Бездарный

Глава 22

Кондитерская Вольфа и Беранже пахла ванилью и шоколадом. А еще деньгами, которых у Семёна не было — ну, вернее, были, но тратить их на пирожные по полтиннику штука казалось несколько расточительным, особенно когда такие непонятки с перспективой.

— Кофе со сливками, — заказал Долгих, даже не заглянув в меню. — И два эклера. Вам?

— То же самое, — Семён не стал оригинальничать. Он вообще не знал половину названий из меню — в этом мире не успел, да и в прошлой жизни как-то не довелось, — но признаваться в этом было ниже его нынешнего достоинства. Антон Петрович Зимин, мещанин из Вологды, наверняка тоже предпочитал обычные эклеры.

Долгих сегодня выглядел иначе, чем вчера. Тот же серый костюм, тот же серый галстук — но что-то изменилось в лице. Менее казённое, что ли. Менее официальное. Как будто вчера была работа, а сегодня — уже нет. Или вчера был злой полицейский, а сегодня — добрый.

— Итак, — Долгих отпил кофе, промокнул усы салфеткой. — Вы здесь. Значит, решение принято?

— Принято.

— Отлично. Тогда — к делу. Первое: мне нужно понять, что вы из себя представляете. Не в философском смысле — оставим это теоретикам, а в практическом. Какие у вас способности, насколько они развиты, каков потенциал. Для этого потребуется ряд… мероприятий.

— Мероприятий, — эхом повторил Семён. Слово ему не понравилось.

— Тесты, — Долгих сделал успокаивающий жест. — Ничего болезненного, ничего опасного. Просто нужно увидеть, как вы работаете. В контролируемых условиях, без риска для вас и окружающих. И медосмотр, обязательно. Стандартная процедура для всех новых… сотрудников. Нужно знать, нет ли скрытых заболеваний, повреждений, ограничений. Вы же не хотите свалиться из-за проблем со здоровьем?

Семён не хотел. Но ещё больше он не хотел, чтобы кто-то рассматривал его тело. Шрамы. И — главное — клеймо. Которое так и красовалось на левом плече, размером с ладонь, перечёркнутый герб Рыльских.

— Медосмотр — обязательно?

— Обязательно, — Долгих посмотрел на него чуть внимательнее. — А почему вы спрашиваете?

— Просто интересуюсь порядком.

— Порядок простой. Завтра в десять утра — вот адрес, — он положил на стол визитную карточку. — Кабинет доктора Вершинина, Фонтанка, двадцать три. Наш человек, если что.

Наш. Охранка, значит. Семён взял карточку, повертел в пальцах.

— А тесты?

— Тесты — после медосмотра. Если с организмом всё в порядке.

— А если не в порядке?

— Тогда сначала приведём в порядок. — Долгих доел эклер. — Ещё вопросы?

— Жалованье. Или я могу продолжать свою… самозанятость?

— Главное — не попадайтесь, прикрывать не буду, во всяком случае, за просто так. Первое задание — бесплатное, считайте его вступительным экзаменом. Дальше — обсудим.

— А если я завалю экзамен?

— Тогда, — Долгих допил кофе и аккуратно промокнул губы, — тогда нам обоим будет грустно. Но по разным причинам.

На том и разошлись. Семён вернулся на Разъезжую, заперся в комнате и два часа потратил на то, чтобы решить проблему с клеймом. Проблема была серьёзной: грим на плече держался хуже, чем на лице — кожа там другая, более грубая, да и шрам клейма впитывал и отталкивал краску не так, как нормальная кожа. Он пробовал и так, и сяк — накладывал слоями, смешивал оттенки, пытался создать иллюзию чистой кожи поверх рубца. Получалось… ну, при плохом освещении и мельком — сойдёт. При пристальном осмотре — нет. Категорически нет. Грим был заметен, собственно, как грим, потому что имел другую текстуру, другой блеск, другую реакцию на прикосновение.

— Попробовать больше маскировки? — Семён попробовал усилить энергетическую составляющую. Маскировка послушно подправила визуальное восприятие — тени легли правильнее, цвет выровнялся. Но это работало только пока он поддерживал навык. Стоило расслабиться, отвлечься — и грим снова становился гримом.

«А если доктор попросит раздеться?»

— Вот да, тот же вопрос.

«И если он будет трогать — а доктора любят трогать, они такие затейники, — то сразу почувствует краску. На тактильные ощущения маскировка не работает, не на первом ранге уж точно».

— Знаю.

«Так что делать будешь?»

— Думаю.

«Ну думай-думай. Времени у тебя до завтрашнего утра».

Семён думал. Думал долго, перебирая варианты. Отказаться от осмотра — нельзя, Долгих не поймёт, а непонимание жандарма ещё хуже его понимания. Прикинуться больным — глупо, на один раз прокатит, на второй будет уже подозрительно. Скрыть так, чтобы выдержало тщательную проверку — нереально с имеющимися средствами.

Оставался один вариант: загримировать не клеймо целиком, а его идентифицирующие части. Герб — перечёркнутый щит, корона, фигуры. Если замазать корону и фигуры, оставив только щит с перечёркиванием — будет выглядеть просто как грубый шрам. Уродливый, подозрительный — но не опознаваемый как герб конкретного рода. Обычное клеймение, какое практикуют в тюрьмах, или на каторге, или ещё бог знает где — здесь, в альтернативной России, наверняка такое тоже имеется.

Вопросов подкинула и маскировка — если держать навык активным именно в области плеча, на минимуме… хватит ли энергии на весь осмотр? Десятка в энергии, плотность… должно хватить. Наверное. Может быть. Авось прокатит.

Доктор Вершинин оказался маленьким, круглым, лысым человечком в белом халате, из-под которого торчали, видимо, очень модные ботинки с перламутровыми пуговицами. Кабинет — просторный, чистый, пахнущий озоном и ещё чем-то медицинским, непонятным, но неприятным. На стенах — анатомические таблицы, в углу — человеческий скелет на подставке. Скелет улыбался. Посетитель улыбаться не хотел.

— Раздевайтесь, — скомандовал Вершинин, доставая непонятный прибор, отдалённо похожий на стетоскоп.

Семён снял пиджак, рубашку, стянул нательную. Маскировку он держал локально, сосредоточив на плече, стараясь не думать о том, что энергия медленно, но верно утекает.

Врач начал осмотр. И пациент понял, что ни фига не прокатило.

С помощью псевдостетоскопа, оказавшегося портативным аналогом МРТ, доктор создал объёмную проекцию Сёмного тела, исчерченную непонятными линиями и знаками, и дальнейшие манипуляции проводил в основном с ней. Нет, кое-что перепало и оригинальной тушке — ему ощупали живот, шею и бицепс, посветили в глаз фонариком… ну, с виду фонариком, теперь попаданец ни в чём не был уверен, — даже приложили молоточком по колену. Но в основном изучалась голограмма.

— Истощение средней степени, — бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. — Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи — множественные, различной давности…

Он дошёл до спины. Остановился.

— Шрамы от порки… определённо, кнут, — констатировал врач. — Старые. И вот эти — ожоги? Нет, скорее… гм.

Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.

Грим сидел хорошо. Визуально — просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и — Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью — они остановились. Замерли на секунду. Потом — ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.

На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача — пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, — уловили разницу мгновенно.

— Что это? — доктор нахмурился. — Здесь… что-то нанесено?

— Мазь, — быстро сказал Семён. — Лечебная. От старого ожога.

Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным — ну, пока.

— Позвольте.

Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька — и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью — но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И — две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.

Вершинин отшатнулся. Буквально — отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение — от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.

— Это… — начал Вершинин и осёкся.

— Это что? — Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.

— Подождите здесь, — врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. — Подождите. Никуда не уходите.

Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре — быстрые, нервные. Потом — приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один — Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй — ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время — ждал в соседней комнате.

«Ну вот и всё», — подытожила Шиза. «Не авоськнулось».

— Молчи, — прошипел Семён. — Вдруг услышат, мало ли.

Дверь открылась. Жандарм вошёл первым — лицо каменное, непроницаемое. Вершинин — за ним, бледный, весь на нервах.

— Покажите, — сказал Долгих.

Семён молча повернулся, подставив плечо. Гэбэшник подошёл, посмотрел. Не прикасаясь — просто смотрел, долго, секунд тридцать. Потом достал из кармана платок, протёр остатки грима. Клеймо проступило полностью — а фиг ли уже скрывать-то.

Тишина.

Долгих выпрямился. Повернулся к Вершинину.

— Доктор.

— Да?

— Вы ничего не видели. Ничего не обнаружили. Осмотр показал множественные рубцовые изменения, следствие побоев в детском возрасте, и недавнее истощение в стадии ремиссии. Всё. Точка.

— Но это же…

— Я знаю, что это. — Голос Долгих был тихим и абсолютно ровным, и именно от этой ровности у Семёна побежали мурашки по спине. — И вы знаете. И мы оба знаем, что будет, если информация выйдет из этой комнаты. Вам ведь нравится ваша практика, Аркадий Павлович? И ваша квартира на Мойке? И ваша жена с детьми?

Вершинин побледнел ещё сильнее. Кивнул.

— Вот и славно. Заключение — на мой стол к вечеру. Стандартное. Здоров, годен, без ограничений. Можете идти.

Врач ушёл, не оглядываясь. Скелет в углу продолжал улыбаться, а чего ему.

— Одевайтесь, — жандарм сел на кушетку, скрестил руки на груди. Молчал, пока его подопечный натягивал рубашку. Молчал, пока застёгивал пуговицы. Молчал, пока не сел напротив.

Потом заговорил.

— Рыльские.

Не вопрос. Да, собственно, о чём тут спрашивать.

— Перечёркнутый герб рода на коже, — продолжил Долгих. — Знак изгнания. Выжженный магическим огнём, судя по характеру рубцовой ткани. Так клеймят… нет, не предателей. Предателей наши милые лекари убивают. Так они клеймят пустышек — членов рода, рождённых без дара. Отречённых, лишённых имени и родовой защиты.

Семён молчал.

— Вы — Рыльский, — он произнёс это тихо, будто само слово могло быть услышано за стенами. — Бывший Рыльский. Пустышка. Изгнанник.

— Бывший, — подтвердил Семён. Отрицать было бессмысленно.

— Как вас звали?

— Не помню. — Технически — правда. Попаданец не помнил настоящего имени тела, которое теперь носил. Константин — это из сна, из обрывков чужой памяти, не факт, что достоверных.

— Не помните, — Долгих как будто попробовал слово на вкус. — Или не хотите говорить.

— Не помню.

— Дело ваше. — Жандарм встал, прошёлся по кабинету. Четыре шага до окна, четыре обратно. Привычка, наверное. — Знаете, что меня сейчас больше всего… озадачивает?

— Что?

— Что вы — пустышка. — Он остановился, повернулся к Семёну. — Пустышка, лишённый дара. Официально и бесповоротно. Клеймо — это ведь не просто знак. Это магическое воздействие. Оно выжигает связь между носителем и родовым источником — потому что мало какому роду улыбается сливать фамильную силу в обратный потенциал. Выжигает навсегда. После этого человек не может использовать магию. Вообще. Никакую. Он становится… ну, обычным. Как худшая часть населения империи.

— А я?

— А вы — используете. — Долгих подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза. — Вы подавляете чужое восприятие. Вы маскируете свой энергетический след. У вас повышенная мелкая моторика, явно выходящая за пределы нормы. Скорость реакции, координация — всё это на уровне одарённого. Причём не начинающего — на уровне крепкого, хоть и не слишком тренированного одарённого.

— И?

— И это невозможно. Для пустышки — невозможно. Клеймо Рыльских — одно из самых жёстких, самых эффективных. Оно не просто отсекает дар, оно выжигает саму способность к энергетической активности. После него даже лечебные артефакты на человека не действуют. Даже простейшие диагностические заклинания показывают пустоту. А у вас… — он помолчал. — У вас я вижу энергетическую активность. Слабую, специфическую, не похожую ни на что, с чем я сталкивался раньше. Но — активность. Реальную, функциональную и используемую.

— И что это значит?

— Это значит, — жандарм сел обратно на кушетку, — одно из трёх. Либо клеймение было проведено с ошибкой — что маловероятно, Рыльские в таких делах не ошибаются, очень уж это близко к профилю ваших родственников… бывших родственников. Либо ваш дар — нетипичный, из тех, что клеймо не затрагивает, а такие случаи описаны в литературе, штук пять за всю историю. Либо…

Он замолчал.

— Либо? — поторопил Семён.

— Либо ваш дар — вообще не дар. Не родовая магия, не наследственная способность. А что-то… другое. Что-то, что пришло извне. После клеймения. Может быть — из-за клеймения, как компенсаторный механизм. Может быть — вследствие какого-то события, травмы, контакта с чем-то… необычным.

«Умный мужик», — оценила Шиза. «Третий вариант — ближе всего. Хотя и мимо, естественно. Но логика-то у него в целом правильная».

— Я не знаю, откуда у меня… это, — сказал Семён. И это тоже было почти правдой. Он знал, что навыки дала Система, но откуда взялась сама Система и почему она обошла клеймо Рыльских — понятия не имел.

— Давно?

— С тех пор, как… ушёл. — Ещё одна полуправда. — Проснулся однажды — и почувствовал, что могу… прятаться. Не объясню как. Просто — мог.

Долгих кивал, слушая. Не перебивал, не уточнял — просто впитывал информацию, раскладывая по полочкам в своей жандармской голове.

— Спонтанное пробуждение, — наконец сказал он. — Редко, но бывает. Обычно в результате сильнейшего стресса или околосмертного опыта. Тело на грани гибели включает резервы, которые в нормальном состоянии спят… — Помолчал. — Вы ведь пытались покончить с собой? Шрамы на запястьях.

Семён промолчал. Это были не его шрамы. Но объяснять…

— Можете не отвечать. Я не психиатр, — собеседник поднял руку. — Меня интересует другое. Клеймо. Рыльские.

Он достал папиросу, но не закурил — крутил в пальцах, постукивая по колену.

— Вот что мне нужно от вас понять. Рыльские — Великий род. Один из, но всё же. Их глава — князь Рыльский — член Государственного совета, лейб-медик Императора. Ссориться с ними — это… — Долгих сделал паузу, подбирая слово, — нежелательно. Крайне нежелательно. Для кого угодно, включая моё ведомство.

— Я не прошу вас с ними ссориться.

— Вы не просите. Но само ваше существование — повод для конфликта. Изгнанный Рыльский, который должен быть мёртв или бродить безгласной тенью по приютам — и вместо этого проявляет дар, работает на Охранное отделение и находится вне контроля рода. Если они узнают — а они узнают, рано или поздно, они всегда узнают, — начнутся вопросы. Неудобные вопросы. Начиная с «а почему, собственно, Охранное отделение укрывает нашего отверженного?»

— И что вы будете отвечать?

Жандарм наконец закурил. Затянулся, выпустил дым к потолку.

— Пока — ничего. Потому что пока — они не знают. И наша с вами задача — чтобы не узнали как можно дольше. А когда узнают… ну, к тому моменту вы, надеюсь, будете достаточно ценным агентом, чтобы ваша потеря была для ведомства… нежелательна.

— То есть вы меня используете как козырь против Рыльских?

— Я вас использую как козырь в целом. Против кого — зависит от обстоятельств. Но — хватит политики. Вернёмся к вашим способностям.