Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 10 Право на защиту

«Понимаешь, судья говорит, что раз Россия наших судов не признает, то и запрос отправлять по вашему комбату некуда — и будете вы сидеть! Без тебя ничего не стронется», — объяснял, лукаво улыбаясь, адвокат Виталий Омельченко, сидевший напротив меня за столом кафе в Волновахе, которая на тот момент находилась под контролем Украины и жила своей мирной, хоть и прифронтовой жизнью. Адвокат приехал сюда с территории «ДНР», находившейся совсем рядом, всего-то в десяти километрах, — ему нужен был журналист «с выходом на Москву».

С 2014 по 2018 год я работал перемещаясь между Донецком и Мариуполем, а потом основной украинской точкой жизни для меня стала Волноваха. Омельченко был такой же, как я: квартира жены — в Донецке, дом матери — в селе Владимировка под Волновахой, на подконтрольной Украине территории, а работа — там, где находятся клиенты. В 2019 году он как раз занимался защитой целой расстрельной команды в «ДНР».

Истории из жизни «ДНР» между 2014 и 2022 годом нельзя принимать за локальные эксцессы, за зверства местных коллаборантов и кураторов. Они всегда ложились в общий контекст происходящего в России, зависели от ее повестки, отражали большого соседа-агрессора, как кривое зеркало. Что бы про это ни думали успешные московские обыватели, научившись игнорировать новости про местные ужасы, Донецк не сползал в архаику, в каком-то смысле наоборот — «молодая республика» была настоящим авангардом России, местом, где опробовали практики жесткого контроля над населением, которые потом полностью перекочевали на Север: «северным ветром» и прочими связанными с этой стороной света эвфемизмами в Донецке называли Россию и ее армию.

В Донецке зачистили все местные СМИ под корень, оставив только региональные выпуски московских газет типа «Комсомольской правды». Новые издания, телеканалы и радиостанции находились под неусыпным контролем «министерства информации ДНР» — любое печатное издание должно было получить одобрение на верстку, без него типография работать не начинала. Полосы очень часто переверстывали, меняли, это касалось и «патриотических» СМИ: одно время, например, снимали любое упоминание о министре иностранных дел РФ Сергее Лаврове — он часто проговаривал на международных площадках мысль о том, что по итогам выполнения Минских соглашений Донбасс должен остаться территорией Украины, а в донецком «министерстве» ее считали вредной. Потом вслед за газетами «зачистили» все относительно свободные телеграмм-каналы, остались только системные, официальные, получающие деньги где положено. К 2022 году этот тотальный контроль за СМИ перекочевал в РФ.

В Донецке могли посадить за любое высказывание не в пользу господствующего в пропаганде пророссийского дискурса, устное или письменное в социальных сетях — обычно таким «твиттерянам», как их называли, светила статья «за разжигание национальной розни», формально до четырех лет тюрьмы, но она, как правило, после вскрытия переписки в социальных сетях дополнялась статьей о «покушении на шпионаж», а это уже тянуло на 10 лет. Применяли эти статьи максимально произвольно. В России тогда тюрьму за пост невозможно было представить, но пришло время — и за «фейки о российской армии» стали давать реальные сроки.

Именно в Донецке было разработано законодательство и применены практики отъема частной собственности — сначала предприятий, которые передавали под «внешнее управление», потом частных домов и квартир. «Внешнее управление» в России уже процветает, квартиры у эмигрантов пока не отнимают, но вектор движения задан «ДНР», и этот вектор понятен: все нелояльные должны быть лишены имущественных и всех иных прав.

Дело, о котором мне рассказывал адвокат Омельченко в Волновахе, было для Донецка вполне обычным. В 2014 году командир батальона «ополчения» приказал расстрелять снайпера из соседнего подразделения. Почему? Просто решил, что он шпион. Расстрельную команду назначили из пяти человек, позади них якобы поставили еще троих — на случай, если не решатся стрелять. Тело снайпера сбросили в илистую яму — туда же, куда скидывали предыдущих разнообразных убитых без суда и следствия.

Прошло время, «ополчение» переформировали в 1-й корпус армии «ДНР», комбат уехал домой в Россию, а родственники расстрелянного подали заявление в донецкую прокуратуру, требуя покарать убийц, устроивших внесудебную расправу — никакого следствия и процесса перед расстрелом не проводилось. Пятерых убийц задержали и посадили СИЗО, после чего дело стало двигаться причудливым образом: чтобы проверить версию о приказе комбата, пришлось бы вызвать его на допрос, но для российских властей и силовиков никакие распоряжения никем не признанного суда «ДНР» не имели силы. Судья заявила, что поскольку «Россия нас не признает, то и посылать никаких запросов мы не будем», — и процесс пошел своим чередом: причины, по которым «группа убийц» расстреляла человека в форме, просто никто не выяснял.

Идея Омельченко была проста: он нашел такого же странного, как он сам, журналиста и хотел скормить ему эту фразу судьи про Россию, которая не признает суды, а те, соответственно, не признают Россию. Дело было не в остроумии, годился любой повод для публикации в федеральных СМИ — для местных это работало, на такое тут всегда реагировали. К тому моменту расстрельная команда сидела в СИЗО уже четвертый год — после публикации в Москве суду пришлось бы хоть как-то шевелиться.

Виталий Омельченко раньше служил оперативником в украинской милиции, а потом стал украинским адвокатом и после 2014 года начал работать на территориях «республик» — при этом адвокатскую лицензию в «ДНР» он так и не получил и работал, согласно нормам российского уголовно-процессуального кодекса, как «специалист по праву» с высшим юридическим образованием, которого могли нанять обвиняемые или их близкие. Омельченко затеял смелую игру: раз вы тут объявили новое государство, говорил он, значит, оно предполагает законность и справедливый суд. Линии соприкосновения для него как будто не существовало — он свободно перемещался через нее в обе стороны, работая в судах и в Украине, и в «ДНР». «Я слово «наши» говорю и там, и тут, чтоб не путаться!» — утверждал Виталий Петрович, посмеиваясь. К украинским пленным в донецкие колонии он всегда приходил с передачами — в условиях «ДНР» для этого нужно было иметь определенное мужество, обычные волонтеры часто не выдерживали давления — их с порога колонии называли предателями, у них всегда был шанс оказаться по другую сторону решетки. При этом в Мариуполе Омельченко вплоть до обмена защищал боевиков, штурмовавших 9 мая 2014 года городское отделение милиции, и еще много кого защищал в украинских судах — это потом помогало ему выживать на оккупированной территории.

Омельченко творил удивительные вещи и щедро делился своими историями со мной. Например, мог поехать в украинский тогда Мариуполь и затребовать данные на обвинителя «ДНР», противостоявшую ему в одном из процессов. Оказалось, что эта молодая женщина ездила в Украину увольняться из украинской мариупольской прокуратуры и получала там последнюю зарплату в гривнах — все это в тот период, когда Донецк уже вовсю был «независимым», а подзащитные Омельченко, которых она требовала наказать, проливали кровь за «республику». При этом свое преступление они совершили еще в 2012 году — нанесли кому-то «телесные повреждения». Дело затянулось, началась война, обвиняемые убежали в ополчение, отвоевали год, стали жить свою жизнь в «ДНР», и тут их «украинское» дело решила продолжить «сепаратистская» прокуратура — в рамках кампании по легитимизации не признанной никем власти. Вот Омельченко и использовал доступ к мариупольским данным, чтобы дискредитировать прокуроршу.

Адвокату постоянно приходилось придумывать нестандартные решения. В деле расстрелянного снайпера не было ни оружия убийства, ни пуль — только тело, несколько лет пролежавшее в яме, и заявления обвиняемых и свидетелей. При этом убитый родился и всю жизнь прожил в Украине, установили и его имя, и прописку. Омельченко в очередной раз пересек линию фронта и в военкомате Красноармейска получил по официальному адвокатскому запросу личное дело погибшего со всеми его антропометрическими данными. Вернувшись через блокпосты обратно в «ДНР», он предъявил эти документы в суде: оказалось, что тело, которое извлекли из злополучной ямы, на 12 сантиметров короче реального убитого.

Объяснялось это просто — батальон много кого расстреливал, трупы сбрасывали в одну яму, никто не думал, что придется отвечать. А когда дошло до эксгумации, исполнители взяли верхнее тело, чтобы не копаться. После этого «суд» на полгода завис: никто не понимал, что делать, не оправдывать же убийц из-за такого пустяка, как отсутствие трупа?

Я очень хотел сделать материал про эту историю. К тому времени я уже неоднократно писал о зонах «ДНР» — на ее территории осталось 13 колоний, в которых продолжали томиться около десяти тысяч заключенных: кого-то осудили еще по законам Украины, но выпускать их никто не собирался (двести человек в какой-то момент передали в Украину, потом политическая обстановка в очередной раз изменилась, и процесс застопорился). Порядки в колониях при новых властях стали гораздо хуже: и кормили погано, и наказывали зачастую совсем не по уставу. Но я хорошо знал, что в камерах социально близких властям людей — преступников, которых посадили за содеянное на войне, — обычно есть телефоны: при наличии взаимного доверия взять интервью я мог почти у кого угодно. Можно было легко поговорить с обвиняемыми в убийствах, их женами и адвокатом и, имея на руках копии всех документов, сделать очередную построенную на неопровержимых фактах статью о повседневном кровавом хаосе, в который Россия ввергла мой город. В московском «МК» такие тексты проходили по ведомству судебной хроники.

В тот раз не получилось — жена одного из обвиняемых, который до войны был бизнесменом, дала мне интервью, а потом запретила супругу говорить с журналистом. «Был бы мой муж, как все, мародером, мне бы было на что ему сейчас передачи носить, а так и бизнес накрылся, и жизнь, — говорила мне она и объясняла свою стратегию: — Понимаете, он к этому дню уже четыре года отсидел, еще где-то четыре отсидит, и я его когда-то точно получу на руки. А после вашего текста ему точно почки если не отобьют, то отморозят в карцере — и что я с инвалидом потом делать буду?!»

С Омельченко мы подружились, и он регулярно подкидывал мне сюжеты, открывавшие новые грани безумия и новых героев кровавой донецкой истории. Некоторое время его клиентом был иеромонах Феофан, в миру — основательный донецкий краевед Георгий Кратиров. Отец Феофан жил в Николо-Васильевском монастыре УПЦ Московского патриархата и истово поддерживал Россию вплоть до работы на военную разведку «ДНР» — благо монастырь располагался в ближних тылах ВСУ, рядом с линией соприкосновения. В марте 2015 года Кратирова арестовали сотрудники СБУ. Дело было громкое, монах довольно быстро записал видео с признанием в работе на противника и практически молниеносно, в течение трех недель после задержания, был обменян по невиданному тогда курсу — 16 украинских солдат за одного священнослужителя.

Однако в Донецке отец Феофан тоже не прижился. Митрополит Донецкий и Мариупольский Иларион, епархию которого разделил фронт, не одобрял активного участия священнослужителей в войне. На Пасху в «ДНР» отменяли комендантский час, стороны объявляли пасхальное перемирие, и Иларион служил две службы — в Донецке и Мариуполе: ради него открывали обычно закрытые по ночам блокпосты. Епископ негласно общался с властями и в «республике», и в Украине — по словам Омельченко, СБУ предоставила ему все доказательства работы Георгия Кратирова на разведку противника. После этого отец Феофан места в Донецкой епархии не получил и грустно прибился к какой-то военной части в качестве неофициального капеллана. И тут прагматичный и отмороженный адвокат изучил дело и пояснил монаху, что за три недели никаких процессуальных действий по закреплению обвинения по нему толком не произошло и чисто теоретически он при пересечении украинской границы не будет задержан, его нет в розыске. Иеромонах дал крайне злое интервью телеканалу «Царьград»? Ничего! На этот случай есть уважаемый журналист, который бывает в Донецке и пишет где-то в Европе, а читают его по обе стороны линии фронта — дашь ему спокойное интервью про краеведение.

Монах Георгий Кратиров рассматривал вариант возвращения в свой Свято-Успенский монастырь, если дело закроют, а конфискованные вещи вернут. Украинская православная церковь Московского патриархата в Донецкой области балансировала тогда на сложной растяжке — на подконтрольной Украине части она была подчеркнуто нейтральной, а в Донецке публичное сотрудничество с российскими формированиями «пятнало» только отдельные храмы и отдельных архиереев. Рядом с «главой ДНР» Денисом Пушилиным присутствовал обычно епископ Новоазовский, викарий Донецкой епархии Варсонофий, который, соответственно, на подконтрольную Украине часть области носа не показывал. А главным «военным» храмом был собор, расположенный на территории областной клинической больницы имени Калинина. Многочисленные случаи перехода священников на российскую сторону игнорировались, взявших в руки оружие тихо порицали, отстраняли от приходов и отправляли в Россию.

Омельченко передал мне копии страниц из дела монаха Георгия Кратирова — в частности, там был перечень конфискованного у Кратирова имущества: 43 образца оружия (!), пистолеты-пулеметы от ППШ до немецкого Р-40, три автомата Калашникова разных модификаций, пистолеты времен прошлой войны, а еще полный набор орденов и медалей гитлеровской Германии и более скромный урожай советских наград — в деле было написано, что монах использовал свою коллекцию в целях патриотического воспитания молодежи. Поговорить с таким неординарным монахом, конечно, было бы интересно, но, увы, ничего не вышло: когда я попытался с ним договориться о встрече в Донецке, отец Феофан внезапно прислал мне несколько крикливых голосовых сообщений, в которых называл меня «подполковником СБУ», желающим его изловить и посадить, никакие воззвания к разуму и элементарному поиску моей фамилии в интернете не подействовали. Узнав о такой развязке, Омельченко вздохнул и сказал, что, может, оно и к лучшему: священник-краевед, будучи приписанным к военной части, всегда имеет при себе пистолет Макарова, мало ли что… Я был в шоке: Виталий всегда очень спокойно относился к собственной безопасности и, видимо, считал меня своим братом по духу, а зря — я совершенно не хотел нарываться на встречу с вооруженным сумасшедшим.

Впрочем, многие истории, которые приносил мне Виталик, все-таки получались. Самая красивая вышла про 124-ю колонию строгого режима. Это был новый для меня ракурс жизни «ДНР» — в зоне, где находились криминальные преступники, осужденные еще Украиной, а вместе с ними десятки бывших бойцов ополчения, осужденных именем «ДНР», формировался удивительный сплав из неисполнимых новых законов и старых железных традиций. В колонии этой в 2020 году случился конфликт между одним из лидеров группы телефонных мошенников, прежде работавшей в связке с начальством, и новым руководством колонии: начальник собирался отправить бунтаря на длительный срок в карцер, что холодной осенью означало практически верную смерть. Оказавшись в отчаянном положении, зэк решился на публичное выступление, связался через жену с адвокатом и попросил найти журналиста не из «ДНР».

В этой колонии я не раз бывал в мирное время — как-то раз даже приезжал с игроками донецкого «Шахтера», сербом Игорем Дуляем и хорватом Дарио Срна, на неформальное открытие футбольного поля для заключенных. Среди персонала у меня остались знакомые, с которыми я мог поговорить. Работали здесь все те же люди, что в мирные украинские времена: вертухаи часто привязаны к своим тюрьмам, как крепостные крестьяне к земле — зона их кормит, но не отпускает. Они придерживались давней профессиональной философии: заключенные проводят в колонии свой срок, а сотрудники — всю жизнь, и общие с зэками бизнес-проекты позволяют всем скоротать время в тюрьме чуть более комфортно.

К 2020 году примерно треть заключенных колонии составляли бывшие военные «ДНР». Одним из них оказался и мой собеседник, клиент Виталия Омельченко. Звали его Григорий Гинжаленко, а на войне он в 2014 году поначалу работал как водитель-телохранитель Юрия Сафоненко с позывным «Батя», атамана общественной организации «Всевеликое войско Донское». На пике могущества под ружьем у «Бати» в Донецке были до трех тысяч человек на четырех базах, штаб «войска» располагался в одной из лучших гостиниц города — «Прага». Казаков обвиняли в многочисленных задержаниях и убийствах предпринимателей, вымогательстве и прочих плохих делах. В одном из них поучаствовал и Гинжаленко.

В августе 2014-го он доставил своего командира на служебной машине домой в жилой микрорайон. Было уже темно. На обратном пути он увидел человека, силуэт которого ему показался подозрительным: Гинжаленко жил в своей конспирологической логике и время от времени с сослуживцами-казаками пытался ловить украинских разведчиков везде, где они им мерещились. Накануне они смотрели видеозаписи камер наблюдения на заправке и разглядели микроавтобус с подозрительными людьми. На следующий день, проезжая по жилому кварталу, в одиноком прохожем он «увидел» возможного диверсанта из того ночного микроавтобуса. Он решил в одиночку проверить документы у парня, но тот стал убегать от агрессивного мужика с автоматом, «казак» стал стрелять в «диверсанта» — и все!

Произошло это прямо под домом моих детей; парень побежал в сторону детской площадки, где я гулял обычно с сыновьями, и погиб по дороге к ней.

Это была не единственная такая история. У заведующей производства нашей типографии Нелли Алексеевны муж работал помощником у миллионера Артема Щербаня, сына бывшего губернатора Донецкой и Сумской областей Владимира Щербаня (см. главу 1). Не очень понимая ситуацию в городе, Щербань попросил его съездить и изучить ситуацию с его домом в поселке Спартак неподалеку от аэропорта, за который шли жестокие бои. Дом Артема Щербаня, как выяснилось, занимали какие-то казаки, гражданского на отличном «ниссане» как «разведчика» просто расстреляли рядом в деревьях, тело для похорон потом не отдавали неделями, а убийцы разъезжали по городу в машине своей жертвы. «Ты знаешь, этот перстень он мне подарил на годовщину свадьбы, это на день рождения, это то самое обручальное…» — вспоминала Нелли Алексеевна, перебирая золото на пальцах, и от чужого горя хотелось выть.

Григория Гинжаленко, впрочем, после убийства случайного человека даже арестовали. 17 дней его продержали «на подвале» в одном из военкоматов Макеевки, переделанном в комендатуру батальона «Оплот», а потом его просто «забрал командир», и Григорий продолжал служить — сначала у казаков, а дальше водителем БМП в мотострелковой бригаде. Только через много месяцев, когда в «ДНР» навели относительный порядок, отец убитого смог достучаться со своей бедой до прокуратуры. В декабре 2015 года Гинжаленко снова задержали, а через год приговорили к 20 годам тюрьмы. «Батя» ему помочь уже никак не мог — базы казаков окружили и расформировали еще весной 2015-го, взяв штурмом частную гостиницу «Прага», где обосновался их штаб. Сафоненко остался в России (его предусмотрительно вызвали в Москву перед ликвидацией его бандформирования), а людей из его окружения начали преследовать за совершенные преступления: они не только убивали, но и брали людей в заложники, чтобы требовать выкуп.

Под обвинения в вымогательстве, похищениях и убийствах попали десять человек, четверых из которых прокуратура требовала расстрелять. Судили их по Уголовному кодексу Украинской ССР 1960 года, в котором были прописаны смертная казнь, сроки по 20 лет и всемогущество прокуратуры: обвинители могли сами, без всякой судебной санкции, принимать решения об обыске, прослушке или задержании — ситуация, неслыханная для современного европейского правосудия. В итоге всем присудили длительные сроки, а смертный приговор получил только один, но в исполнение его так и не привели: юридическую процедуру, которая кодифицировала бы расстрел, в «ДНР» прописать так и не удосужились.

У Гинжаленко ситуация была не такая суровая, и он много лет пытался оспорить свой приговор: срок он получил за «умышленное убийство» и пытался доказать, что пуля, от которой погиб случайный прохожий, попала в его сердце и левое легкое снизу, рикошетом от асфальта — то есть стрелял он под ноги. В итоге ему сначала уменьшили срок до 12 лет, а в 2020 году «Верховный суд ДНР» отменил все предыдущие решения и отправил дело на новое следствие, оставив, впрочем, в силе меру пресечения в виде заключения под стражей.

К тому времени Гинжаленко уже несколько лет работал завхозом одного из отрядов колонии. По сути, это означало, что он — разумеется, с согласия администрации — возглавлял бригаду мошенников: они звонили незадачливым жертвам в Украину и разводили их на деньги. Механизм одной из афер мой собеседник описывал так: «Человек смотрит объявления в интернете про «девочку на ночь». Сайт очень удобный, разводится на всю Украину (то есть показывает пользователю в каждом городе локальные номера телефонов. — Прим. авт.). Вот человек в Полтаве хочет отдохнуть интимно, находит объявление и звонит на номер, а здесь [в колонии] сидит человек с этим мобильным телефоном. Осужденные ребята говорят женскими голосами, посменно. Работают круглосуточно, чтоб ты понимал, телефон не угасает никогда! На двух телефонах сидят четыре человека — два днем, два ночью».

По словам Гинжаленко, «девушка» рассказывала любителю секс-услуг, что опасается приходить на встречу без предоплаты, и подводила к его мысли о том, чтобы пополнить указанный счет телефона — например, в ближайшем магазине круглосуточной продуктовой сети. «Деньги приходят на счет, и раскрутка продолжается дальше, — продолжал Гинжаленко. — Ему говорят: «Ты сделал неправильную оплату, неправильно сумму указал, деньги не пришли!» Были случаи, что клиент и по десять раз 600 гривен (17 евро по тогдашнему курсу. — Прим. авт.) в аппарат вкладывал!»

Еще одна схема мошенничества — «сдавать» квартиры посуточно и помесячно в разных городах Украины через сайт частных объявлений. Там тоже требовали перевести залог на банковскую карту или на мобильный телефон — например, чтобы хозяева выехали на просмотр, за «бронирование» очень дешевой или очень удобной квартиры где-нибудь в пригороде, за первый месяц, ну и так далее. Деньги, разумеется, в гривнах переводились на счета в украинских банках. С этих же счетов заключенные в «ДНР» платили дань начальникам колонии и финансировали улучшение своих условий: например, оплачивали организацию свиданий с женщинами или параллельное меню в столовой. Соответственно, и дальнейшие откаты — вплоть до «министра юстиции ДНР» — выплачивались в безналичных гривнах внутри украинской банковской системы!

Руководство бригадой позволяло Гинжаленко жить неплохо по тюремным меркам. По его словам, он ни разу не ел в местной столовой, потому как подают там макаронный суп без ничего и прелую перловку. Однако в дополнительном окошке всегда можно было купить жареную картошку, колбасу, рыбу, вареные яйца и прочую домашнюю еду — причем, опять же, за безналичные гривны: Гинжаленко через программу мобильных платежей переводил деньги повару, а тот начальнику столовой. Примерно так же были устроены прочие жизненные блага. «Можно купить четыре спичечных коробки травы за двадцать тысяч гривен (577 евро. — Прим. авт.), — продолжал мой собеседник. — Если на свободе такая коробка стоит тысячу рублей, то здесь получается двенадцать тысяч! Допустим, сейчас длительных свиданий нет [из-за карантина], и человек свою жену встретить не может, но есть «беседа» — неофициальное свидание: твоего человека привозят в восемь утра и до четырех вечера, за это платится пять тысяч гривен (144 евро. — Прим. авт.). Лечение тут тоже только за деньги».

Криминальные предприятия вроде того, где трудился Гинжаленко, к концу 2010-х активно работали и в России, и в Украине, в том числе в колониях, где начальство было в доле. Кто-то изображал женщин и арендодателей, кто-то — сотрудников банков или агентов ФСБ: пользуясь обширными утечками персональных данных, мошенники разводили на миллионы и пожилых людей, и молодежь, и даже иногда знаменитостей. Звонки из «службы безопасности Сбербанка» стали настоящим мемом, вошли в репертуар стендап-комиков. Но в Донецке был все же межгосударственный эксклюзив — в телефонах зэков было две карточки, украинская и оккупационная, они получали гривну и спокойно расплачивались ею одновременно и в рублевой зоне, и просто в «зоне».

Пока сохранялась прежняя, еще украинских времен администрация колонии, бизнес существовал спокойно. А как раз в 2020 году управлять ею поставили нового человека — Юрия Дорошенко, который, по словам Гинжаленко, заломил мошенническим бригадам непосильные «налоги». «За неделю работы с двух человек начальнику колонии или его первому заместителю нужно принести пятнадцать тысяч гривен, — жаловался мне заключенный. — С четырех человек соответственно — тридцать тысяч гривен! Деньги не принес — тебя закрывают в изолятор на пятнадцать суток за «найденный» мобильный телефон или еще за что-то, находят причину. По моим подсчетам, они в месяц так собирают до четырехсот тысяч гривен — это практически миллион рублей (14 000 долларов по курсу ноября 2020 года. — Прим. авт.)!»

«Понимаете, каждый заключенный хочет иногда в столовой за свои деньги покушать картошки с мясом, а любые проверки этот механизм на время ломают. Поэтому жалобщиков там не любят, и надо сильно перегнуть палку, чтобы зэк пошел на публичный конфликт, — объяснил мне один из бывших старших офицеров донецкой системы исполнения наказаний. — Этот Юрий Дорошенко — не из наших, он бывший сотрудник ОБЭП МВД (отдел по борьбе с экономическими преступлениями. — Прим. авт.). Кто понимает специфику, тот знает, что в этих службах чистых людей нет, у них мышление «зеленое» — сразу в долларах. В колониях зарабатывают всегда, но озвученные суммы слишком жирные по любым меркам!»

Тем временем супруга Гинжаленко попала под колеса обыденной реальности оккупации. Она осуществляла рутинную операцию по переводу денег со своего украинского счета на счет заместителя начальника колонии — и тут раздался звонок по сети местного оператора «Феникс»: из местной больницы напоминали, что надо принести постельное белье для госпитализированного пожилого родственника. В китайском смартфоне звонок прерывал банковскую транзакцию в мобильном интернете, повторно зайти удалось не сразу, и банковскую карту автоматически заблокировало вместе со счетом. Обычный человек в обычной стране пойдет и разблокирует карту в ближайшем отделении банка, но для Гинжаленко это стало абсолютной катастрофой: ближайшее отделение находилось в полуторе тысяч километров и требовало двукратного пересечения границ, нескольких ночевок в Украине и долгой дороги обратно. А непонимающее тюремное начальство требовало денег во что бы то ни стало и еще больше, ставило «на счетчик», грозилось посадить мужа в холодный карцер и не хотело слышать никаких объяснений… Невероятный жизненный кризис всего из-за одного банального звонка жене зэка от дежурной медсестры.

Адвокат Омельченко не в первый раз сталкивался с мошенническими фабриками в донецких колониях. В 2016 году его наняли родители одного из заключенных, которого должны были по его заявлению передать для дальнейшего отбытия наказания на украинскую территорию. Заявления такие были тогда в моде — из «ДНР» после долгих переговоров смогли этапировать в украинские колонии пару сотен зэков, после чего это дело навсегда встало.

Изучив вопрос, Омельченко посоветовал отказаться от этой затеи: в Украине на этого человека уже возбудили пять новых уголовных дел по фактам телефонного мошенничества — он звонил людям и пугал их тем, что их близкий попал в ДТП, поэтому срочно нужны деньги, чтобы не завели дело.

«Я встречался с ним, спрашивал: «Было?» — вспоминал Омельченко. — А он мне: «Нас заставляют, с меня не слезут!» Им оперативники давали определенную базу номеров, задания, и они в месяц каждый должны были заработать около пятидесяти тысяч рублей. Они нормально жили — женщин им не давали, но пожрать, выпить… Может, если кто наркоман, и дозу могли дать».

По словам Омельченко, людей, способных зарабатывать, старались придержать на зоне. Но были и исключения. 16 апреля 2019 года в ходе обмена по неизвестным до сих пор резонам Украина забрала из «ДНР» Александра Садовского, которого местный суд приговорил к пожизненному заключению за убийство беременной женщины. Через две недели уже суд в Киеве арестовал его по уголовному делу, открытому еще в марте 2018 года, когда Садовский сидел в донецкой колонии строгого режима: обвиняли его в мошенничестве в особо крупном размере и компьютерных взломах. Мошенничество в особо крупном размере из камеры блока для пожизненно заключенных — это прямо сюжет из романов Дюма.

Материал про историю Гинжаленко я готовил долго. Время ушло на организацию телефонных переговоров (зэку больше часа никто не должен был мешать), на тщательную проверку фактов. По итогу получилось нарисовать полную картину коррупции в «ДНР», которая приводит к тому, что местные силовики хранят украденные капиталы в украинских банках: кроме прочего, украинским спецслужбам это давало большие возможности для вербовки. Когда такие материалы выходят, всегда летят головы, а когда вокруг оккупированные территории, головы могут лететь в буквальном смысле слова. Григорий Гинжаленко отчаянно рисковал — в ожидании публикации он подал заявления в Генпрокуратуру и еще много куда, а заодно разрешил нам использовать в материале собственное имя. Обычно в таких ситуациях я очень волнуюсь за судьбу своих источников, но тут было сложнее: этот человек ездил с автоматом по моему городу и убивал людей в августе 2014 года — когда мы вообще эту «ДНР» в упор не видели, когда в Донецке еще заседали украинские суды, когда дело шло к скорому взятию Иловайска, а все вокруг ждали первого сентября и окончания этого кошмара.

Ближе к концу 2020 года в «ДНР» начались очередные проверки из Москвы, которые приводили к арестам заметных местных коррупционеров. Нас просили выпустить текст побыстрее, рассчитывая, что громкое расследование приведет к падению начальника колонии и спасет Гинжаленко, которого в какой-то момент все-таки перевели в холодный штрафной изолятор. В итоге материал вышел сразу после новогодних праздников, 13 января 2021-го. В Донецке он произвел шокирующее впечатление, все ждали последствий, но через три дня в Россию вернулся Алексей Навальный, лечившийся в Германии после того, как сотрудники ФСБ пытались его отравить. Его задержали на границе и посадили. Начались протесты. Из Донецка четко было видно, насколько серьезно в Москве относились к фактору Навального. Все боевые части привели в повышенную готовность, а все проверки местных коррупционеров прекратились в один день. В «ДНР» не было и нет людей, уверенных в своем будущем, а потому нет и чиновников, которые не собирали бы любыми правдами и неправдами деньги на черный день — ведь персональный черный день здесь обязательно наступает. Когда был дан приказ на консолидацию, кампания по борьбе со взяточниками закончилась так же быстро, как началась. Лояльных коррупционеров из силовиков на время оставили в покое — лишь бы выполняли любые приказы!

И министр юстиции, и начальник колонии, и начальник оперативной части, так называемый «кум зоны», остались на своих местах. Две бригады мошенников, которые раньше курировал Гинжаленко, теперь отдавали деньги непосредственно администрации колонии, минуя «бригадира». Хозяин у «бизнеса» сменился с условного «коммерсанта» на «силовика» — стандартная ситуация и для «ДНР», и для России позднепутинских времен.

Григорий Гинжаленко остался сидеть в штрафном изоляторе. В марте 2021 года «Верховный суд ДНР» отказался переквалифицировать его дело на убийство по неосторожности. Что с ним стало потом, я не знаю. Возможно, воспользовался полномасштабным вторжением России и ушел из зоны воевать.

Мошенники в колониях продолжают работать и сейчас — и по-прежнему тесно связаны с сотрудниками администрации. Безналичный коррупционный оборот в гривнах происходит даже во время полномасштабной, а не «гибридной» войны.

В этой книге я не называю многих фамилий, чтоб не навредить — война продолжается, люди живут на оккупированных территориях. Но имя Виталия Петровича Омельченко назвать нужно, потому что ему повредить уже никто не может. 26 сентября 2024 года он умер в реанимации в Донецке после обширного инсульта.

Я всегда буду его помнить.