Бездарный

Глава 18

Лавка старьёвщика располагалась в проходном дворе, в бывшей дворницкой, которую кто-то когда-то переоборудовал, навесив на дверь кривоватую жестянку с надписью «Покупка и продажа платья, обуви и прочаго». Дед сидел за импровизированным прилавком, который представлял собой дверь, положенную на два бочонка, и был занят важным делом — ковырял в ухе обрезком проволоки, меланхолично разглядывая потолок. Увидев посетителя, дед не изменился ни в лице, ни в позе, ни в занятии — только глаза переместились с потолка на Семёна и обратно. Оценил, значит, и не впечатлился.

— Здрасьте, — Семён остановился у порога, осматривая помещение.

Главным в лавке, однозначно, был запах — концентрированная история жизни сотен людей, впитавшаяся в их одежду и теперь медленно выпаривающаяся в тесном помещении. Пот, табак, мыло дешёвое, сало, капуста, ещё что-то неопределимое. Вешалки на стенах были забиты тряпьём так плотно, что стен за ними не угадывалось вовсе. На полу — коробки с обувью, свёрнутые в рулоны штаны, стопки рубах. В углу — ворох шинелей и пальто, на вид вполне приличных, если не знать, откуда они взялись. А лучше и правда не знать.

— Мне штаны нужны, — сказал Семён. — И сапоги, если есть. Рубашку тоже, ну и вот это всё, — он обвёл рукой свою фигуру, давая понять, что нуждается в комплексном решении проблемы.

Дед наконец извлёк проволоку из уха, осмотрел результат с задумчивым видом и отложил инструмент.

— Есть всё, — голос был хриплый, но бодрый. — Вопрос — за сколько потянешь.

— За сколько скажешь, дед, если по совести.

Дед хмыкнул. По совести — это было смешно, и оба это понимали.

— Штаны рабочие, крепкие, почти новые — полтинник. С виду почти новые — ну, может, два хозяина было, не больше трёх. Рубаха — двадцать копеек, на ней дырочка есть, зато бельё, стираное. Сапоги… — дед окинул Семёновы ноги прищуренным глазом. — Размерчик твой… погоди-ка.

Он закопался в ворох обуви и через минуту извлёк пару сапог — кожа потрескавшаяся, но целая, подмётки латаные, зато по ноге. Семён примерил — чуть великоваты, но не критично. С портянками — если он правильно помнит, как портянки наматываются. А говорили, зачем всякую дичь на ютубчике смотреть… вот за этим.

— Сапоги — рубль двадцать. Других таких нету, а эти офицерские, между прочим.

Офицерские. Ну да. А дед — отставной генерал-фельдмаршал конных водолазов. Впрочем, спорить было бессмысленно — навык кражи подсказывал, что реальная цена сапог максимум рубль, но торговаться тут нужно по-другому.

— Рубль ровно, — Семён выложил на стол свой прожжённый куртец и зиминские штаны. — И это в придачу беру. Штаны хорошие, только размер большой, перепродашь легко. Куртка — ну, подлатать надо, зато ткань крепкая.

Дед взял штаны, пощупал, потянул швы. Куртку повертел, сунул палец в прожжённую дыру, хмыкнул.

— Палёная.

— Упал на костёр.

— Угу. На костёр. — Дед был просто олицетворением мема «ну давай, раскажи мне». — Штаны возьму за двадцать. Куртку — за десять. Итого с тебя девяносто копеек доплаты за всё, включая рубашку.

— Тридцать.

— Восемьдесят.

— Пятьдесят, и я уйду довольный.

— Семьдесят пять, и ты уйдёшь одетый, — дед оскалился, продемонстрировав удивительно целые для его возраста зубы. — А довольный или нет — это уж твои проблемы.

— Идёт.

Семён переоделся прямо здесь — не то чтобы стесняясь, но следил, чтобы дед не слишком пялился на шрамы и особенно на клеймо. Рубашка села нормально, штаны — тоже, после того как подтянул пояском из верёвки, любезно предоставленным… за дополнительные две копейки. Жук. Сапоги скрипели при ходьбе, но тоже в целом приемлемо. Пиджак Зимина Семён решил оставить — великоват, но в целом приличный, и выкидывать было жалко. Правда, носить поверх рубашки с верёвочным пояском — это, конечно, слегка перебор.

— Дед, — Семён замялся, подбирая слова. — А вот ежели у человека вещица имеется… ну, приличная вещица… допустим… и нужно бы её пристроить без лишних вопросов. Куда посоветуешь?

Дед перестал перекладывать тряпьё. Повернулся медленно, посмотрел на Семёна из-под кустистых бровей.

— Вещица, значит.

— Вещица.

— Дорогая.

— Допустим.

Пауза длилась секунд десять — целая вечность. Семён чувствовал, как дед взвешивает: стоит ли связываться, кто этот парень, не подстава ли. Старьёвщик жил в этом бизнесе явно не один десяток лет и знал, наверное, каждого барыгу в радиусе пяти вёрст. Но знать — одно. Рассказывать незнакомому юнцу — совсем другое.

— Ну, допустим, — наконец сказал дед, — то на Апраксином есть Мойша Гринберг. Лавка часовая, у второго входа. Мойша берёт всякое, и цену даёт… ну, не кидает совсем уж, скажем так. — Помолчал и добавил: — Скажешь, от Кузьмича. Не поможет, но и не навредит.

— Спасибо, Кузьмич.

— Не за что. — Дед уже снова ковырялся в ухе. — И аккуратней там, Апраксин — место такое. Всякие ходят.

«Всякие» в его устах прозвучало многозначительно. Семён кивнул и вышел.

До Апраксина двора было далековато. Семён примерно представлял, где это — по крайней мере, если верить его внутренней карте города, которая за последние недели обросла деталями. Огромный рынок, место, где продавалось и покупалось абсолютно всё, от автомобилей до фальшивых документов. Для него — идеальная среда обитания. Или опасная ловушка, тут как посмотреть.

Так что стоило озаботиться маскировкой, для чего он свернул в безлюдный переулок, остановился, достал осколок зеркала. Взъерошил волосы, зачесав по-другому — вместо привычного набок, убрал назад, открыв лоб. Лоб у него, как выяснилось, был высоким и даже чуть выпуклым — лицо от этого сразу изменилось, стало другим. Поднял воротник рубахи, втянул голову — плечи ссутулились, рост визуально уменьшился. Ещё подверни штанины… вот, другой человек. Навык добавлял деталей — чуть утяжелил нижнюю челюсть, чуть расширил нос, мелочи, но в сумме они создавали впечатление совсем не того парня, что был десять минут назад.

— Годится, — оценил себя в зеркале.

Дорога до Апраксина заняла час с лишним. Семён шёл не торопясь, впитывая город, примечая ориентиры, раскладывая по полочкам расположение улиц и переулков. Привычка, наработанная за несколько недель, делала это автоматически, фоном, почти как дыхание.

Апраксин двор оказался ровно тем, что Семён ожидал, помноженным на два порядка. Огромный лабиринт торговых рядов, лотков, навесов и просто расстеленных на земле тряпок с разложенным товаром. Людей — тьма-тьмущая. Шум стоял такой, что приходилось перекрикивать, чтобы тебя услышал сосед. Торговцы орали, покупатели торговались, мальчишки-зазывалы хватали за рукава, предлагая провести к «самому лучшему, самому дешёвому, самому честному» продавцу. Вся эта карусель воняла рыбой, дублёной кожей, специями, стиральным порошком — ага, самым обычным человеческим потом в равных, примерно, пропорциях.

— Обожаю шопинг, — оценил Семён.

Часовую лавку Мойсея Гринберга он нашёл не сразу — пришлось поплутать, поспрашивать. Второй вход — это, как выяснилось, со стороны канала, между букинистической лавкой и мастерской по починке зонтиков и изготовлению ключей. Вывеска была крошечной, почти незаметной: «Часы. Покупка. Починка. Оценка.» Никаких фамилий, никакой витрины, только дверь — узкая, обшарпанная, с колокольчиком. Интересное совпадение, именно про часы-то он ничего не говорил.

Колокольчик звякнул, и Семён вошёл в полутёмное помещение, заставленное шкафами и витринами. За прилавком стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, с аккуратной бородкой и внимательными тёмными глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Одет опрятно, щегольски даже — жилетка, белая рубашка с закатанными рукавами.

— Добрый день, — сказал Семён.

— Добрый, — хозяин — если это был он — не выразил ни удивления, ни радости. — Чем могу?

— Кузьмич посоветовал. Вещица есть. На оценку.

— Покажите.

Семён достал из-за пазухи часы. Положил на прилавок, на расстеленную бархатную тряпочку.

Часовщик взял лупу — массивную, в чёрной оправе — и принялся изучать. Открыл крышку, посмотрел механизм. Перевернул, посмотрел гравировку. Поднёс к уху, послушал ход. Проделал всё это молча, неторопливо, с сосредоточенностью хирурга. Семён ждал, стараясь не дёргаться. Обстановка располагала к нервозности — крошечное помещение, один выход, за стеной Апраксин со всеми его обитателями. Если часовщик решит, что проще отнять, чем купить… нет, не похоже. Не тот типаж. Тут именно бизнес, а не разбой. Но всё равно, если решит — то отнимет.

— Золото пятьдесят шестой пробы, — наконец сказал часовщик. — Механизм швейцарский, фирма «Мозер». Корпус отечественный, видимо — заказной. Состояние хорошее, ход точный. Гравировка… — он помедлил, — гравировка именная.

— И?

— И это проблема. Именные вещи трудно продать. Нужно перегравировать или переплавить крышку. Это расходы. И риск.

— Сколько?

Часовщик снял очки, протёр их тряпочкой. Надел обратно. Посмотрел на Семёна — прямо, оценивающе.

— Часы стоят рублей тридцать-тридцать пять на чистом рынке. С учётом гравировки, необходимости перегравировки и… специфики происхождения — могу дать восемь.

— Десять, — сказал Семён.

— Восемь.

— Десять. — Семён позволил себе чуть улыбнуться. — Часы хорошие, ход идеальный, золото настоящее. Десять — это честно. За восемь я лучше в другом месте пристрою.

Часовщик посмотрел на него с лёгким любопытством. Может, оценил наглость, может — знание предмета. А может, просто прикинул, что два рубля разницы не стоят того.

— Девять.

— Десять.

— Девять с полтиной. Это моё последнее слово, молодой человек.

— Десять, — повторил Семён. — Механизм «Мозер», сам же сказал. Ход идеальный. Десять.

Часовщик снова посмотрел на часы. Потом — на Семёна. Вздохнул. Тяжело, как человек, расстающийся с кровными рубликами.

— Десять, — сказал он. — Но только потому, что от Кузьмича.

Семён протянул руку. Часовщик пожал её — рукопожатие было сухим, коротким, деловым. Отсчитал деньги — бумажки и серебро, аккуратно разложил на прилавке. Десять рублей ровно. Целое состояние по семёновым меркам. Он не жил так богато с момента попадания в этот мир.

— Спасибо за сотрудничество, — Семён сгрёб деньги в карман.

— Взаимно, — часовщик уже убирал часы в ящик. — Если ещё будут… подобные предметы — заходи.

Намёк был прозрачнее некуда, так что Семён кивнул и двинулся к выходу.

Беда случилась через тридцать шагов от лавки.

Семён успел пройти мимо букиниста, задержавшись у лотка с подержанными журналами. Повод задержаться был, кстати, весомый — хоть Playboy, похоже, не особо котировался в имперском Петербурге, но «La vie parisienne», например, не сказать что уступал. Да и Der Junggeselle очень даже неплох был… ну да, немцы всегда знали толк. Уже почти решился выделить из и так скромного бюджета на культурные расходы, но жаба оказалась сильнее. Чтоб легче было бороться с искушением, свернул за угол торгового ряда и оказался в узком проходе между двумя павильонами — таком узком, что двое разойтись могли, только боком повернувшись. Там его и ждали.

Двое. Один — сзади, в двух шагах. Второй — впереди, перекрывая проход. Такие здесь водились стаями, как крысы на помойке. Тот, что впереди, был здоровый, с квадратным лицом и сломанным носом. Тот, что сзади — помельче, повёрткий, с бегающими глазками.

— Не шуми, парень, — сказал квадратнолицый. — Отдай, чего в лавке получил, и разойдёмся.

Следили. Стояли у лавки, видели, как он выходил, прочитали по лицу, что сделка была удачной. А может, наводка от кого-то из рыночных — здесь у каждого свои глаза и уши. Скупщик тоже мог, кстати… не слишком вероятно, но мог.

Бежать — некуда. Проход узкий, спереди — здоровый, сзади — вёрткий. Через проход не проскочить, а вернуться — тоже не факт, что прокатит. Драться он не умеет. Никогда не умел, в обеих жизнях. В прошлой — потому что комплекция с физподготовкой не позволяли, в этой — потому что боевых навыков не завезли. Но вот с телосложением-то сейчас всё гораздо лучше. Против настоящих бойцов не прокатит, а вот против двух гопников…

— Мужики, у меня ничего нет, — Семён поднял руки, демонстрируя пустые ладони. — Вы ошиблись.

— Не хочешь, значит, по-хорошему, — вёрткий сзади шагнул ближе.

Здоровый сделал шаг вперёд. В руке блеснуло что-то — нож? Нет, заточка — расплющенный гвоздь, примотанный к деревяшке. Дёшево и сердито, но дырку в боку сделает без проблем.

Семён не думал. Тело решило само. Он рванулся вперёд — не на урку, а на стену слева. Ноги оттолкнулись от земли, правая нога встала на выступ кирпичной кладки — полтора метра от земли, — и он перелетел через здоровяка, оттолкнувшись от стены, как от трамплина. Приземлился за спиной грабителя, чуть не потеряв равновесие — сапоги скользнули по мокрым камням, но тело само скомпенсировало, сместив центр тяжести.

Мордастый крутнулся, выставив заточку. Быстро — для обычного бандита, медленно — для семёнова восприятия, которое разогналось так, что окружающий мир будто увяз в киселе. Он видел руку с заточкой, видел траекторию удара, видел удивление на лице грабителя — не ожидал такого от тощего пацана.

Семён перехватил руку с заточкой — за предплечье, обеими руками, — и дёрнул вниз, одновременно шагнув в сторону. Движение было корявым, неумелым, никакой техники — но квадратный не смог вырваться, а инерция собственного замаха протащила его вперёд, и он со всей дури впечатался мордой в ту самую стену, от которой Семён только что оттолкнулся. Хрустнуло, нос — и так сломанный — сломался повторно. Гопник взвыл и осел, хватаясь за лицо.

Вёрткий, увидев такое дело, вместо того чтобы отступить, наоборот, кинулся вперёд, выхватив откуда-то кастет. Семён не стал выходить на честный бой, даже не стал уворачиваться — просто рванул назад, в тот проход, откуда пришёл. Проход кончился, начались торговые ряды. Народ, суета, крики. Семён нырнул в толпу, сбросив скорость и мгновенно перестроившись. Только что бежал — и вот уже идёт, неторопливо, руки в карманах, плечи ссутулены. Маскировка выручала — энергии не хватало на полноценный образ, но чуть сместить акценты, чуть изменить посадку головы, чуть по-другому ступать…

Он свернул между лотками, прошёл мимо толпы, глазеющей на какого-то фокусника, проскользнул под навес и вышел с другой стороны ряда. Обернулся.

Вёрткий стоял в пяти метрах — крутил головой, пытаясь найти жертву в толпе. Его взгляд скользнул по Семёну — и скользнул мимо. Не узнал. Не узнал, потому что тот, за кем он бежал — бежал в пиджаке и определённой манере двигаться, а этот — сутулый парень без пиджака, руки в карманах, шаркает ногами. Другой человек. Пиджак, кстати, Семён скинул прямо на бегу, как только нырнул в толпу — навык подсказал, что смена силуэта путает преследователя лучше любого другого финта. Пиджак валялся где-то между лотками. Жалко, конечно, но в карманах пиджака не было ничего ценного — деньги он ещё в лавке переложил в штаны.

Неудачливый грабитель ещё покрутился минуту — и ушёл. Видимо, решил, что овчинка выделки не стоит, или побежал проверять подельника. Семён подождал ещё пять минут, потом десять — и тихо растворился в рыночной толпе. Руки тряслись. Колени подгибались. Костяшки правой руки были ободраны до крови — об стену, видимо, когда грабителя тормозил. Ссадины затягивались на глазах, но дрожь не унималась.

— Штопаный крот, — выдохнул Семён, привалившись к стене какого-то сарая на задворках рынка. — Это что сейчас было?

«Ты подрался», — с некоторым капитанством констатировал Шиза.

— Я не умею драться, ты же знаешь!

«Тело плюс навыки. Скрытность даёт не только умение прятаться — она даёт понимание пространства, позиции, дистанции. А кража — точность движений рук. Сложи это вместе, добавь физические характеристики выше среднего — и получишь человека, который не боец, но удивительно скользкий противник. Попробуй поймать смазанную маслом свинью».

— Красивая метафора. Я тронут.

«Всегда пожалуйста».

Семён отдышался, проверил деньги — всё на месте, десятка в кармане штанов. Ещё мелочь — от зиминского кошелька и предыдущей добычи. Итого — рублей двенадцать с лишним, если округлить. Серьёзная сумма, но и тратить есть на что. Вот пиджака было жалко. Без верхней одежды в здешнем климате — не вариант, осень в разгаре, по ночам уже подмораживает. Да и вид без пиджака слишком уж босяцкий для того, что он задумал.

Следующие полтора часа Семён потратил на то, что мысленно окрестил «операцией гардероб». Суть была проста: купить одежду в нескольких разных местах, чтобы ни один торговец не мог составить полное описание его нового облика. Паранойя? Она самая. Но лучше паранойя, чем допрос в участке с объяснениями, почему на тебе вещи трёх разных покойников и одного обокраденного купца.

В лавке на Садовой — картуз, серый, неприметный, десять копеек. В рядах у Гостиного двора — пальтишко, потрёпанное, но тёплое, с целыми пуговицами и без видимых дыр, рубль. На развале у моста — жилетка в полоску, двадцать копеек, и шарф, шерстяной, коричневый, пятнадцать. В каждом месте он выглядел немного иначе — то с поднятым воротником рубашки, то без, то сутулясь, то выпрямив спину. Нигде не задерживался, нигде не торговался дольше минуты. Пришёл, купил, ушёл. В результате получил новый, полностью собранный образ, по всем заветам инстаграмных стилистов. Картуз, рубашка, жилетка, пальто, штаны, сапоги, шарф. Ничего яркого, ничего запоминающегося. Типичный мелкий служащий или приказчик средней руки — из тех, что тысячами населяли петербургские доходные дома, каждое утро ходили на службу и каждый вечер возвращались обратно. Незаметные, неприметные, никому не интересные.

Идеально.