Бездарный

Глава 15

— Я не… — Семён не знал, плакать ему или смеяться. — Я думал, там деньги. Или украшения. Навык четко показал высокую ценность!

«Ну так и не ошибся. Эти… изделия… действительно, стоят целое состояние. Слоновая кость, эбеновое дерево, драгоценные камни… Каждый предмет — ручная работа, скорее всего на заказ».

— Да уж, — Семён представил, как предлагает это добро скупщику краденого. — Здрасьте, у меня тут импортные… кхм… товары для взрослых, не желаете приобрести?

Семён снова посмотрел на «жезл городового». Чёрное дерево, серебряное навершие, размер… внушительный. И тут в голове щёлкнуло.

— Подожди, — медленно произнёс он. — Ты хотел развлечения. Чего-то интересного и абсурдного.

Городовой был пьян. Не просто навеселе, а практически дрова, в хлам, в дупель — любое слово подойдет, какое только можно вспомнить. Как только ещё стоял на ногах, оставалось загадкой, видимо помогал богатый жизненный опыт. Служитель закона прислонился к фонарному столбу на углу какого-то переулка и, судя по всему, пытался вспомнить, где находится, кто он такой и что вообще происходит.

Семён наблюдал за ним из тени уже минут десять. Это было рискованно — задерживаться на одном месте, привлекать внимание. Но план требовал терпения. И подходящего момента. Сам объект наблюдения — молодой парень лет двадцати пяти, с усами, которые явно отращивались для солидности, но пока выглядели как два дохлых таракана над верхней губой — был в полной форме. Шинель, фуражка, сапоги. И жезл — настоящий, не бутафорский, — торчал из-за пояса.

— Где ж ты так набрался, служивый, — пробормотал Семён.

Ответ нашёлся быстро — неподалёку располагался трактир, из которого доносились пьяные песни и звон посуды. Видимо, блюститель порядка решил совместить приятное с полезным… и слегка переборщил с приятным. Бывает, можно было бы понять и простить…но не тогда, когда выпадает такой шанс.

По улице, в направлении городового, двигалась группа людей. Трое мужчин в форме — такой же, как у пьяного, только богаче, чище и с дополнительными нашивками. Офицеры… или как там… тут в полиции с чинами. И с ними — штатский в дорогом пальто, с тростью, с выражением лица «я здесь главный, а вы все говно».

Сема прикинул рамки операции, отсчитывая секунды с точностью метронома. Время до того, как проверяющие поравняются с пьяным городовым: примерно двадцать пять секунд. Время, которое потребуется, чтобы подойти к городовому, совершить подмену и уйти в тень: минимум пятнадцать. Окно — десять секунд. Нормально. Он выскользнул из тени, двигаясь навстречу проверяющим, но в тени домов, невидимый для их глаз. Навыки скрытности и маскировки пели в унисон, превращая его в призрака, в ничто, в пустое место. Семён чувствовал, как они переплетаются, усиливают друг друга — скрытность делала его незаметным для глаз, маскировка стирала его из памяти тех, кто мог бы случайно заметить краем глаза. Те, кто смотрит прямо, не увидят. Те, кто смотрит в сторону, забудут, что видели. Я — тень. Я — ветер. Меня нет.

Двигаться пришлось по сложной траектории, используя каждую неровность рельефа, каждый выступ стены, каждую тень от фонарей. Шаг — пауза — оценка — следующий шаг. Тело слушалось идеально, мышцы работали бесшумно, дыхание было ровным и поверхностным, чтобы не выдать себя паром в холодном воздухе.

До пьяного городового оставалось метров пятнадцать. До проверяющих — метров тридцать. Семён мельком глянул на них: двое, в форме, идут неторопливо, переговариваются, косятся по сторонам, но пока смотрят в основном вперёд, на освещённую часть улицы. Тень, в которой прячется вор, для них не существует. Пока. Семён ускорился. Не побежал — побежавший привлекает внимание, даже в темноте. Он просто увеличил темп, удлинил шаг, оставаясь таким же бесшумным, таким же призрачным. Десять метров. Пять. Три.

Подошёл к городовому со спины — тот даже не шелохнулся, продолжая обнимать фонарный столб, уткнувшись в него лбом и что-то бормоча про несчастную жизнь и злодейку-судьбу. От него разило перегаром так, что у Семёна защипало в носу.

Рука нырнула под мундир, нашла пустую петлю, закрепила «жезл».

Городовой что-то пробормотал в алкогольной грезе, но не обернулся. Даже не заметил.

Уже второй раз убедился, что работать в обратную сторону — не взять, а положить — даже проще. Люди не ждут, что им что-то положат, они ждут, что у них заберут. Такой вот парадокс восприятия. Семён отступил в тень, не делая резких движений. Шаг назад — пауза — ещё шаг. Он растворился в темноте, нырнул за угол дома. Оттуда — идеальный обзор, но его самого не видно. Он прижался к стене, замедлил дыхание, стал частью здания.

Проверяющие приближались. Штатский — видимо, какой-то чиновник — шёл впереди, постукивая тростью по мостовой. За ним — пара офицеров, один из которых уже заметил пьяного служащего. И явно прикидывал размеры того, чего ему вставят за подобный косяк на его территории… даже не подозревая, насколько его интуиция точно сработала.

— Это что такое? — голос штатского был ледяным, как арктическая зима. — Это городовой при исполнении? Да вы тут совсем о…

— Ваше превосходительство… — начал один из офицеров.

— Молчать! — чиновник подошёл к пьяному, брезгливо оглядывая его с ног до головы. — Фамилия! Номер!

Городовой попытался отдать честь, но рука почему-то не слушалась. Вместо этого он покачнулся, едва не упав, и пробормотал что-то невнятное.

— Безобразие! — штатский побагровел. — В таком виде! На посту! А это что?

Он указал тростью на пояс городового. Туда, где торчала рукоять жезла. Очень своеобразная рукоять очень своеобразного жезла.

— Это… — один из офицеров подошёл ближе, всмотрелся. Замер. Побледнел. — Это… ваше превосходительство, это…

— Я вижу, что это! — чиновник, похоже, тоже разглядел особенности «жезла». — Что за мерзость! Что за разврат! Это… это…

Он задохнулся от возмущения, не находя слов.

Пьяный городовой, наконец, сообразил, что происходит что-то нехорошее. Опустил взгляд на свой пояс. Увидел… это, заученным движением выхватил «жезл»…

— Это не моё! — он отшатнулся от фонаря, тыча пальцем в злополучный предмет. — Я не знаю, откуда это! Я не из этих! Меня подставили! Это промо… провокация, вот!

— Арестовать! — рявкнул штатский. — Немедленно арестовать этого… этого… и изъять вещественные доказательства! И составить протокол! Подробный протокол, с описанием всех… деталей!

Офицеры, давясь от смеха — или от ужаса, сложно было понять, — бросились выполнять приказ. Городовой продолжал орать о своей невиновности, проверяющий продолжал багроветь, а из трактира уже выглядывали любопытные, привлечённые шумом. Семён наблюдал за этим из своего укрытия и чувствовал, как на лице расползается улыбка. Дурацкая, глупая, но искренняя.

«Восхитительно», — голос Шизы был полон неподдельного удовольствия. «Просто восхитительно. Ты превзошёл мои ожидания».

— Рад стараться.

«Нет, правда. Это было… это было прекрасно. Абсурдно, нелепо, совершенно бессмысленно с практической точки зрения — и именно поэтому прекрасно».

— Значит, я заслужил награду?

«Заслужил».

И Семён почувствовал это — знакомое ощущение информации, вливающейся в мозг. Только на этот раз это были не навыки движения или восприятия. Это были знания. Чистые, структурированные знания о системе шифрования рода Рыльских. Они не просто вошли в голову — они развернулись в сознании, как старая, выцветшая карта сокровищ, где каждая линия, каждая пометка имели значение.

Семён сидел на лавочке в маленьком сквере, жевал купленный на последние копейки пирожок с вязигой и, закрыв глаза, чувствовал, как информация укладывается в мозгу, находит свои полочки, связывается с тем, что уже было, создаёт новые нейронные цепочки. Это было странное чувство — не чтение, не заучивание, а именно воспоминания о том, чего он никогда не знал. Словно кто-то открыл в его голове тайную библиотеку, и библиотекарь услужливо пододвинул нужный том.

Воспоминание о том, как обычные, на первый взгляд, кириллические знаки могут менять своё начертание, превращаться в криптограммы, таить в себе двойное дно. Вот эта, с лёгким изгибом вверх — означает не «а», а «д», если документ помечен определенной печатью. А вот эта, с точкой внизу — вообще не буква, а не несущий смысловой нагрузки символ, исключительно для усложнения шифра.

Символы. Они возникали перед внутренним взором чередой гравюр: родовые гербы, стилизованные животные, геометрические фигуры, точки, тире, завитки, которые на первый взгляд казались украшениями, но на самом деле несли смысловую нагрузку. Круг с точкой — «секретно, для чтения только главе рода». Две пересекающиеся линии — «копия, уничтожить после прочтения». Стилизованный сокол — «личное послание». Десятки, сотни символов, каждый со своим значением, каждый — ключ к пониманию истинного содержимого документа.

Правила замены: простая подстановка, двойная подстановка, подстановка с плавающим ключом, подстановка, зависимая от позиции буквы в слове, подстановка, зависимая от времени года, от фазы луны, от того, кто писал и кто должен читать. Вот это — для внутренней переписки, это — для внешней, а это — для особых случаев, когда ставки выше жизни.

Ключи к разным уровням шифра. Потому что система Рыльских — это не один шифр, а целая иерархия, пирамида доступа. На нижнем уровне — бытовая переписка, хозяйственные распоряжения. Выше — важные документы. Ещё выше — стратегические планы. И на самом верху — то, что главы рода доверяли только самым близким, самым проверенным, тем, кто готов умереть, но не выдать тайну. Для каждого уровня — свой ключ, своя система, свои правила.

Способы распознать, какой именно вариант использован в конкретном документе. Это было уже искусство, а не наука. Смотри на первый абзац, — шептал навык. — Если там есть повторяющийся узор из трёх точек — это вариант «А», ключ брать из родовой хроники 1823 года. Если в конце стоит закорючка, похожая на хвост ящерицы — это вариант «Б», ключ в личном дневнике твоего прадеда. Если нет ни того, ни другого — значит, документ фальшивый, или это ловушка для врагов.

Информации было много. Очень много, и очень тяжело для сознания. Но теперь он мог прочитать те документы. Мог узнать, на что именно Константин Рыльский — прежний владелец этого тела — подписал его, нового владельца.

— Спасибо, — сказал он вслух.

«Не благодари. Это была честная сделка. Ты развлёк меня — я заплатил. Всё справедливо».

— И всё же.

«Иди читай свои документы, маленький вор. У тебя много работы впереди».

Новое убежище Семён нашёл в Коломенской — достаточно далеко от Выборгской, чтобы не столкнуться со знакомыми, но достаточно бедном, чтобы не привлекать внимания. Комнатка в полуподвале старого дома, с одним окошком под потолком и вечной сыростью — но крыша над головой, а большего пока не требовалось. Следы — вернее, их отсутствие — ясно дали понять, что никто уже долгое время здесь не появлялся, всё было покрыто толстым слоем пыли и выглядело заброшенным.

Но все равно, не поленился несколько раз тщательно проверить — как отсутствие недавних визитеров, так и хвоста за собой. И парочку сигналок по дороге к своему логову тоже не поленился соорудить… так, на всякий случай. Первая сигналка была у входа в подвал — кусок верёвки, натянутый на уровне щиколотки в самом тёмном углу лестницы. Вторая — на первом повороте коридора. Там он насыпал кучку битого стекла, прикрытого газетой. В темноте не видно, наступишь — слышно будет на весь дом. Третья — самая хитрая — прямо перед дверью. Тонкая леска, натянутая между двумя гвоздями, с привязанным к ней гвоздём поменьше, который висел в воздухе. Заденешь леску — гвоздь стукнет по пустой консервной банке.

Семён вошёл внутрь, прикрыл за собой дверь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. Свет проникал только через маленькое окошко под самым потолком, забранное ржавой решёткой, — уличный фонарь отбрасывал на пол бледный прямоугольник, в котором танцевали тени прохожих. Никто не заглянет, — подсказал навык. — Окно слишком высоко и слишком мало. Идеально. Расположился на шатком топчане, оставшемся от неизвестного предыдущего владельца, разложил документы на коленях и начал читать.

Теперь, когда тайнопись перестала быть тайной, символы складывались в слова, слова — в предложения, предложения — в смысл. И смысл этот очень многое менял

. Первый документ оказался чем-то вроде завещания. Или, точнее, выпиской из завещания — копией, сделанной явно без ведома нотариуса. Датировано пятнадцатью годами назад.

«…в случае моей смерти или недееспособности, всё моё личное имущество, включая родовые артефакты и документы, переходит к моему старшему сыну Александру Дмитриевичу Рыльскому. В случае его смерти или недееспособности — к младшему сыну Константину Дмитриевичу Рыльскому. В случае, если оба моих сына окажутся мертвы или недееспособны до достижения ими совершеннолетия, имущество переходит в распоряжение Совета рода…»

— Александр, — Семён нахмурился. — Брат? У Константина был брат?

«Был», — подтвердила Шиза. «Умер. Лет десять назад, если верить слухам».

— Как умер?

«Официально — несчастный случай».

— А неофициально?

«А неофициально — слухи разные ходили. Но ты сам понимаешь, какие ставки, такие и методы».

Семён понимал. Магия крови, которую он видел в действии, — она не только лечила. Она убивала. И, при желании, убивала так, что никаких следов не оставалось. Да и у остальных Родов, если поискать, много чего интересного модно найти.

— Значит, Константин был наследником. После смерти брата — единственным наследником.

«Теоретически — да. Практически… практически он был бездарным. Таких не делают наследниками — таких выбрасывают на улицу и забывают об их существовании… и это еще в лучшем случае».

— Но завещание…

«Завещание было составлено до того, как выяснилось, что Константин — бездарный. И, судя по всему, его никто не отменял. Потому что… — Шиза сделала паузу, — потому что кое-кто считал, что это не понадобится».

Семён отложил первый документ, взял второй. Это было письмо — личное, судя по стилю. И адресовано оно было… самому Константину?

'Костя, брат.

Пишу тебе, зная, что это письмо ты прочтёшь не скоро — возможно, годы спустя, когда станешь достаточно взрослым и достаточно осторожным. Или не прочтёшь никогда, если судьба распорядится иначе.

В детстве ты не был бездарным. Не было четкой специализации, даже Пути — но сила была. Я помню — я видел, как ты играл с огнём свечей, заставляя пламя танцевать по своей воле. Видел, как ты останавливал кровь из порезов одним прикосновением. Видел, как твои глаза вспыхивали багровым, когда ты злился.

У тебя был дар. Настоящий, сильный дар — возможно, сильнее, чем у меня, сильнее, чем у многих в роду.

Не знаю, кто и как это сделал. Знаю только, что однажды ты проснулся — и дара больше не было. Словно его вырезали из тебя, как вырезают опухоль. Родители сказали, что ты просто «не оправдал надежд». Что ранние проявления были ошибкой, иллюзией, принятием желаемого за действительное. Но я знаю, что это ложь.

Кто-то украл твой дар, Костя. И я подозреваю, что знаю, кто.

Медальон, который ты найдёшь вместе с этим письмом — это ключ. Он принадлежал нашему деду, а до этого — его отцу. Это старый артефакт, один из первых в роду, и он помнит. Помнит всех, кто носил его. Помнит их силу. Помнит их секреты.

Если твой дар можно вернуть — ответ в медальоне. Я верю в это. И я верю в тебя.

Твой брат, Александр'

Семён опустил письмо.

— Получается, Константин не был бездарным, — медленно произнёс он. — Его сделали бездарным. Специально.

«Похоже на то».

— И брат… брат знал. И, возможно, поэтому…

«Несчастный случай? Да, возможно. Это здесь запросто».

Семён откинулся на топчан, глядя в потолок. В голове крутились вопросы — десятки, сотни вопросов. Кто украл дар Константина? Зачем? Как? Можно ли его вернуть? И если можно — то как это связано с медальоном, с тем «Кровным правом», которое теперь значилось в его статусе как заблокированное?

— Значит, я не просто попал в тело бездарного, — он усмехнулся. — Я попал в тело человека, которого намеренно лишили силы. Которого предали собственная семья. И который, судя по завещанию, всё ещё является законным наследником…

«Добро пожаловать в политику Великих Родов. Сразу скажу — тебе не понравится».