нас, но район уж очень дурацкий. До ближайшего магазина и до метро приходилось ехать на транспорте, не то, что наше «Автово». У нас прямо под рукой было всё: и магазины, и почта, и, конечно же, метро. Так что в каком-то смысле, если смириться с условиями быта, мы были в выигрыше. Хотя всё же некоторые из нас уже подумывали в следующем семестре переехать на Стачек, 111, но пока всё это висело в воздухе. К их числу относился и я.

В это время все стали замечать, что 211-ая разбивается на две части: Наиль с Маратом и Султан с Пахомом. Конечно, жить вчетвером в одной комнате крайне затруднительно, но возможно не это было основной причиной раскола. Ходили слухи, что Султан и Пахом не были довольны разделением труда, а именно: готовкой и уборкой. Разумеется, всех подробностей я не знаю, поэтому на этом и остановлюсь.

А в итоге Султан и Пахом добились от комендантши двухместной комнаты N 210. И, к всеобщему изумлению, татары вдвоём остались жить в четырёхместной 211-ой, которая впоследствии так и стала зваться — «татарской». Этим обстоятельством кое-кто сразу не замедлил воспользоваться. Двухметровая обезьяна-олигофрен, а попросту индус Сони из 204-ой всё чаще и чаще стал захаживать к нашим татарам, благо его комната находилась аккурат напротив татарской. Вскоре совместные гулянки, пьянки и прочий разврат 211-ой и 204-ой стали обычным делом. Со мной Сони так ещё и не познакомилась, главным образом потому, что я всячески старался избегать его общества. Индус оказался ужасно и даже не в меру болтливым, кричащим (особенно после пьянок) и прямо-таки настоящим плейбоем, судя по неисчислимому количеству девочек, которые то и дело вечерами вбегали в его комнату, а выбегали только по утрам. Татарам в этом смысле было до него далеко, хотя они и старались, как могли.

Праздники кончились, и пора было уже взяться за учёбу. В этот первый в Питере семестр нам предстояло сдать три экзамена и курсовую по конструкции корпуса. С этой курсовой, прямо скажу, вышла офигительная проблема.

Я, как обычно, настроился на неё перед самой сессией (раньше у меня просто руки не поднимаются), а тут преподобный Тимофеев по конструкции заявляет, что такого-то там числа уезжает в Астрахань в командировку за икрой. Все поражены. Начинается повальная истерика. Именно по этой истерике я пришёл к выводу, что сейчас вспомнил про забытый курсовой далеко не я один. Положение усложнялось тем, что Тимофеев обещал вернуться только через месяц, то есть тогда, когда мы уже должны быть в Астрахани на каникулах, а кто не успеет со сдачей, тех оставят на осень. Разумеется, это никому не светило, и все в дикой ярости бросили все развлечения и остервенело ринулись за работу. Помимо небольших чертежей и расчётов мы ещё должны были что-то там подсчитать на компьютере, якобы для облегчения наших вычислений, как сказал Тимофеев. Не знаю, для кого это являлось облегчением, но для меня лично (и не только меня) появилась очередная проблема. К тому времени компьютерной грамоте нас обучали весьма и весьма поверхностно, так что с компьютером из всей нашей группы в том 1994 году умели обращаться лишь единицы, все остальные же смотрели на него, как баран на новые ворота и чудом иногда попадали на нужную клавишу. Надо ли говорить, что вся эта кутерьма занимала массу и без того драгоценного времени.

И вот, наконец, последний день перед отъездом Тимофеева. Наши флегматичные лица были до того похожими друг на друга, что со стороны это выглядело как эпидемия болезни Дауна. Хотя среди нас уже имелись счастливчики, которые сдали курсовую, но перед основной массой стояла проблема выбора: либо бросить всё к чёртовой матери, расслабиться и настроиться на осень, либо сидеть над расчётами целую ночь до утра и, может быть, успеть сдать до завтра.

Я прикинул, что всё сделать за ночь теоретически возможно, но вот практически… И всё же я решил рискнуть. Владик был со мной солидарен вместе с Султаном и девчонками. Рудик пока ломался.

Некоторые решили пойти по первому пути (то есть расслабиться и т. п.), и, как покажет время, судьба смилуется над ними. Я же этого не знал и поэтому, ругнувшись про себя, сел за стол, чтобы окончательно встать из-за него только утром.

Пока ещё не было поздно, Рудик работал тоже. Все сконцентрировали своё внимание только на курсовой и напряжённо списывали друг у друга.

Уже где-то за полночь Рудик не выдержал и сказал, что закончит всё завтра. Мы с Владиком не могли себе такого позволить и лишь завистливыми взглядами смотрели, как Дима расстилает постель.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я бегал в 323-ю и пил с девчонками чай, туда же заглядывали и Султан с Владиком.

Где-то часа в 3-00 ночи у меня произошёл небольшой сдвиг в башке, так как повернув голову в Рудиковскую сторону, я стал задыхаться от смеха.

Дима спал в своей самой, что ни на есть обычной позе: на спине с отогнутой на 90 градусов головой. Эдакая позиция N 72 из йоговской релаксации. Поверхность одеяла была почти идеально ровной, и ничто не выдавало присутствия кого-либо живого под ним. Со стороны это выглядело как немного небрежно застеленная кровать. Но что интересно — Рудик был там. Вся наша группа одно время обмусоливала случай, когда Игорёк, придя к нам в 215-ую, с размаху плюхнулся своими габаритами на кровать Димы и тут же подскочил в страхе из-за внезапно раздавшегося громкого писка под собой. Оказалось, что Рудик, решивший немного вздремнуть, накрылся с головой покрывалом, чтобы ему не мешал свет ламп. Игорь потом клятвенно всем доказывал, что на кровати никого не могло быть. Ведь не слепой же он! Мы с Владиком не раз подкалывали Рудика по этому поводу, но сейчас, когда мои мозги кипели, я просто укатывался в истерике. Вылетев из комнаты, я вбежал в 210-ую, где были Катя и Лариса и, не говоря ни слова, хохоча, потащил их за собой. В комнате я только указал пальцем на Диму, как девчонки последовали моему примеру. Проснувшийся Рудик слегка приоткрыл свои ресницы и увидел троих идиотов, которые ржали и показывали на него пальцем. Решив, что с такими лучше не связываться, он закрыл глаза и повернулся к нам жопой.

Немного разрядившись, мы почувствовали себя намного лучше и с новыми силами принялись за работу.

Где-то в 4-00 часа утра за окном стало светать, и это придало мне ещё больше бодрости. Сон прошёл, я закончил расчёты на черновике и принялся за оформление.

В 6-00 утра в туалете мне повстречался Султан с выражением полной прострации на лице. Бедняга пожаловался на безнадёжность ситуации и сказал, что, скорее всего, он ничего не успеет.

Наконец, уже выглянуло солнце, и через полчаса должен был прозвенеть будильник, который будил Рудика. Бездыханный Владичка плюхнулся на кровать, решив поспать хотя бы эти полчаса. Я же, чувствуя, что если это сделаю, то уже не смогу проснуться, решил не ложиться.

И вот уже встал Дима, и мы начали будить Владика. Несчастный никак не мог поверить, что пора вставать, но что поделать…

Где-то через час мы с Владиком еле волочили ноги по улицам утреннего Питера, а впереди нас бодро и весело шелестел Рудик.

К нашему удивлению Тимофеев не торопился принимать у нас курсовую работу. Мало того, он, вообще, не собирался проверять её сегодня, а просто попросил оставить её ему на проверку.

— А как же… — начали было мы.

— Да ничё, — успокоил нас Тимофеев, — я через пять дней приеду, тогда и поговорим…

Тимофеев не представлял себе, как он был близок к смерти. Тот факт, что он остался живым, объяснялся лишь тем, что в тот момент наши конечности не могли поднять ничего тяжёлого.

Нет, мы не то, чтобы были шокированы, мы просто намертво приросли к земле. Потрясённые только что услышанным, мы не могли проронить ни слова. Поэтому мы молча отдали курсовые и поплелись домой, где тут же замертво рухнули на кровати.

Последствия бессонной ночки начали сказываться, и было до глубины души обидно за то, что вся эта жертва пошла коту на подмывание. Остальные, более умные люди, которые предпочли вчера расслабиться, теперь радовались жизни и, не спеша, заканчивали курсовую…

Следующим утром, тихо завтракая у себя за столом, мы вздрогнули от неожиданного стука в дверь. Судя по звукам, стучали копытом. Владик пошёл открывать и обнаружил за дверью переминающего ногами от нетерпения Рябушко. Тот буквально влетел к нам, чуть не снеся дверь с петель.

— Е, Владик, — подбежал он к своему лучшему другу, — чего сейчас было! Сижу я у себя, вдруг кто-то в дверь стучит. Ну, я, значит, открываю, а там — девушка. Владик! Ты не представляешь себе, какая красавица! Так смотрит на меня и говорит нежно-нежно: «Извините, у вас спичек не будет». Я знаю, что они у меня где-то есть, и в другой ситуации я бы и искать их не стал. Но тут такая красотка. Я ей говорю: «Есть, конечно, сейчас только найду». А она стоит так скромно и чуть улыбается. Е! Я прямо чуть не кончил! Вышак!!! Спички нашёл, дал ей, а она так потупила глазки и говорит: «Спасибо вам большое, я позже занесу». И ушла.

Он ещё что-то продолжал гнуть, а мы с Рудиком сразу захотели посмотреть на это чудо. Кто знает, может быть, такое встретишь раз в сто лет…

Несколько часов спустя, погоняемый из туалета шваброй Бабы Жени — той самой бабкой-проституткой, которую я повстречал в туалете, и которая оказалась техничкой нашего крыла — к нам вбежал взволнованный Владик и, захлёбываясь от восторга, сообщил нам, что Рябушко только что показал ему девушку, которая просила у него спички, и нам надо было немедленно выглянуть в коридор, потому как это чудо именно сейчас по нему шло. Просить далее нас с Рудиком было излишне.

Мы выскочили из комнаты как ошпаренные и замерли в сладострастном экстазе.

По коридору нам навстречу, действительно, шло необыкновенное чудо, тут я не ошибся, и такое, действительно, можно встретить раз в сто лет.

Перед нами была лошадь Пржевальского, которая каким-то образом перемещалась на двух ногах. Её шварценегерские скулы и вся лошадиная морда целиком создавали довольно не двоякое впечатление, что умственные занятия не являются её любимым делом. Правда, была определённая фигурка и даже угадывалась талия, но всё равно ничто не шло в сравнение с её пржевальской физиономией. Да, вкусу Рябушко можно было только позавидовать.

Так мы с Димой и стояли как два дуба и смотрели на предел Рябушкинских мечтаний, пока юная Венера не скрылась в 219-ой комнате — через одну дверь от нас.

— И как это я раньше не заметил этот экземпляр, — с сожалением произнёс я, уже сидя в 215-ой, — ведь стоит её вспомнить, и у меня, наверняка бы, пропали приступы смеха, которые так часто нападают на меня в последнее время…

Где-то через неделю, когда настала моя очередь убираться, я взял ведро и пошёл в туалет. Там, склонившись раком над раковиной, стояла Венера Пржевальская и мыла посуду (здесь, наверное, стоит пояснить, что в нашем крыле мужской санузел и рукомоечная были раздельными, поэтому в последней появлялись представители обоих полов). Я подошёл к соседней раковине и стал набирать ведро, стараясь смотреть в окно, потому что как только я увидел ЕЁ, она ни на минуту не отрывала от меня взгляда. Наконец, подумав, что это просто невежливо стоять к НЕЙ жопой, я повернулся и столкнулся с ЕЁ пытливым изучающим взглядом. Мне не оставалось ничего другого, как тоже смотреть на НЕЁ. Положение становилось невыносимым, но тут вдруг юная Венера мило улыбнулась, обнажая ряды своих лошадиных зубок, и сказала:

— Привет!

— Привет! — ответил я.

— А меня Анечкой зовут!

— А я — Андрюха!

Ведро наполнилось, и я, прервав увлекательную беседу, поплёлся обратно, думая по дороге о том, что никогда не имел в числе своих знакомых настоящих лошадей по имени Анечка.

Первые питерские экзамены поражали своей халявой и простотой. Среди них особенно выделялся экзамен по какому-то машиностроительному предмету, который вёл смешной и ужасно добрый мужик со смешным названием Оскар Юльевич. Такая же смешная фамилия Фасолько позволяла надеяться на лёгкую и быструю сдачу. К тому же на экзамене разрешалось пользоваться конспектами! Это обстоятельство, вообще, всех убило. В Астрахани о таком способе сдачи экзамена и не помышляли. Там даже не могли подумать, что такое возможно. Сам же Фасолько объяснял этот факт тем, что «…это же ведь ваши конспекты. Ведь если вы в них что-то писали, значит, вы что-то знаете. Так какая разница?..»

Господи! Какой добрый дядечка! Почему-то сразу захотелось его расцеловать и немедленно познакомить со всем преподавательским составом Астрыбвтуза.

По желанию нашей группы этот экзамен был перенесён на более ранний срок и совпал почти с Днём Победы.

Вообще, по студенческим законам, экзамены принять учить за три дня до сдачи. Но когда подошли эти три дня до сдачи Фасолько, я вдруг поймал себя на мысли, что просто не могу учить. В моём мозгу никак не помещалось то, что всё будет списано с конспекта. То же состояние идиотизма ситуации не покидало меня и за два, и за один день до экзамена. В день перед ним я, всё-таки, подумал, что ведь дополнительные вопросы будут обязательно, поэтому хоть раз, но прочитать материал надо. Но я и этого не смог. Наконец, я вспомнил, что добрый Оскар предупредил нас, что будет спрашивать по контрольной работе, которая тоже проходила в стиле «смотри конспект и списывай». Там было всего два вопроса, поэтому, собрав всю свою силу воли, я прочитал и даже выучил эти два вопроса. А потом вдруг, почувствовав свою миссию законченной, решил положиться на судьбу и с диким гиканьем ринулся к стопке старых журналов.

Ошарашенные Владик и Рудик смотрели, как я вырезаю оттуда мужские рожи всяких поп-звёзд и наклеиваю их на календарь из газеты «Я-молодой», на котором красовались толстожопые голые бабы. Между прочим, получилось довольно круто, даже я не ожидал. Владику, видно, это очень понравилось, так как он бросил все свои дела и ринулся ко мне с советами. Только один Рудик из нашей комнаты учил что-то в этот вечер, а из всей группы — человек 5–6.

Ещё ни разу в жизни у меня не было такого экзамена, где я полностью отдавался воле судьбы.

К Фасолько мы пришли почти первыми, поэтому и решили зайти сразу. Юльевич так раздобрел, что запустил сразу около десяти, а то и более человек. Когда я вытащил свой билет и посмотрел в него, меня охватила полная гамма чувств от безумного удивления до жестокого разочарования.

Удивление — потому что два вопроса в билете по какому-то странному стечению обстоятельств были именно теми двумя единственными вопросами, которые я вчера выучил. По-моему это кроме как чудом и не назовёшь. Такого просто не могло быть!

С другой стороны я испытывал разочарование, так как у меня, всё-таки, была надежда на то, что в качестве дополнительных вопросов могут быть именно эти два, а вопросы в билете и так можно списать. А теперь меня могли спросить чёрти что, всё равно я уже ничего не отвечу.

Быстро подготовив свой ответ и дождавшись очереди, я подсел к Фасолько.

— Ну, что там у вас? — спросил он. Затем посмотрел в мой билет и сказал:

— Так, так, очень хорошо. Раз вы подготовили ответ, значит, вы его знаете.

— Бред какой-то, — подумал я про себя, — таких экзаменов не бывает.

А Фасолько тем временем продолжал:

— Поэтому сейчас я поспрашиваю вас по контрольной работе.

Он достал мой листок с контрольной, посмотрел туда и засмеялся:

— Ха-ха! Да ведь здесь же тоже самое. Значит, и по контрольной я вас спрашивать не буду. Ответьте мне тогда на такой вопрос: какова последовательность установки механизмов?

— Ну, вот, началось, — снова подумал я, и вдруг в моей башке смутно стала проявляться та лекция, на которой нам давали этот вопрос. Я даже чего-то вспомнил и сказал какие-то жутко-умные слова. Не зная, что там дальше, я и так был доволен тем обстоятельством, что хоть что-то вспомнил и сейчас сидел, создавая видимость умнейшего человека, который, наморщив лоб, пытался вспомнить что-то такое важное.

— А дальше? — спросил Фасолько.

Я продолжал создавать иллюзию, но, наверное, перестарался, так как краем глаза заметил, как трясутся уголки губ Оскара, и что он прилагает массу усилий для того, чтобы не рассмеяться во весь голос.

— Ну, ладно, — уже с открытой улыбкой продолжил он, — тогда скажите: что такое призонный болт?

Нельзя никакими словами описать тот стыд, который испытал я, видя, что он меня раскусил и теперь уже так открыто смеётся надо мной. Правда, это была добрая улыбка, но от этого мне становилось ещё более стыдно.

Проклиная себя за то, что не смог за эти три дня хотя бы по разу прочитать материал, а занимался расклеиванием рож, я решил прекратить ломать комедию и настроился на пересдачу.

— Не помню! — грустно добавил я и услышал в ответ:

— Ну, идите тогда, почитайте, а потом снова подойдёте ко мне.

— Всё, это только «тройка», — подумал я, — Он просто не хочет со мной возиться и сделал поблажку. Ну, и пусть. Всё-таки, это лучше, чем пересдача, а к «тройкам» мне не привыкать. Хотя очень не хочется начинать так свою первую сессию в Питере…

И вот я снова сижу перед Фасолько.

— Ну, теперь знаете, что такое призонный болт? — опять улыбаясь спросил он.

Я ответил и приготовился к продолжению экзекуции.

— Давайте зачётку, — вместо продолжения сказал Оскар и принялся заполнять ведомость.

Насмерть уверенный в своём «уд», я даже не посмотрел в зачётку, меланхолично сказал: «До свидания» и поплёлся к выходу.

— Андрюха, чё? — послышался шёпот Наиля.

— Не знаю, — я остановился около его парты и открыл зачётку. Там на нужной странице крупными буквами красовалось «Отл».

— «Пять», — медленно, с выражением полного, счастливого идиотизма произнёс я.

— Ну, да?! — удивился Наиль и с новым вдохновением принялся листать книжки.

Только выйдя на улицу, я понял, какое чудо произошло только что со мной. В это невозможно было поверить, но отметка в зачётке говорила, что это не сон.

— Нет, в Астрахани такого никогда бы не случилось. Какой же замечательный этот Фасолько!

В общем, Питер меня порадовал — и учиться здесь было здорово, ну, а уж жить тем более. В Астрахань не особо хотелось, просто интересно было ощутить новые переживания возвращения домой после того, как я прожил полгода вдали от родных.

Под конец мая мы с Пашей планировали устроить празднования своих дней рождений, а заодно и отпраздновать окончание первой сессии, но ничего не вышло. Всё упиралось в деньги, которых перед отъездом уже практически не было. И тогда я поклялся, что всё равно устрою свой день рождения хотя бы в Астрахани.

Сессия закончилась, но не для всех. По последнему экзамену по гидромеханике Галя, Катя и Султан получили «Неуд». Причина этого была довольно запутанной, и я не стану раскрывать её здесь. Скажу лишь, что в какой-то мере эти друзья были виноваты сами. Впрочем, это моё личное мнение.

Но, так или иначе, а пересдавать им было надо. По иронии судьбы их пересдача совпала с днём нашего отправления домой. Благо, поезд отходил поздно вечером, но согласитесь, что ситуация была не из приятных.

Итак, пока они готовились, мы начали собирать свои вещи. Разумеется, тащить с собой всё было бессмысленно. Часть вещей необходимо было оставить здесь. Для этой цели в общаге существовала так называемая камера хранения. Боясь оставлять в комнате буквально всё, мы каждую мелочь тщательно упаковывали и относили в камеру, которая представляла собой сырое, вонючее и грязнущее подземелье, кишащее крысами и тараканами. Последнее обстоятельство накладывало некоторые ограничения, запрещающие хранить в камере пищевые запасы. Но, не смотря на это, мы всё же рискнули положить среди своих вещей остатки разных круп.

Перед самым отъездом народ решил помыться (кроме меня и Игоря, который также, как и я, мылся у своих родственников). Среди них был и Рудик. Надо сказать, что Дима совершил великий подвиг и ещё в конце марта решил впервые посетить душевую. Это обстоятельство немедленно отпраздновали все комнаты и приходили к нам в 215-ую с поздравлениями. Мы с Владиком сначала, как и все, были просто шокированы и сражены таким отчаянным жестом протеста против антисанитарии со стороны Рудика. Владик предложил отметить этот день в календаре и, вообще, вести торжественный подсчёт всех банных дней Димы.

С утра в день отъезда я подсчитал количество своих вещей и прикинул, что за один раз мне всё не перевезти. Поэтому, взяв в руки два чемодана, я поехал на Московский вокзал и сдал их в камеру хранения.

На этот раз билеты мы взяли в плацкартный вагон (а всё деньги, деньги), и мне выпало счастье ехать вместе с Чеченевым, Лариской и Васильевым.

В самый последний момент, когда все уже сидели на чемоданах, вернулись с экзамена Галя, Катя и Султан — уставшие, но довольные, что, наконец-то, всё уже позади.

Комендантша велела всем сдать ключи от комнат, а перед отъездом собраться в какой-нибудь одной. Не знаю, как это случилось, но этой одной и единственной комнатой стала наша родная 215-ая. Все дружненько перетащили сюда свои вещички, закрыли комнаты и юркнули к нам. Посидев перед дорожкой, мы решили начать перетаскивать вещи на вокзал. Не все, знаете ли, были такими умными как я, поэтому никто не догадался часть вещей перетащить ещё утром.

Я решил, что поеду с первым заходом, потому как не переношу ожидания. Из нас троих в комнате последним решил остаться Рудик. Он-то и должен был отдать один из наших ключей комендантше.

Я окинул нашу 215-ую прощальным взором и постарался, чтобы то, что я сейчас вижу не осталось бы навсегда в моей памяти. В данный момент комната представляла собой ужасающее зрелище — эдакий притон бомжей. Везде были разбросаны верёвки, нитки, тряпки, тесёмки, бутылки, стаканы и мои дорогие однокурсники.

Стараясь не думать о том, что осенью всё это придётся выгребать, я взял первые попавшиеся чемоданы и, сказав 215-ой «Bye, bye», вышел, чтобы зайти в неё теперь только через 2,5 месяца.

На Московском вокзале я с небольшой кучкой народа остался сторожить вещи. Где-то через 2–3 захода весь народ со всеми вещами уже был в полной боевой готовности. Теперь точно таким же макаром надо было перетаскиваться из зала ожидания, где мы были, непосредственно на перрон.

Зная по опыту, где должен находиться наш вагон, мы попёрлись на самый дальний край платформы.

До отхода поезда оставалось 40 минут, и его пора было уже подавать. Но пока ничего подобного не наблюдалось.

Также оставшись сторожить часть вещей с кем-то, мы молча озирались по сторонам, как вдруг заметили, что стоящая рядом проводница уже полчаса что-то пытается нам объяснить.

— … А я вам говорю, что вагоны неправильно сцепили, поэтому ваш будет в другом конце состава.

Видимо, мы, всё-таки, ещё не совсем отдышались, потому что так и не поняли смысл её слов. Проводница как-то странно на нас посмотрела и помедленнее повторила тоже самое. До нас, наконец-то, дошла её вразумительная речь, и мы возмутились:

— Как это? Сколько раз мы здесь посылки от родителей встречали, всегда этот вагон был здесь!

— Вы что, не поняли? Я же русским языком сказала, что вагоны сцепили неправильно, и вам надо идти обратно.

— Да не слушайте вы её, — сказал я, — ерунда всё это. Будем тут стоять! И всё тут!

И мы продолжали топтаться на одном месте.

— Ну, и дураки! — вдруг разозлилась проводница. — Я же добра вам желаю. С чего бы мне вас обманывать? Идите сейчас, а то потом хрен успеете! А я вас в свой вагон не пущу!

Мы ещё постояли немного, а потом вдруг резко плюнув на всё, взяли чемоданы и попёрлись обратно. Всем встречным нашим мы на ходу объясняли ситуацию и бежали дальше.

А вот на горизонте появились татары со своими баулами. Вернее баулы со своими татарами, потому что на первое место надо ставить то, что больше. Полностью уверенный, что они меня видят, я ещё издалека начал им орать, чтобы поворачивали обратно и, не глядя на их реакцию, продолжал мчаться к началу перрона.

Только придя на место, я обнаружил, что поезд так до сих пор и не подали. Это было удивительно, так как до отхода оставалось всего 15 минут.

За ухом кто-то громко рявкнул, я обернулся и увидел Гармашёва. Карл Маркс пришёл проводить нас и трогательно просил передать Лубенко небольшую посылочку.

За 10 минут до отхода подали наш родной 259/260. Что тут началось! Проводница теперь уже нашего вагона вывертывалась наизнанку и истерично орала о перемене мест вагонов. Теперь те, кто этого не знал, с дикими криками бросились на другой конец перрона, тараня на своём пути всё живое. Началась потрясающая давка. Народ тусовался, и все прямо таки отрывались от этого. Снова на горизонте показались татары, которые стойко протискивались сквозь льющуюся в одном направлении толпу.

— Тэ! — набросились они нам меня. — Ты чё, сказать что ли не мог, что надо поворачивать? Идёт, главное, мимо нас, и хоть бы что.

— Да я, вообще-то, сказал, а то, что вы глухие — это не моя проблема.

— Ничё ты нам не сказал, — разбушевался Марат…

Не желая дальше с ним спорить, я начал влезать в вагон. Проводница, которую бесстыдно затолкали в её купе, орала оттуда благим матом и призывала всех к спокойствию.

— А вот, наконец-то, и наше купе, — сказал я, плюхаясь на жёсткую доску, именуемую сиденьем.

— А где Гармашёвская сумка? — спросил меня Рудик.

— Да вот она, в вашем купе, — указал я на какую-то серенькую сумку, которую видел первый раз в жизни. Почему я подумал, что она Гармашёвская — сам не знаю.

Тут стали загружаться татары, которые принудили Гармашёва следить за оставшимися на перроне вещами. К их величайшему удивлению, на их месте сидела гигантских размеров овчарка с мужиком и испугано смотрела на беснующуюся вокруг толпу. Марат принёс посылку для Лубенко, которая оказалась обыкновенным ящиком с какой-то рассадой. На кой чёрт Лубенко нужна была эта рассада, и какие такие редкостные экземпляры передавал ему Гармашёв, нас не интересовало, но озадачило.

Наиль разбирался с собакой, которой сразу стало плохо от всё прибывающей информации, а мы раскидывали вещи по всем полкам.

Наконец, поняв, что от неё хотят, собака схватила мужика в охапку и побежала в другой конец поезда, так как оказалась одной из тех, кто не слышал отчаянных криков проводницы и перепутал вагоны.

Не знаю, как всё это случилось, я сейчас и сам не могу в это поверить, но весь этот базар произошёл за 10 минут и поезд отправился вовремя. Всё-таки, в критических ситуациях люди действуют намного быстрее.

Прямо перед самым отходом проводница уже пинками выкидывала провожающих на платформу, как вдруг по всему вагону разнёсся дикий и доисторический вопль: «КНИ-И-ЖКУ-У-У-У-У-У!!!».

Не уверенная, что после этого рейса она живой и без комплексов доберётся до дома, проводница пропустила вперёд рычащего Гармашёва, который махал нам какой-то книжкой и пытался нам же её всучить. Это был ещё один презент для Лубенко.

Со своей стороны нисколько не сомневаясь, что его голосовые связки не нарушились, Гармашёв, считая свою миссию законченной, гордо вышел из вагона, а у нас в ушах до сих пор стоял этот потрясающий многооктавный крик.

— Ну, слава Богу! Тронулись! — сказал кто-то, а поезд уже набирал свой ход…

— А что, интересно, передаёт Гармашёв Лубенко? — спросил сам себя Рудик, который и понятия не имел о лежащем рядом ящике с рассадой.

Ехавший рядом с ним Марат с удивлением смотрел, как Рудик ковыряется в его серой сумке, в которой находились его съестные запасы.

— Курица, яйца…варёные, — с удивлением, граничащей с полной прострацией, бормотал Дима, выкладывая продукты на стол, — Ничего не понимаю. А зачем это Лубенко? В Астрахани что — повальный голод?

Марат, сначала онемевший от такой неслыханной наглости, которая тем более исходила от Рудика, наконец-то, очухался и, заикаясь, произнёс:

— Д-д-има! Эй! Т-ты чего по моим сумкам шаришь?

Также хладнокровно и стараясь, по крайней мере, с виду, не показывать особенного удивления, Рудик посмотрел своими печальными глазами рыбы-солнце на Марата, взмахнул своими длинными ресницами и плавно произнёс:

— Ба-а-а! Твоим? А я думал, это — Гармашёвская…

Вот, наконец, и родная пыльная Астрахань. Вот мы в окно поезда наблюдаем бегущую за нами по перрону толпу родителей, стремящихся задушить в объятиях своих ненаглядных чад. Вот и первая встреча…

Неделю спустя мы все встретились в Рыбвтузе, чтобы переговорить насчёт предстоящей практики. С большим интересом мы выслушали почти чертыхающегося Лубенко, который был несказанно удивлён тем, что ему так никто и не передал эту проклятую рассаду.

Оказывается, нас должен был встречать его сын, который по какой-то причине к прибытию поезда умудрился опоздать. В результате Рудику, у которого было меньше всего вещей, всучили этот злосчастный ящик и велели при первой возможности отнести его Лубенко.

Сейчас же Димы по каким-то причинам не было.

Только недели через две мы узнаем, что Рудик вспомнил про ящик и явился в Рыбвтуз, чтобы передать любимому куратору, мягко скажем, не совсем свежую, а точнее полностью завядшую рассаду. Очень жалею, что меня не было там в этот момент…

По семейным обстоятельствам я никак не мог отпраздновать свой день рождения. С большим сожалением я названивал всем, отменяя вечеринку, но также клятвенно обещал, что обязательно устрою её в Питере, как только приедем.

— Уж я постараюсь сделать так, чтобы вы её никогда не забыли. Я выкину что-нибудь эдакое, — обещал всем я.

Тогда я ещё сам не знал, что я сделаю, но что удивлю всех — это я знал наверняка.