Чернокнижник из детдома 2

Глава 5 Белка и Стрелка

Недалеко от приюта, почти на самом берегу реки, уместились две улочки с частными домами. На одной из них живёт мой знакомый — Иван Савельевич. Военный пенсионер шестидесяти пяти лет от роду. Если бы не его слова, я бы и шестидесяти ему не дал.

Познакомились мы случайно, во время моей утренней пробежки я услышал забористый мат, из тех его разновидностей, которые входят в неофициальный командный язык. Пытаясь выяснить причину, я приостановился у ограды из сетки — рабицы и понял, что голос раздаётся из-под машины. Видавшего виды УАЗа — 469.

— Хозяин, у тебя там всё в порядке или помощь нужна? — крикнул я на всякий случай, а то мало ли, вдруг человека машиной придавило.

— Помощь не помешает, а то я никак эту хрень один впендюрить куда надо не могу, — донеслось из-под машины.

Под брехливый лай старой псины, сидевшей на цепи, я зашёл во двор. Да уж, есть Кулибины в русских селениях! К треноге массивного бруса был привязан полиспаст, а в нутро машины опущена коробка передач, причём, через трубу и открытые двери.

— Хозяин, ты говори, что делать. Вира — майна или ещё что, — ознакомился я с нехитрым сооружением.

— Майнуй помаленьку, буквально чуток, — раздалось снизу.

Провозились мы полчаса, а потом пили на веранде чай со смородиновым вареньем.

Савельич оказался мужиком компанейским, и судя по всему, ему не хватало общения. Служил он в мотострелках. Дослужился до капитана, но потом его комиссовали по инвалидности.

— Ногу повредил, можно сказать, по глупости, — не стал он вдаваться в подробности, — Теперь у меня одна короче другой на три сантиметра.

Заядлый рыбак, охотник и даже немного травник, он лишь зимой искал возможности подработки, тем же сторожем или кочегаром в школьной котельной, но как только наступала весна его в городе уже было не удержать.

— Савельич, а я смотрю, для пенсионера ты неплохо живёшь? — оценил я его хозяйство и дом.

Добротная крыша, недешёвые окна с металлическими ставнями, вкопанный в землю газгольдер, выдающий своё присутствие выходом характерной жёлтой трубы и двор, вымощенный очень приличной плиткой.

— Тайга, паря, она как мать — кормилица, если ты к ней с умом, — наставительно поднял старик палец к небу.

— А с умом — это как? — живо поинтересовался я в ответ.

— Вот смотри. Мой Орлик, — кивнул дедок на автомобиль, — Он в такие кущи залезает, куда ни один из этих лакированных паркетников в жизнь не сунется. Преимущество? Да, и какое… Впрочем, у меня с грибов всё началось. Набрёл я как-то раз на целую поляну боровиков, да каких! Шляпки ­– во, — скрестил он пальцы, вытянув их перед собой и обозначив тем самым фантастический размер своих находок, — Но больше половины уже к сбору не годились. Даже на сушку. Перезрели. Другой бы плюнул от досады, собрал, что можно и ушёл, а я их все собрал. А потом эти, что перезрели, на соседние поляны вывез, да там и слегка прикопал, перед этим лопатой на куски порубив. Знаешь, сколько через год грибов с тех полян снял?

— Много?

— Не то слово. Тут-то мне и пришло в голову, — затягивая интригу, начал старик наливать себе ещё одну кружку чая, кстати, не простого, а со сбором трав и смородинного листа, — Женьшень! Растёт он у нас, но встречается редко. Вот я и начал его семена высаживать в подходящих местах. Поначалу окарался, конечно. Где близко к речке высадил и посадки смыло по весне. Пару раз с солнцепёком не угадал, а женьшень его не любит, но потихоньку — полегоньку дело пошло. В это лето поеду плантации проверять, где есть уже пятнадцатилетние растения. Те корешки уже на вес золота пойдут. Это же таёжный женьшень, а не на огороде выращенный.

— Есть разница?

— Ещё какая! Натуральный таёжный раза в два — три лучше выращенного на огороде. И это не мои слова и выдумки. От таких людей слышал, которым стоит доверять. Опять же цены, сам понимаешь, не из воздуха берутся. Мои корешки дорого покупают, а те, что из огородов, берут неохотно и намного дешевле.

— А что ещё можно полезного сделать, чтобы пользу получить? — воспользовался я бесплатной лекцией практического природоведения.

Согласитесь, не каждый день тебе рассказывают, как обычная тайга может превратиться в золотое дно.

— Солонцы можно по зиме организовать, но это для мяса, — начал Савельич загибать пальцы, — Из растений для сбора: лимонник, аралия и элеутерококк. Они порой такие вымахивают, что диву даёшься. Их тоже аптеки принимают, но намного дешевле женьшеня, хотя он, как и элеутерококк, тоже относится к аралиевым. Мясо кабарги ценят, а добыть её у водопоя — плёвое дело, если знать, как.

— Савельич, а если я попрошу тебя свозить меня куда-нибудь, допустим в пределах сотни километров, или чуточку больше, — закинул я удочку тогда.

— Я сейчас сутки — двое работаю. Сутки смена в котельной, двое отдыхаю, — пояснил мне старик, поймав мой удивлённый взгляд, — Если через день после смены, то не вопрос. Съездим.

— Чем буду обязан?

— Бак у меня всегда под пробку. Когда вернёмся — заправка обратно до полного с тебя. А так… Ну, заплатишь за труды и машину полторы — две тысячи, и достаточно мне.

Когда я от Тамары про торфяник услышал, то про Савельича и его автомобиль подумал в первую очередь.

Сказать, что Савельич обрадовался предложению — ничего не сказать. Его глаза тут же зажглись азартным огоньком исследователя.

— Бабокский торфяник? — переспросил он, поправляя кепку. — Да я туда с детства дорогу знаю! Раньше там колхоз торф добывал, да в девяностые всё заглохло. Теперь там, поговаривают, «нечисто». Значит, ты на Аномалию поглядеть едешь? Не боишься?

— На слабенькую-то? — я сделал вид, что сомневаюсь. — Да я, скорее, на кикимору поохочусь, что, говорят, светильники тырит.

Савельич фыркнул и хлопнул себя по колену:

— Кикимора! Да это же старухи малых ребят пугают, чтоб по болотам не шастали! Ладно, не твоего ума дело. Едем. Но условие: слушаешься меня, как на охоте. Болото оно и есть болото. Под ногами с виду кочка, а под ней — пять метров жижи. Я знаю, где можно ходить. Без меня — ни шагу. Договорились?

— Договорились, капитан, — шутливо отдал я честь.

Через два дня, на рассвете, мы уже катили на его Орлике по разбитой лесной дороге. Машина гудела, как довольный шмель, уверенно переваливаясь через колдобины. Савельич за рулём сидел, выпрямившись, весь внимание. Из минусов — УАЗ и комфортная езда несовместимы.

— Так, — говорил он, будто комментируя для меня. — Вот здесь лось перебежал, свежий след. А тут кабанчик рыл. Видишь, земля вскопана? Всё живое тут знаю, как свои пять пальцев. Если что чужеродное появится — сразу замечу.

— Чужеродное? — насторожился я, озвучив свой вопрос.

— Ну, из аномалий всяких. Белку с тремя хвостами или траву, что светится по ночам. Бывает, зараза, такое вылезет… Но на Бабокском вроде тихо. Слабое место. Хотя…

Он не договорил, свернул с основной дороги на еле заметную колею и через полкилометра остановился у старого, покосившегося ангара.

— Дальше пешком. Машину здесь оставим. Дорога кончилась, а в болота я Орлика не поведу. Его мне жалко.

Мы вышли. Воздух был густой, влажный, пахнущий прелой хвоей, мхом и чем-то кисловатым — самим болотом. Снаряжение я нёс в большом походном рюкзаке: фонари, пробники, контейнеры для образцов. Савельич, кроме своего неизменного ножа и старенького двуствольного ружья — вертикалки, «зайчатника» (на случай встречи со змеёй, как он объяснил), прихватил пару длинных шестов с острыми металлическими наконечниками.

— Это «пробники», — пояснил он. — Болота ими проверяют. И опора, если нога провалится.

Мы двинулись по узкой, едва заметной тропе. Чем дальше, тем сильнее менялся лес. Сосны и ели сменились чахлыми, кривыми берёзами, а потом и вовсе пошли сплошные заросли багульника, осоки и мха, покрывающего землю зелёно-серым, обманчиво плотным ковром. Тишина стояла просто гнетущая, лишь изредка нарушаемая всплеском где-то в камышах или далёким карканьем вороны.

— Вот и оно, — Савельич остановился на краю относительно сухого островка, указывая шестом вперёд. — Бабокское болото. Видишь, туман сизый над кочками стелется? Это оно и есть. Аномалия.

Я включил магическое зрение. И правда — над болотом висел слабый, едва заметный лиловый маревый фон. Эфирная рябь, признак нестабильности пространства. Не сильная, но… своя. Я достал один из портативных эфирных пробников — устройство, похожее на регистратор, но со стрелкой и парой светодиодов. Стрелка дрогнула и замерла на отметке Два по десятибалльной шкале. Слабачёк. Но для моих целей — то, что нужно.

— Слабое, — констатировал я. — Но кое-что тут есть. Пойдём ближе? — спросил я у своего проводника.

Савельич, кряхтя, воткнул шест в ближайшую кочку, проверяя её.

— Осторожно, за мной. Тропку помню. Года три назад тут лунь гнездился, редкая птица, я за ним долго наблюдал.

Мы начали медленно, метр за метром, продвигаться вглубь. Туман, холодный и цепкий, обвивал ноги. Временами казалось, что пространство вокруг слегка «плывёт», как в жару. Обычный человек, наверное, списал бы это на усталость и болотные миражы. Но я видел: это работала аномалия. Слабенькая, но очень своенравная.

— Стой! — Савельич резко поднял руку. Он смотрел не вперёд, а в сторону, на небольшую, залитую коричневой водой лужу между кочек. — Смотри!

Я присмотрелся. На поверхности воды лежало несколько странных камней. Они были тёмными, почти чёрными, но по краям отсвечивали радужными переливами, как бензиновая плёнка. И они… вибрировали. Словно лёгкая рябь шла от них по воде, хотя ветра не было.

— Осколки, — прошептал я. — Настоящие, дикие. Не из Пробоя, а родившиеся тут, от слабой, но долгой нестабильности.

Я осторожно, с помощью сачка, изготовленного из моей майки, выловил один. Он был тёплым на ощупь и в руке словно слегка «звенел» на тонком, неслышном уровне. Пространство вокруг него дрожало. Чистейший образец, пусть и небольшой мощности. И их тут было… десятки. Они лежали в воде, торчали из моховых кочек, будто болото «выдавало на-гора» своё внутреннее нутро.

— Это и есть твоё сокровище? — спросил Савельич, скептически разглядывая камень в моей руке.

— Это, Иван Савельич, — сказал я, чувствуя, как на лице расплывается самая дурацкая улыбка, — И есть настоящее золотое дно. Только не женьшеневое. Кикиморное.

Внезапно с правой стороны, из густого тумана, донёсся звук. Не всплеск. Скорее, мягкий, влажный шлёпок. И сразу за ним — тихое, жалобное позвякивание.

Мы оба замерли. Савельич медленно, почти незаметно, снял ружьё с плеча.

— Слышал? — пробормотал он.

— Позвякивание… Металлическое.

Ещё один шлёпок. Ближе. Из тумана выплыла… фигура. Невысокая, сгорбленная, будто состоящая из комьев мха и спутанных корней. В одной её «руке», больше похожей на корягу, был зажат старый, ржавый керосиновый фонарь Летучая мышь.

Тварь остановилась, будто заметив нас. Из тёмной массы, где должно было быть лицо, блеснули два тусклых, болотно-зелёных огонька. Она издала звук, похожий на булькающее ворчание, и сделала шаг назад, в туман, плотнее прижимая к себе фонарь.

Я медленно опустил рюкзак на кочку и, не сводя глаз с «кикиморы», начал осторожно рыться в одном из карманов. Я достал не оружие. Я достал самый маленький, но невероятно яркий светодиодный фонарик-брелок, который я лично доработал. Прицепил к нему колечко и, медленно, плавным движением, положил на ближайший относительно сухой пень.

— Эй, — сказал я тихо, но четко. — Обменяешь? Этот маленький — гораздо ярче. И не ржавеет.

Зелёные огоньки сузились. Раздалось задумчивое хлюпанье. Существо нерешительно покачалось на месте, словно взвешивая варианты. Потом, резким движением, швырнуло на землю перед пнём старый ржавый «Летучую мышь». Схватило новый брелок, и, булькая от восторга или чего-то там ещё, оно быстро зашлёпало прочь, вглубь тумана, унося новую игрушку.

Наступила тишина. Потом Савельич осторожно спустил курки своего ружья.

— Ну… — сказал он на выдохе. — Теперь я верю в кикимор. И, знаешь что?

— Что? — я всё ещё не мог отвести глаз от места, где исчезла тварь.

— Её коммерческая жилка мне нравится. Выбросила хлам, взяла новинку. Она настоящий предприниматель.

Я рассмеялся. Напряжение спало. Действительно, смешно.

— Значит, мы договорились. Это место — наше. Тихое, уединённое, с бесплатным сырьём и… местным населением, с которым можно вести переговоры.

— Только смотри, — с нервным смехом предупредил Савельич, подбирая ржавый фонарь. — Не обучи её деньгами требовать. А то придётся тебе с ней зарплату обсуждать.

Так себе шутка, но поржали, и отпустило.

Мы собрали несколько десятков Осколков, разбросанных вокруг. Их было даже больше, чем я надеялся. Место было идеальным: близко, тихо, контролируемо. И, что самое главное, о нём не знал никто. Ни Медведи, ни «Феникс». Только мы, болото и его предприимчивая «хранительница».

Открытым оставался лишь вопрос про Осколки.

Нет, ну не кикимора же разрушала раз от раза Сердце Пробоя…

По дороге назад, в тряском Орлике, Савельич сказал, глядя на дорогу:

— Так, паря, насчёт охраны этого… золотого дна. Если хочешь, чтобы место секретным оставалось, мне помощник нужен. Собака. Не дворняга, а настоящая, зверовая. Лайку или что-то вроде. Чтобы чужих чуяла за версту и голос давала.

— И где ж ты такую возьмёшь? — понял я, что Савельич стал своим, — Денег на покупку могу дать, а где раздобыть — не ведаю.

Савельич хитро ухмыльнулся во всё своё морщинистое лицо.

— Да у меня связи в тайге и вокруг неё не только по женьшеню. У одного приятеля-охотника как раз помёт от рабочих лаек подрастает. Давай двух возьмём. Одну — тебе, для города. Вторую — мне, для тайги и болота. Они сдружатся — и будет у нас своя, маленькая, пушистая сигнализация на два конца. Как думаешь?

Я смотрел на старого капитана, который за один день превратился из просто знакомого в стратегического союзника, и понял, что сегодняшняя поездка принесла мне гораздо больше, чем просто ведро Осколков Сердца, судя по всему, замечательных по качеству.

— Думаю, Иван Савельич, — сказал я, — Что это гениально. Решено. Заводим пушистый спецназ.

Если кто в курсе, то Белка и Стрелка — это не просто клички собак!

Их мы с дедком приняли по-разному. Я, с пониманием, а капитан — с этакой ухмылкой.

В его далёком прошлом, где-то ещё в воспоминаниях детства осталось, как Белка и Стрелка стали первыми покорительницами космоса.

Моя Белка оказалась вполне адекватной собаченцией.

Быстро смела свою порцию сухого корма, жадно похлебала воды, практически сама выгулялалсь, открыв дверь и вернулась обратно, словно не понимая, зачем я похлопываю по купленной для неё подстилке. Нет, в итоге легла, но глазом так и косила на мою кровать. Вроде, всё здорово, осталось научить её дверь за собой закрывать. Но нет — это вовсе не значит, что она будет спать у меня в комнате! Я же ради другого её покупал.

А по факту, я сделал ошибку. Ту же самую, которую до меня сделали миллионы владельцев собак.

Я совершил ту же самую роковую ошибку, что и миллионы владельцев собак до меня: впустил щенка в дом, считая, что он будет жить «на улице» и спать на подстилке. Белка, умница, всё поняла с первого взгляда. Этот дом теперь её дом. А я… я всего лишь источник пищи, выгула и почёсывания за ухом. Главный по ушам и еде. А ещё — дежурный по её новой конуре.

Она устроилась на своей купленной лежанке, но её тёмные, умные глаза неотрывно следили за каждым моим движением. Стоило мне встать, чтобы пройти на кухню, как она молнией оказалась рядом, тычась холодным носом мне в руку, будто спрашивая: "Мы уже идём патрулировать территорию? Или холодильник? А, может, ты оттуда еду достанешь? Я готова!

Савельич, когда я поделился с ним своими «наблюдениями», только хмыкнул в трубку:

— А чего ты хотел? Это же лайка, паря! Не диванная болонка. У неё в крови — работать с человеком. Охотиться. Она тебя уже в свою стаю записала и теперь будет охранять, вынюхивать и подгонять, если что. Смотри, не проспи свою смену — разбудит. Меня так мой будит кобель каждое утро в пять. Точнее, в четыре пятьдесят. Как часы.

Белка оправдала его слова на следующий же день. Ровно в семь утра я проснулся от того, что что-то тёплое и упругое тыкалось мне в щёку и тихонько поскуливало. Открыл глаза — вижу два чёрных блестящих глаза в пяти сантиметрах от своего носа.

— Пора вставать, вожатый, — говорил её взгляд. — Солнце встаёт, птицы поют, враги могут подкрасться. Надо обнюхать всё! Ну, и двор пометить, само собой не помешает…

Пришлось вставать. А как иначе, когда на тебя смотрят с таким беспрекословным ожиданием?

Пока я варил кофе, Белка методично обошла всю квартиру, тщательно обнюхала каждый угол, особенно те, где стояли ящики с кристаллами. На пару сапфировых «морковок» даже рыкнула тихонько, подняв шерсть на загривке.

— Что, чувствуешь? — спросил я её вслух. — Магию?

Она посмотрела на меня, махнула хвостом и, удовлетворённая инспекцией, улеглась у моих ног, положив голову на тапок. Охраняет.

Именно в этот момент раздался стук в дверь. Не звонок, а именно настойчивый, твёрдый стук костяшками пальцев.

Белка вскочила мгновенно. Не залаяла. Нет. Она издала низкое, предупреждающее рычание, которое, казалось, шло из самой глубины её груди, и встала между мной и дверью, собравшись в пружину.

Ладонь сама потянулась к оберегу под рубашкой. Неожиданных гостей в семь утра у меня не водилось.

Я подошёл к монитору внешней камеры.

На площадке стоял невысокий, подтянутый мужчина в тёмной ветровке, с неприметным, но очень внимательным лицом. Рядом с ним — Ольга. Та самая «шпионка», из детдомовских. Она выглядела бледной и испуганной, но стояла прямо, сжимая сумку в белых пальцах.

— Кто там? — спросил я, не открывая.

— Меня зовут Виктор, — голос был спокойным, ровным, без угрозы, но и без дружелюбия. — Я из службы безопасности компании «Феникс». Мы хотели бы поговорить. Насчёт нашего… общего знакомого, Ивана Матвеевича. И обсудить одно предложение, которое, мы уверены, вас заинтересует.

Белка продолжала тихо рычать, не сводя глаз со щели под дверью.

— Иван Матвеевич — представитель гильдии Охотников, — ответил я через дверь. — Все деловые вопросы со мной он обсуждает через официальные каналы.

— Он не сможет этого сделать, — голос за дверью стал чуть тише. — Иван Матвеевич вчера вечером попал в автомобильную аварию. В службе скорой помощи констатировали его смерть на месте. Это вряд ли была случайность. И мы знаем, что он вёл с вами переговоры от имени третьей стороны. Мы хотим убедиться, что вы не станете следующей случайностью.