Бездарный

Глава 19

Переодевался в подворотне — нашёл тихий двор, проверил, что никого нет, быстро сменил одежду. Старую — то есть купленную у Кузьмича рубашку и штаны — скатал в узел и сунул в приобретённый тут же, за пятак, холщовый мешок. Пригодится — не пригодится, выбросит. Мешок с барахлом, кстати, неплохой элемент образа: студентик, который тащит домой стирку.

— Так, — Сема остановился на углу, оглядывая улицу. — Дальше у нас что?

Дальше — больше. В смысле, нужно было решать вопрос с жильём. Задолбало ныкаться по развалинам, как последний бомжара, хотелось нормального жилья. С дверью, которая запирается. С крышей, которая не протекает. С адресом, который можно назвать, если понадобится. Но для этого нужно было стать кем-то, кому хозяйка доходного дома сдаст комнату, не задавая лишних вопросов.

Нужно было усилить маскировку. И если магических — или системных, чем они отличаются, попаданец пока не понял, — методов недостаточно, то нужен был, например, реквизит.

Мысль пришла сама собой.

Театр. Ну, там где грим, парики, накладные усы. Педиковатые интеллигенты, любители повыпендриваться. Мэри Поппинс, наверное, тоже имеется.

Театров в городе — столице Российской Империи, как-никак, пусть и альтернативной — было немало. Семён знал про Мариинский, про Александринский, слышал краем уха про какие-то ещё. Лично в подобных заведениях он бывал только в детские и подростковые годы, в рамках безуспешных попыток повысить культурный уровень школоты, и вынес оттуда стойкое убеждение, что все эти любители театра, оперы и балета просто выпендриваются. Хотя нет, была ещё попытка произвести впечатление на одну возвышенную особу, но особа всё равно не да… в смысле, безуспешная попытка. Но теперь он компенсирует этот облом.

Для задуманного нужен был не самый дешёвый и не самый маленький — чтобы имелись нормальные гримёрные с нужным реквизитом и чтобы затеряться в толпе было легче.

Расспросы заняли ещё полчаса. Спросил у мальчишки-газетчика, где сегодня дают спектакль, получил перечень из пяти мест. Подслушал разговор двух дамочек о том, что в «Суворинском» сегодня премьера, а билеты ещё есть, представляете, какой позор для труппы. Уточнил у извозчика, далеко ли до Фонтанки, и получил в ответ подробное описание маршрута, сдобренное рекомендациями по питейным заведениям в округе.

Суворинский театр, значит. Судя по обрывкам информации — публика там разношёрстная, цены доступные, порядки должны быть свободнее. Сегодня премьера — значит, суета, много людей, много отвлекающих факторов. И — вечерний спектакль, после окончания здание будет пустым… если, конечно, обязательные для богемы пьянки и оргии не проводятся прямо на рабочем месте.

Билет в верхнюю галерею — вроде бы именно это называли «галёрка» — стоил двадцать копеек. Самый дешёвый вариант, места на лавках без номеров, вид на сцену как из бинокля, поставленного наоборот, — то есть не видно вообще нифига. Ну так и Семён шёл не за зрелищем.

— Один на галерею, — он протянул монеты кассирше. — На сегодня.

Кассирша — усталая тётка с пучком на голове — взяла деньги, выдала билет — клочок серой бумаги с номером и печатью.

— Спектакль в семь. Не опаздывайте.

— Конечно не опоздаю.

До семи оставалось три часа, потраченные на рекогносцировку. Он обошёл здание театра по периметру, держась на расстоянии, но не теряя его из виду ни на секунду. Сначала внешний круг — противоположная сторона улицы, где можно остановиться у витрины, сделать вид, что разглядываешь товары, а самому сканировать фасад. Потом круг ближе — перешёл дорогу, присел на скамейку в сквере напротив, развернул газету, но взгляд поверх неё скользил по каждому окну, каждой двери, каждой детали. Карнизы, водосточные трубы, пожарные лестницы, чёрные ходы. Всё, что может стать путём внутрь или наружу. Здание было старым, но ухоженным. Не слишком большое, на шестьсот—семьсот мест, как и говорил заказчик. Три этажа: партер, бельэтаж, галерея. Семён мысленно наложил на фасад сетку координат, распределяя помещения по этажам. Партер — большие окна внизу, почти вровень с тротуаром, но за ними наверняка фойе, гардероб, буфет. Бельэтаж — окна поменьше, более изящные, с лепниной, там ложи и, возможно, кабинеты администрации. Галерея — совсем узкие окошки под самой крышей. Служебный вход — со двора, через неприметную дверь. Гримёрные, скорее всего, на первом или втором этаже, рядом со сценой.

К шести тридцати у входа начала собираться публика. Вошёл с первой волной — не слишком рано, не слишком поздно. Отдал билет капельдинеру, поднялся по крутой лестнице на галерею. Народу здесь было негусто — человек двадцать, в основном студенты, несколько пожилых дам и парочка подозрительных типов, которые пришли сюда явно не ради искусства.

Спектакль был… ну, он был. Сема не запомнил ни названия, ни сюжета — какая-то драма, мужчина в мундире декламировал монологи, женщина в белом платье заламывала руки, статисты изображали толпу. Играли, в общем, как играли — без магии и спецэффектов, что даже разочаровало, он всё-таки ожидал… чего-то, да хотя бы летающих подсвечников. Но нет, всё было на уровне представления в родном ТЮЗе, пожалуй, даже ещё более уныло.

Впрочем, ему было не до сцены. Пока вокруг вздыхали и ахали, пока дамы в соседней ложе прижимали руки к груди, а кавалеры с важным видом кивали в такт музыке, примеряясь всё к той же груди спутниц, Семён изучал здание изнутри. Это было не просто любопытство — это был инстинкт, въевшийся в подкорку вместе с новыми навыками, ведь любое помещение, в которое ты вошёл, может стать местом засады, погони или спасения. Запоминать нужно всё, каждую деталь.

Он сидел в кресле, делая вид, что смотрит на сцену, но на самом деле его глаза сканировали зал сектор за сектором. Вон там, слева, служебный проход — замаскирован под стену, но табличку с надписью «Служебное помещение» не скроешь, если знать, куда смотреть. Вон там, справа, два выхода в фойе — один занавешен тяжёлой портьерой, другой открыт, там стоит капельдинер с программками. Между ними — лестница на балкон, узкая, крутая, с коваными перилами. Если что, по ней можно быстро подняться или спуститься, но шумная — ступени деревянные, скрипят.

Запоминал расположение дверей, коридоров, лестниц. Мысленно рисовал карту, накладывая её на реальность. Главный вход — парадный, но на виду у всех. Два боковых выхода из партера — ведут в фойе, оттуда на улицу, но там всегда толпятся зрители. Зато вот та дверь в глубине ложи — скорее всего, ведёт в коридор, который соединяет все ложи и, возможно, выходит к служебным помещениям.

Отмечал, где стоит охрана, где — капельдинеры, где — просто тёмные углы, в которых можно спрятаться. Охрана была — двое здоровенных лбов у входа в партер, ещё один прогуливался по фойе, делая вид, что любуется картинами. Капельдинеры — пожилые мужчины и женщины в форменных жилетках — стояли у каждого входа, но смотрели в основном на билеты, а не на лица. Их задача — проверить, что ты пришёл, а не что ты уходишь.

Под лестницей на балкон — ниша, где стоял большой фикус в кадке. Между колоннами в фойе — пространство, куда не доставал свет люстр. В конце коридора, ведущего к уборным, — тупичок, заставленный какими-то ящиками. В случае чего — можно переждать, перевести дух, сменить облик.

Во время антракта Семён не пошёл в буфет, как все нормальные люди. Вместо этого он прошёлся по этажам — якобы в поисках того самого буфета, но на самом деле методично исследуя каждый закоулок. Навык скрытности подсказывал: в толпе ты незаметен, если двигаешься с той же скоростью, что и все, и с таким же отсутствующим выражением лица. Люди видят цель, а не того, кто рядом.

Он поднялся на второй ярус, прошёл мимо дам, обсуждающих последние сплетни, мимо мужчин, курящих в специальной комнате, мимо парочек, уединившихся в нишах.

И нашёл то, что искал: служебную дверь за кулисы, замаскированную портьерой. Тяжёлая бархатная ткань, такая же, как на окнах, скрывала неприметную деревянную дверь в конце коридора, который, казалось, вёл в тупик. Если не знать, пройдёшь мимо — решишь, что там просто стена. Но Семён заметил, что портьера чуть колышется, хотя рядом нет окна, — значит, за ней либо сквозняк, либо проход.

Он оглянулся — никого. Шагнул к портьере, отодвинул край. Дверь. Обычная, крашеная, с латунной ручкой. Он нажал на ручку — заперто. Но замок был такой, что Семён мысленно хмыкнул. Защёлка. Самая обычная, простейшая защёлка, которую можно открыть ногтем. Заодно проверил чёрный ход. Тот нашёлся в самом конце фойе, за очередной портьерой, ведущей, казалось бы, в чулан. Семён толкнул дверь — заперто. Замок чуть серьёзнее — врезной, с язычком, но тоже без фокусов. Обычный английский замок, который он вскроет за минуту, если понадобится. Запасной путь отступления, значит.

Он выглянул в окошко рядом с дверью — чёрный ход вёл в узкий переулок, заставленный мусорными баками. Там было темно, грязно и, главное, пусто. Если рвануть туда, а потом нырнуть в лабиринт дворов — можно оторваться от любой погони.

Спектакль закончился в десять с чем-то. Публика потянулась к выходу — галёрка пустела первой, потом бельэтаж, потом партер. Семён, разумеется, к толпе не присоединился. Вместо этого он нырнул в дальний угол галереи — туда, куда не смотрели ни зрители, ни служители, ни запоздалые уборщицы. Там, за последним рядом лавок, была ниша, образованная выступом стены, наполовину закрытая пыльной портьерой.

Сема заметил эту нишу ещё в антракте. Теперь настало время проверить теорию практикой.

Ниша была крошечной — сидеть нельзя, только стоять, прижавшись к стене спиной, лопатками, затылком. Сантиметров сорок в глубину, метр в ширину. Тесная, душная, пахнущая старой пылью и, кажется, мышами. Зато — не видно ни со стороны прохода, ни с лестницы. Никто не заглядывает в такие углы. Никто не думает, что там может прятаться человек.

Встал в нишу, вдавился в стену так сильно, словно хотел стать её частью. Натянул портьеру — тяжёлую, бархатную, когда-то бордовую, а теперь выцветшую до грязно-розового. Ткань упала, скрыв его от внешнего мира, оставив только узкую щель на уровне глаз, через которую можно было наблюдать. И замер.

Активировал скрытность на минимум. Он уже успел изучить этот навык — полноценное включение сжирало энергию, оставляя после себя слабость и головокружение. Но лёгкая, фоновая работа позволяла оставаться незамеченным, пока сам не шевелишься. Чувствовалось, как навык обволакивает его, приглушает тепло тела, замедляет сердцебиение, делает дыхание почти незаметным. Теперь он был не человеком в нише, а просто тенью за портьерой, просто сгустком темноты, на который никто не обратит внимания.

Через минуту зал опустел окончательно. Семён слышал, как стихают шаги на лестницах, как затихают голоса, как где-то внизу хлопают двери. Потом наступила тишина, которую нарушали только далёкие звуки улицы да скрип старого дерева.

Началось самое сложное — ждать.

Семён стоял неподвижно, чувствуя, как затекают мышцы, как немеют ноги, как сводит спину от напряжения. Навык терпения, которого у него не было, но который теперь был частью него, нашёптывал: дыши ровно, расслабляйся внутри, не думай о неудобстве. Преврати боль в фоновый шум. Ты можешь стоять так часами. Ты уже стоял.

Звуки пустеющего театра: шаги, голоса, хлопанье дверей. Потом — тишина. Потом — ещё шаги, но уже другие, деловитые: уборщица? сторож? Скрип половиц, звук ключа в замке. Проверка помещений? Шаги приблизились к галерее, задержались на лестнице — потом удалились. Не проверил. Или проверил — но бегло, лампой мазнул, убедился, что никого нет, пошёл дальше.

Визитер ждал. Час. Полтора. Системные часы перевалили за полночь. Театр затих окончательно. Где-то далеко, внизу, ещё горел свет — видимо, сторожка, — но ни шагов, ни голосов.

Пора.

Он выбрался из ниши, размял затёкшие ноги. Ночное зрение включилось автоматически, раскрасив темноту привычными чёрно-белыми оттенками. Галерея — пустая. Лестница — пустая. Второй этаж — пустой, только где-то капает вода из подтекающего крана.

Служебная дверь за портьерой поддалась с первой попытки — защёлка щёлкнула и отъехала в сторону. За дверью — узкий коридор, пахнущий пылью, краской и чем-то… чем-то ещё. Декорации, грим, костюмы — этот запах ни с чем не спутаешь, наверное его и можно назвать запахом театра. Он двигался медленно, останавливаясь через каждые несколько шагов, прислушиваясь. Тишина.

Первая дверь — реквизиторская. Внутри — хаос: бутафорские мечи, короны из папье-маше, щиты с драконами, плащи, парики на деревянных болванках. Парики! Семён замер, жадно оглядывая стеллажи. Парики были разные — длинные, короткие, рыжие, чёрные, седые. Женские, мужские. Он снял с болванки мужской, тёмный, аккуратно подстриженный — подержал в руках, примерил. Великоват, но при помощи шпилек — а шпильки тут же, в коробке на полке, — можно закрепить. Ещё один парик, посветлее — на всякий случай. Бороду — накладную, на клею, в картонной коробочке с надписью «Борода крестьянская №3». Усы — три пары, разного фасона, от тонких щёгольских до широких гусарских.

Вторая дверь — гримёрная. Вот оно, зачем он терпел эту скучную дичь на сцене. Столы с зеркалами, освещённые… сейчас не освещённые, но плевать, ночное зрение справлялось. На столах — баночки, коробочки, тюбики. Грим театральный, разных оттенков. Пудра. Румяна. Что-то тёмное — для бровей? Клей для накладных элементов — вот он, флакон с мутной жидкостью и характерным запахом.

Семён работал быстро, но аккуратно, брал не всё подряд — только то, что нужно. Парики — два. Бороду и усы — по комплекту каждого. Грим — набор из пяти баночек, охватывающих диапазон от бледного до смуглого. Клей — два флакона. Пудру. Карандаш для бровей. Кисточки — пару штук. Всё это уместилось в тот самый холщовый мешок, где уже лежала старая одежда. Мешок потяжелел, но не критично.

На выходе из гримёрной вор задержался. На столе лежала потрёпанная книга — «Руководство по театральному гриму для начинающих актёров и любителей, составленное П. Н. Орленевым», — и сунул её в мешок. Пригодится.

Покидал театр через чёрный ход — замок поддался быстрее, чем защёлка, что казалось нелогичным, но к нелогичности мироздания попаданец уже привык… ещё до того, как стал попаданцем, собственно. Дверь вела во двор, двор — в переулок, переулок — на набережную. Ночной воздух ударил в лицо, и Семён вдохнул полной грудью. Адреналин. Добыча. Успех. Три его любимых слова — ну, в топ-десятку точно, рядом с «поесть» и «поспать».

— Норм, — оценил он, быстрым шагом удаляясь от театра. — Хотя книга — это перебор, наверное.

«Нет, не перебор», — неожиданно отозвался Шиза. «Информация — самый ценный ресурс».

— Ого, похвала от божества. Что случилось? Настроение хорошее?

«Скорее — предчувствие. Тебе понадобится всё, что ты сегодня набрал. И даже больше».

— А конкретнее?

Тишина. Ну, разумеется.

Ночевал Семён в своей каморке в Коломенской — в последний раз, если всё пойдёт по плану.

Перед сном он разложил добычу на матрасе и провёл инвентаризацию. Два парика. Комплект накладных бород и усов. Грим, пудра, клей, карандаш, кисточки. Книга по гриму. Плюс — одежда: основной комплект на себе, запасной — в мешке. Паспорт Зимина. Деньги — примерно одиннадцать рублей с мелочью, после сегодняшних трат. Медальон Рыльских на шее. Конверт с документами в тайнописи за пазухой. Нож. Отмычки — проволока и гвоздь, прошедшие уже через столько замков, что к ним выработалось почти сентиментальное отношение.

Устроившись поудобнее, открыл книгу по гриму. Читать при свете ночного зрения было… ну, возможно. Чёрно-белые иллюстрации даже выигрывали от такого освещения, детали проступали контрастнее. Первые главы — теория: строение лица, мимические мышцы, световые и теневые зоны. Бегло пролистал, зацепившись на разделе «Визуальное старение лица: приёмы и методы». Вот это ему и нужно.

Оказалось — не так сложно, как думал. Базовый принцип: тени углубляют, свет выделяет. Тёмный грим в носогубных складках — и лицо сразу старше на десять лет. Затемнить глазницы — и пацан превращается в худощавого взрослого мужика с усталым взглядом. Плюс — борода. Настоящая борода отличается от накладной тем, что растёт неравномерно, клочками, с проплешинами. Накладная — слишком ровная, слишком аккуратная. Значит, нужно клеить не целиком, а кусками, подрезать, лохматить, добавлять отдельные волоски… и, главное, не забывать обрабатывать край, где накладка прилегает к коже, чтобы не было видно границы.

— Завтра попробую, — Семён отложил книгу. — Точнее, уже сегодня утром.