Бездарный

Глава 20

Первая попытка воспользоваться трофеями полностью провалилась, полностью. Борода приклеилась криво, парик сидел как ушанка на арбузе, а грим напоминал обдолбанного Пеннивайза. Семён смыл всё, выругался и начал сначала. Вторая была ужеполучше, но всё равно не то. Борода сидела ровнее, но была слишком густой, слишком правильной — с трёх метров сойдёт, с полутора уже заметно. Парик — нормально, если не трогать руками,не носить шапку и не поворачивать голову. Грим — приемлемо, возраст добавлял, хоть и выглядел неестественно. Ну, допустим, персонаж болеет. Третий заход включал маскировку. Чуть-чуть, на полшишечки, усиливая эффект грима и накладных элементов. Навык подхватил работу рук, доводя мелкие детали до правдоподобия: тут подправить тень, там сместить линию роста волос, здесь чуть изменить оттенок кожи, и…

…Ииз зеркала на Семёна смотрел мужчина. Не красавец — обычное лицо, круглое, с тёмной бородкой и усами, чуть прищуренные глаза, тяжёлые брови. Похож ли на прежнего владельца документов? Ну… если не вглядываться, если не сравнивать рядом, если свет неяркий и паспорт показывается быстро… то, может, и похож. Да и вообще, кто реально похож на свою фотографию в паспорте?

«Для дворника или хозяина доходного дома — хватит», — оценил Шиза. «Для городового — скорее нет. Для мага — даже не рыпайся».

— Мне и нужен хозяин… хозяйка желательно. Одинокая симпатичная, и с большими…глазами, да. Дворник —сомнительно, но окей. Полицейский — такое себе.

Доходный дом Семён выбирал полдня. Обошёл не менее десяти — в районе Коломенской, где жил, в Литейной части, на Петербургской стороне. Критерии были чёткими: не дно, но и не фешенебельный центр. Приличный, но не настолько, чтобы у входа стоял швейцар с тупыми вопросами. Дом — не новый, но крепкий, с отдельным входом для жильцов и отдельным — для прислуги. Владелец — не слишком любопытный и не слишком строгий, но и не слишком равнодушный — чтоб другие постояльцы не привлекли городового.

Самый подходящий вариант нашёлся на Разъезжей улице. Четырёхэтажный каменный дом, с жёлтым фасадом, украшенным белой лепниной, явно видавшей лучшие дни. Вывеска на двери: «Меблированные комнаты г-жи Петровой. Сдаются помесячно и посуточно. Обращаться в дворницкую». Район был средний. Не бедный, не богатый. Чиновники среднего звена, приказчики, мелкие торговцы — публика именно та, в которой мещанин из Вологды не вызовет ни малейшего подозрения.

Дворник — мужик с мутным взглядом и легким, на грани чувствительности, перегаром, сидел у ворот, периодически делая вид, что подметает. Семён подошёл, стараясь двигаться уверенно, по-взрослому.

— День добрый. Комната свободная есть?

Дворник оглядел его — неторопливо, лениво. Мазнул по пальто, задержался взглядом на сапогах, видимо, прикидывал платёжеспособность.

— Есть. Третий этаж, номер семь. Четыре рубля в месяц, вперёд.

Момент истины.

Семён достал паспорт, протянул. Сердце стучало так, что казалось, дворник должен слышать. Но лицо оставалось спокойным — маскировка работала, навык помогал контролировать мимику.

Дворник раскрыл паспорт, глянул на фотографию. Глянул на Семёна. Снова на фотографию.

— Зимин, значит.

— Так точно. Антон Петрович.

— Из Вологды?

— Оттуда. По делам приехал, на месяц-другой.

— По каким делам?

— По торговым. Стеклянная посуда, бутылки, банки. Здесь рынок сбыта побольше.

Легенда сложилась сама — наполовину выдуманная лично, наполовину составленная из обрывков разговоров на рынке.

Собеседник покрутил паспорт в руках — не проверяя, а скорее по привычке. Его взгляд ещё раз скользнул по лицу, задержался на бороде… и сосредоточился на чём-то другом, что-то его зацепило.

— Молодо выглядите.

— В роду у нас все такие, — Семён пожал плечами. — Батя в пятьдесят на тридцать выглядел. Порода.

— Угу, — дворник вернул паспорт. — Четыре рубля,вперёд, за месяц. Вода и свет — отдельно, монеткой…ну да знаете, небось. Гостей — после десяти вечера не принимать, не шуметь, мусор — в ящик у ворот. Ежели полиция придёт — это ваши дела, но чтоб без скандалов.

Четыре рубля. Почти треть всех его денег. Семён молча отсчитал сумму — три рубля бумажками и горсть мелочи. Дворник пересчитал, кивнул, сунул в карман фартука.

Маленькая — три на четыре метра…или тут аршинами меряют, с одним окном, выходящим во двор. Кровать — железная, с панцирной сеткой и тощим матрасом. Стол, стул, шкаф — всё потрёпанное, но целое. Половичок на полу. На стене у входа выключатель…только сейчас он понял, что первый раз в этом мире видит выключатель. Который, кстати не работает — видимо, потому что рядом с ним на стене коробочка с прорезью для монетки и надписью «один рубль в месяц». То есть не четыре, а пять рублей…а нет, шесть — за узкой дверцей прятался крошечный санузел, где у водяного стояка прилепилась аналогичная коробочка. Ну, кинул, куда деваться.

Семён закрыл дверь, повернул ключ. Прошёл к окну, посмотрел во двор. Обычный двор — мокрый, серый, с колодцем и сарайчиком. Чья-то кошка сидела на заборе и смотрела на него с тем же выражением, что и крыса на свалке в первый день — «ну и чё припёрся?».

— Дома.

Слово прозвучало странно. Непривычно. Он повторил — тише, для себя:

— Дома.

Усевшись на жесткий матрас, пересчитал оставшиеся денежки — пять рублей с мелочью. Если экономить хватит на месяц, если нет — можно и за вечер больше просадить. Ну да ничего, дело наживное…тем более, рыбное место он теперь знает. И еще кое-что есть, что должно помочь…

Статус

Имя: Семён

Уровень: 3

Класс: Вор

Опыт: █░░░░░░░░░

Характеристики (свободные): 1

Тело: 7

Энергия: 10

Дух: 2

Таланты (свободные): 1

Кража 1 ранг

Скрытность 1 ранг

Ночное зрение 1 ранг

Взлом замков 1 ранг

Оберег исцеления 1 ранг

Благословение удачи 1 ранг

Лёгкая рука 1 ранг

Маскировка 1 ранг

Особое: Последователь (скрыто)

— Третий, — выдохнул Семён. — Третий уровень. Когда⁈

Полоска была практически пустая — значит, переход случился совсем недавно. Сегодня? Вчера ночью, после театра?

«Суммарный опыт», —пояснил голос в голове. — «Кража часов, поиск скупщика, продажа — это уже цепочка действий. Работа в чужом обличье. Побег от нападавших еще и с боем. Работа в театре очень многое дала. Действия при аренде жилья с использованием ложной личности. Каждое действие по отдельности — немного, всё вместе уже достаточно. ».

— Логично, логично.

Одно очко. Можно в тело — довести до восьмёрки, стать ещё быстрее, сильнее. Можно в дух — поднять с жалкой двойки до тройки, усилить ментальную защиту…чем бы она ни была. Можно в энергию — хотя десятка и так уже прилично, и «плотность» уже получена…по идее теперь два десятка нужно…

Сегодняшний день решил за него. Стена, по которой он пробежал. Хват, которым удержал руку бандита. Рывок, уклонение, бег — все было возможном исключительно за счет недосягаемой для него ранее физподготовки.

Привычная волна ощущений, когда мышцы перестраиваются, связки крепнут, нервные окончания калибруются заново. Не так жёстко, как в первые разы, но по-прежнему неприятно.

В списке доступных талантов знакомые лица: «Тень» и «Чутьё на опасность», и оба по-прежнему привлекательны. Но…но…

— «Выносливость», — прочитал Семён. — Повышает физическую устойчивость, скорость восстановления сил и сопротивляемость организма негативным воздействиям. Эффект зависит от показателя «тело».

Пассивный. Не требует активации, не жрёт энергию. Работает всегда. Зависит от тела — а тело у него теперь восьмёрка. Повышает восстановление — значит, быстрее приходишь в форму после нагрузки. Но главное тут — сопротивляемость,это ну, сопротивляемость. Всему — от несвежего пирожка с собачатиной до лезвия ножа в брюхо — это не просто полезно, это жизненно необходимо.

Если «оберег исцеления» лечит, то «выносливость» предотвращает. Вместе они могут… да, именно. Одно чинит, другое не даёт ломаться. Две стороны одной монеты, которая, как известно, очко бережет.

Загрузка нового таланта была мягче, чем обычно — не удар по мозгам, а скорее тёплая волна, растёкшаяся по телу от макушки до пяток. Как будто каждая клетка получила инструкцию: работать лучше, работать эффективнее, не сдаваться. Мышцы не выросли, кости не потяжелели — но появилось ощущение устойчивости. Что-то фундаментальное, базовое, вроде хорошего…ну да, фундамента под домом. Снаружи не видно, но разницу почувствуешь, когда тряхнёт.

Следующая неделя стала, пожалуй, лучшим периодом в его жизни. Семён сам не ожидал, насколько шикарным окажется именно этот вариант. Толпа приличных людей, набитых в тесное помещение, при тусклом освещении, полностью поглощённых тем, что происходит на сцене. Антракты, во время которых все ломятся в буфет, толкаясь и создавая ту самую идеальную давку, в которой руки работают с эффективностью швейной машинки. И — главное — публика. Не рыночная голытьба с медяками в кармане, а люди с деньгами. С настоящими деньгами, с лопатникамии, в которых лежат очень даже приличные монеты и ассигнации.

Для начала повторил поход в тот самый Суворинский, уже неплохо знакомый. Купил билет на галёрку, отсидел первый акт, в антракте спустился в буфет. Двадцать минут работы в толпе, жаждущей бутербродов с ветчиной и бокальчика мадеры, — и в кармане появились три рубля двенадцать копеек, серебряный портсигар и чьи-то визитные карточки, которые он тут же выкинул в урну.

Портсигар он не стал сдавать старому еврею —опять слишком приметный,снова с монограммой, не стоит совсем уж явно демонстрировать кто есть кто. Продал на следующий день у Сенного рынка, какому-то типу, промышлявшему скупкой всякого, — за рубль с четвертью. Немного, прямо скажем мало. Мог бы выторговать больше, но не хотел задерживаться. Сенной ему не нравился — слишком много глаз, слишком много людей. И среди них явно имеются глазастые товарищи, схожих с Семеном навыков. Схожих — но отличных, примерно как волк от шакала.

В Александринском все было посерьёзнее: публика побогаче, охрана повнимательнее, и уже знакомые кристаллы над дверями — сигнальные артефакты. Семён не полез на рожон, ограничился партером. Билет стоил дороже — целый рубль в последний ряд, ушло куда больше, чем хотелось бы, — но и добыча была жирнее. За два антракта снял с троих: кошелёк с тремя рубликами, серебряные часы (без гравировки, повезло) и дамскую брошку, которую потом оценили в два с половиной рубля.

— Трешка, часы и брошка…да я поэт, — подсчитывал вечером, разложив добычу на столе в своей комнате. — Минус рубль за билет. Ну, будем считать это абонплатой.

Система, что характерно, тоже оценила. Полоска опыта сдвинулась — немного, процента на два-три, но сдвинулась. Театральная работа была сложнее уличной: другая публика, другая обстановка, другой уровень риска. И — что важнее — другой уровень исполнения. Там, на Апраксине или Выборгской, прокатывал грубыйподход: толкнуть, выхватить и по тапкам. Здесь же требовалась ювелирная точность, артистизм, если хотите. Подойти к даме, извиниться за случайное столкновение, поклонится вежливо, в те же полсекунды расстегнуть замочек на ридикюле и выудить кошелёк — при этом улыбаясь и выглядя как вполне приличный молодой человек, чуть ли не флиртующий.

Семён являлся в каждый театр в новом образе: то рыжий усач в потёртом, но чистом сюртуке, то гладко выбритый блондин в жилетке, то тёмноволосый юнец с бачками а-ля Пушкин. Книга по гриму оказалась золотой жилой — он изучил её от корки до корки и теперь мог за полчаса состарить себя на десять лет или, наоборот, скинуть пяток. Маскировка же добавляла последний штрих — тот самый, который отличал просто хороший грим от идеального. Чуть сместить пропорции, чуть изменить тени, чуть подправить то, что кисточкой не подправишь. Результат был такой, что попаданец иногда сам себя не узнавал в зеркале, и это была ни разу не фигура речи.

Все же театры — это золотая жила. Каждый театр — это набитый зрительный зал с рассеянными зрителями, это тёмные коридоры и закулисье с реквизитом. А человек, покупающий билет, — не подозрительный элемент. Он театрал, культурный член общества, ценитель прекрасного. То, что после занавеса этот любитель прекрасного остаётся в здании — ну, о таком как-то не принято думать.

На третий раз он рискнул — и зашёл в Мариинский. Не в сам зал, нет — на это денег однозначно жаль было бы, билет в партер Мариинки стоил как месячная аренда его комнаты. Но при Мариинском был буфет, в который можно было попасть и без билета — через служебный вход, по коридору мимо кладовых и далее налево. Кладовые, кстати, он тоже не обошёл вниманием.

Несмотря на скромное название «буфет», это было просто другим миром. Если Суворинский — это, грубо говоря, столовая для среднего класса, то здесь шикарный ресторан. Мрамор, бронза, зеркала в золочёных рамах. Официанты в белых перчатках. Шампанское в серебряных ведёрках. И — публика. Господи, какая публика. Мужчины в безупречных фраках, женщины в платьях, стоимость которых Семён мог только угадывать — и то в нулях путался. Драгоценности — на шеях, запястьях, пальцах, в ушах, в волосах, на чём только не. Кольца, серьги, браслеты, ожерелья, диадемы… Один только гарнитур на той вон блондинке потянул бы, наверное, на годовое жалованье фабричного рабочего. Или на два.

Семён стоял у стены, прикидываясь то ли официантом, то ли чьим-то секретарём, и чувствовал себя как голодный волк, забредший на скотный двор. Столько целей, столько возможностей — и при этом каждая вторая… да нет, каждая первая дама увешана магическими побрякушками, каждый третий мужик — с перстнем, от которого за версту фонило чем-то нехорошим.

— Только смотреть, — строго приказал он сам себе. — Пока — только смотреть.

Ушёл из Мариинского без добычи, зато с бесценной информацией. И ещё — с двумя париками, банкой грима высшего качества (немецкого, между прочим, фирмы «Лейхнер», что бы это ни значило, но качество явно лучше, чем имеющиеся) и набором накладных бровей. Кладовые Мариинки были раем для любителя перевоплощений — там хранился реквизит десятков постановок, от боярских шуб до римских тог. Семён не жадничал — брал только то, что мог унести незаметно, и только то, что было нужно для работы.

«Ты превращаешься в заядлого театрала», — заметил Шиза после четвёртого визита. Или пятого, он уже сбивался.

— Культурно обогащаюсь, — парировал Семён. — Расширяю кругозор. Повышаю квалификацию.

Деньги, между тем,прибывали. Не стремительно — Сема не жадничал и работал не чаще двух-трёх раз в неделю, чередуя театры, — но вполне стабильно. К концу второй недели жизни на Разъезжей у него было околодвадцатирублей. Сумма, которая ещё месяц назад показалась бы фантастической, а теперь вызывала лишь мысль «маловато будет, надо бы сорок, а лучше полтос».

Улетели, правда, денежки так же быстро, но хотя бы с пользой. Для дальнейшего профессионального роста нужна была одежда, и уже не обноски от Кузьмича, нет. Настоящая новая одежда, из настоящего магазина. Ну, не с Невского, конечно, а из лавки на Литейном, где торговали готовым платьем для приличных людей — а Семен был рад возвращению в эту категорию. Приличных людей, в смысле.

Костюм — тёмно-серый, тройка, из английской шерсти. Пять двадцать. Сидел — ну, не как влитой, но после легкой коррекции посадки плеч и осанки — вполне, зеркало не врало. Рубашка — белая, чистая, с крахмальным воротничком — рубль сорок копеек. Галстук —рубль двадцать…дичь, конечно, но положение обязывает. Ботинки взял в обувной мастерской на Владимирском — целых семь рублей, зато кожа настоящая, и мастер подогнал по ноге за дополнительный четвертак.

Результат превзошёл ожидания. Семён стоял перед зеркалом в своей комнате — большим, полноценным зеркалом, купленным на барахолке за полтинник, — и не узнавал себя. Из зеркала смотрел… ну, не красавец, не будем врать. Но вполне приличный молодой человек. Худощавый, бледноватый — ну так кто в Петербурге не бледноватый, климат такой, — но одетый чисто и со вкусом. Если добавить грим, парик и маскировку — то и вовсе Антон Петрович Зимин, мещанин, двадцати семи лет, торговец стеклянной посудой. Причем преуспевающий торговец. Человек, которого можно пустить в ресторан.

Ресторан. Вот это классная идея.