Дом на линии огня. Хроника российского вторжения в Донбасс

ГЛАВА 1 Реанимация

«Так, давайте свои фамилию, имя, отчество. Примите телефонограмму: мы отключаем вам свет!» Дурнев Дмитрий Валерьевич, врач отделения специализированной нейрохирургической реанимации, телефонограмму принял, — отрапортовал я: как молодой начинающий врач я отвечал на все вечерние звонки в ординаторскую областной клинической больницы. — А теперь ваши имя, фамилия, отчество, адрес, телефон?»

Мужик на проводе еще помнил Советский Союз — шел только 1994 год — и послушно начал по требованию диктовать свои данные. Сначала уверенно, потом с сомнением, а в конце все же спросил: «Зачем они вам?»

На что я ему подробно ответил: в отделении на аппаратах искусственной вентиляции легких в коме — четверо, а ручных дыхательных мешков Амбу, которые позволяют проводить эту вентиляцию механически, — два. И доктора на смене — два. Это значит, что двух больных мы поддержим до нового включения света, а два, скорее всего, умрут. И вот родственникам этих двух я дам все контакты уверенного в себе сотрудника электрических сетей — ну, не мне же брать на себя всю ярость убитых горем родных?

Мужик в шоке положил трубку. Свет нам не отключили, но до администрации больницы он дозвонился. Мой заведующий Георгий Анатольевич Городник потом несколько недель меня испуганно обходил стороной — он вообще всех боялся, начиная со своей жены, а тут молодой врач-интерн, без году неделя в отделении, берет на себя ответственность и угрожает неизвестному начальству смертью пациентов.

В отделение к Георгию Анатольевичу я попал в декабре 1993 года после долгих мытарств. Тем летом я закончил Донецкий мединститут, а в украинских медвузах тогда еще действовала советская система распределения: выпускникам были гарантированы рабочие места, но там, где считало нужным государство. Распределяли именно врачей: инженеры, экономисты и прочие уже должны были искать работу сами. Меня собирались отправить далеко от дома — на северо-восток, в Сумскую область, а платить должны были 44 тысячи карбованцев в месяц (так тогда называлась украинская валюта; в тот момент эта сумма была эквивалентна примерно семи долларам).

В Сумы я совсем не хотел. Съездив туда четырежды и решив наконец все бюрократические вопросы (нужно было получить специальное письмо об откреплении), в Донецкую областную клиническую больницу имени Калинина я вышел на работу только зимой. Зарплата моя к тому времени уже составляла 144 тысячи карбованцев, которые очень быстро превратились в ставку чуть больше миллиона, а потом и вовсе в 10 миллионов — при обмене все эти умопомрачительные суммы неизменно умещались в 100 долларов. Моя старшая коллега, уже полноценный врач-дежурант специализированной нейрохирургической реанимации, работая почти с двойной нагрузкой, в марте 1996-го получала 35 миллионов (350 долларов). Тогда я думал, что счастье и достаток выглядят примерно так.

Мне же более выгодной ставки в больнице в тот момент не светило. Новое украинское государство начало эксперимент: после окончания университета врачи-интерны проходили специализацию, как в США, за три года (при СССР программа занимала год). Все это время мы не имели права работать самостоятельно — то есть не могли рассчитывать на материальные благодарности от пациентов; за ночные и сверхурочные дежурства нам тоже не платили. Приходилось выживать на 100 долларов месяц, но так жили все вокруг.

Став независимой, при первом президенте Леониде Кравчуке Украина столкнулась с суровой реальностью: ее огромная промышленность встраивалась в такие же огромные технологические цепочки Советского Союза по производству чего-то, что должно было помочь победить в следующей мировой войне, а теперь стало ненужным. Предприятия встали. Все привыкли к отключениям электричества и к тому, что заработанное часто выдают «бартером». Мой отец два года не получал зарплату деньгами, но продолжал ходить на родной завод тяжелого станкостроения. Они отгружали продукцию в Китай, получая оттуда пуховики, кожаные куртки, джинсы, а потом и немыслимые по тем временам видеомагнитофоны — помню, я долго убеждал папу взять этот странный аппарат, потому что деньги обесценятся гораздо быстрее. Нашу семью спасала мама, которая работала в здравпункте Краматорского цементно-шиферного комбината: цемент, в отличие от станков, было легче поменять на еду, так что работникам все время выдавали какой-то съедобный бартер. Кроме того, мамины родители жили в своем доме на родовой земле в поселке Пчелкино под Краматорском — а это означало две пенсии и огород.

Бедными и несчастными мы себя почему-то не чувствовали. Жизнь вокруг просто бурлила, и существовать в этих условиях было как минимум весело. Например, в какой-то момент в нашу больницу из Персидского залива привезли целый мобильный военный госпиталь: после войны в Ираке американцы так избавлялись от лишнего имущества. Оборудование нам не подходило — не тот размер труб, не те разъемы у розеток, не тот вольтаж у приборов, — зато пригодились другие неизведанные вещи: функциональные кровати, позволяющие по-разному располагать пациента, одноразовые простыни, бритвенные станки для раненых и баллончики пены для бритья. Кроме того, к нам в отделение почему-то попали незнакомые вычурные блестящие инструменты — как оказалось, стоматологические шприцы для уколов анальгетиков в десны.

В этой изменчивой, непостоянной реальности работа врачом в государственной больнице совсем не похожа была на карьеру мечты. Но родные мной гордились. Моя мама когда-то закончила медучилище и потом восемь (восемь!) раз безуспешно поступала в институт: фельдшеров в 1960-х старались принимать в университеты с большим разбором, среднего медицинского персонала и так не хватало. В одной из попыток принял участие и мой отец: дело было перед свадьбой, мама уговорила его сдавать экзамены вместе — и папа, только что отслуживший в армии и имевший идеальное по тем временам резюме комсомольца-рабочего, прошел. Узнав, что мама срезалась, он возмутился, забрал документы из приемной комиссии и в итоге до пенсии проработал инженером на заводе в Краматорске.

Врачей в семье воспринимали как небожителей. Когда я каким-то чудом с первого раза поступил в мединститут, мама приехала в Донецк и долго сидела на лавочке перед главным корпусом. Только потом я понял: она не знала, что туда можно свободно заходить! Для абитуриентов во время экзаменов корпус всегда был закрыт.

Все вокруг истово верили, что студенческий билет дает пропуск в рай, и это наполняло оптимизмом и верой в себя. Когда в начале 1990-х вдруг выяснилось, что вчерашний выпускник может попасть на работу в главную региональную больницу, да еще и в уникальное отделение нейрореанимации, где врачи работали на современном оборудовании и параллельно занимались наукой, я даже не задумался о том, почему в таком крутом месте могла возникнуть большая дырка в штате — меня туда взяли вместе с двумя однокурсниками. Быстро выяснилось, что наши старшие товарищи, еще недавно создававшие отделение (таких в Украине в тот момент было два на всю страну), разбежались: кто-то уехал в Англию, кто-то стал военным врачом на севере России — даже там платили больше.

Вокруг не было ничего постоянного и стабильного, кроме советских аппаратов искусственной вентиляции легких РО-5 — им, казалось, сносу нет и не будет. А еще у нас в ординаторской стоял самый настоящий компьютер, на котором была установлена карточная игра «Марьяж» — какой-то вариант преферанса. Если я успевал сделать всю плановую работу в реанимационном зале, а новых больных не поступало, вечером, после ухода заведующего, можно было поиграть. В какой-то момент во внутреннем рейтинге сотрудников я даже вышел на третье место, чем обратил на себя недоброжелательное внимание руководителя.

Впрочем, возможность поиграть выпадала нечасто. В Донецке начала 1990-х были в самом разгаре криминальные войны, и к нам то и дело привозили новых пациентов — мужчин и женщин с огнестрельными ранениями и любыми другими травмами черепа и позвоночника.

Огромные предприятия горно-металлургического комплекса, которые потом будут покупать за миллиарды долларов, в те годы оказались почти бесхозными — и смекалистые люди в Донецке и Мариуполе быстро осознали, что, если вывозить металл, кокс или уголь за пределы Украины, можно получить за него живые деньги в твердой валюте. В Украине они этого сделать не могли: часто выгоднее было сидеть на месте и не трогать товар, чем получить за него наличные, которые сразу начинали стремительно обесцениваться. Однако экспорт сырья требовал сложной логистики и охраны. Гарантировать, что товар доставят по назначению и оплатят, могли только посредники с силовым ресурсом — часто просто бандиты. Группировки множились, их руководители и рядовые гибли в борьбе за контроль над территорией и активами. Самые дальновидные пытались в этом хаосе как-то планировать будущее. В Донецке рассказывали историю о круглом столе во главе с известным в городе профессором-экономистом: она нарисовала схему, из которой следовало, что для возрождения региона следует заменить государство, ранее управлявшее заводами и добывающими предприятиями, на одну или несколько корпораций — ну или группировок, — которые объединят под собой всю технологическую цепочку уголь-кокс-металл. Так оно в итоге и вышло, но на этом пути пролилось много крови.

«Здравствуйте, а мы к вам!» — большой человек в каске и бронежилете стоял на пороге нашего отделения. На плече у него был автомат: ствол качался аккурат напротив лица совсем невысокой докторши, опытного врача Ирины Ивановны, которой я помогал как интерн. Мужчина служил в офицерском спецназе милиции и приехал к нам в больницу 30 ноября 1994 года, чтобы охранять потенциального ключевого свидетеля. За несколько часов до того в Донецке случился бой. По бульвару Шахтостроителей ехал кортеж, который вез какого-то серьезного пассажира (мы знали только, что его зовут Ринат), а его встретили два «жигуля», где сидели киллеры с автоматами и гранатометами «Муха». Началась перестрелка, в результате которой сгорела пара машин. Своих раненых и убитых сражавшиеся забрали с собой, а рядом, у ночного ларька, остался лежать покупавший сигареты раненый мужик — «мирняк», как сказали бы сейчас в Донецке. Вот его-то с банальным осколочным ранением, вдавленным переломом костей черепа, привезли в больницу, прооперировали и, пока он все еще был под наркозом, перевели в нашу специализированную реанимацию.

Вскоре мужчина пришел в сознание и начал разговаривать со следователями, после чего охранять нас стали ребята попроще. С ними мы встретили Новый, 1995 год — за месяц бойцы в реанимационном отделении уже совершенно обжились, расслабились, и на вечеринке в отделении все желающие доктора, включая меня, зачем-то фотографировались с пистолетами Макарова и укороченными полицейскими автоматами без патронов.

Это была не первая и не последняя подобная история. Помню, как в районе Южного автовокзала кортеж криминального короля Донецка Алика Грека (по паспорту Ахать Брагин) пересекся с двумя одинаковыми новенькими «девятками» без номеров. «Киллеры!» — логично подумала охрана, и началась стрельба с погоней. «Девятки» мчались до района Ветка — там одну из них догнали, а пассажира и водителя расстреляли из дробовиков на глазах ошалевшей толпы. Трупы люди Грека бросили в багажник и уехали. Через пару лет после того, как я прочитал об этом в газете, я как-то засиделся за чаем (водки он старался не пить) с соседом с нижнего этажа — наши жены немного дружили. Спокойный на первый взгляд мужик оказался бандитом одной из бригад — ему «на кормление» отдали пункт приема лома: они с напарником вели все дела, платили «старшим» и заодно содержали свои семьи. Дела у соседа шли не очень — металл из его пункта вывезли на свою «площадку» местные милиционеры, — но он терпеливо объяснял мне, почему никогда не напишет заявление на беспредельщиков в погонах: нельзя, это западло! Да, они с напарником проглотят кражу десяти тонн своего металла, но у начальника райотдела на днях сгорит машина.

Cосед рассказал, как в начале 1990-х стартовала его карьера в составе бригады: в Польше они ходили по поездам и воровали из туалетов контейнеры с жидким мылом, чтобы отправить его в Украину и по возвращении на родину получить свою долю. Возвращаться пришлось в закрытом пломбированном вагоне в 1993 году — их группа не поделила сферы влияния с кавказцами и «забила стрелку» противнику где-то под Будапештом; туда приехала полиция на бронетранспортерах, всех повязали и депортировали. За мыло с ними так и не рассчитались.

Потом сосед предложил помянуть своего лучшего друга и стал вспоминать, как они вместе работали на известный благотворительный фонд, главной заботой которого была поддержка заключенных в зонах. Фонд получил от «спонсоров» две машины, новенькие «девятки», и их с другом отправили перегнать автомобили в Донецк. В районе Южного автовокзала они на одинаковых машинах без номеров случайно пересеклись с кортежем Алика Грека, их приняли за очередную группу киллеров. Машина моего соседа в гонке уцелела, а его лучшего друга расстреляли. Где закопали погибших, никто не знал — и спустя годы их друзья просто поминали мертвых в очередную годовщину. Нет тела — нет ни дела, ни завещания, ни памятника.

Руководителями региона в тот период стали самородки, которые не знали слова «невозможно» и двигались вперед, не обращая внимания на препятствия и конкурентов. Самой яркой звездой был Евгений Щербань, человек из многодетной семьи, без высшего и даже без среднего образования: бросил школу в шестом классе, пошел в вечернюю, ее не потянул и ушел уже в горное училище. Он сделал карьеру на руднике и к перестройке дорос до заместителя директора одной из крупнейших шахт Донбасса — «Кировской». Потом Щербань взял в аренду яблочный сад и продавал фрукты, потом открыл первый круглосуточный ресторан на трассе, ровно посередине между Мариуполем и Донецком — в Волновахе. Дальше — больше: Щербань создал целую промышленно-торговую империю, стал депутатом Верховной Рады, продвинул друга-однофамильца Владимира Щербаня на пост председателя Донецкого областного парламента и фактически определял экономическую жизнь и политику огромного региона. Он действительно был деятелем всеукраинского масштаба: в Раде тогда верховодили коммунисты, и для того, чтобы им противостоять, бывшие диссиденты легко объединялись с донецкими авторитетными бизнесменами; формулировка «восток и запад вместе» достоверно описывала политическую реальность страны.

Ты мог не иметь прямых дел с криминалом, но в те годы в Донецке он как-то очень буднично обволакивал тебя со всех сторон. Мой родич, курсант военного училища, чтобы пойти погулять с девушкой, каждый раз продавал кому-то три девятимиллиметровых патрона для пистолета — по два доллара за штуку: хватало на подарок или ужин в кафе. Знакомый сотрудник газеты оказался отставным капитаном-десантником: за его спиной над рабочим столом висел парашют, а подрабатывал он, планируя бандитские стрелки — выезжал заранее на место, показывал, где расположить снайперов, чего бояться, как строить «подразделение» в зависимости от рельефа местности и развития ситуации. Платили за это, по его словам, целых 100 долларов — мою месячную зарплату врача.

Однажды старшие коллеги по больнице пригласили меня в гости на посиделки с интересным человеком: как более опытные доктора, они уже могли «решать вопросы» и брать важных пациентов на полное обслуживание — вот с одним таким пациентом и заседали. Им оказался, как тогда говорили, «авторитет» (то есть лидер группировки) по имени Самвел; выяснилось, что я принимал как-то в своем отделении после операции его жену. Самвел был армянином, красивым, хищным, с густой вьющейся черной шевелюрой — в каждом движении его большого тела чувствовалась животная сила и, как ни странно, большое уважение: оказалось, что в Армении он учился на зубного техника и немного благоговел перед врачами как высшей кастой. С женой, крупнотелой русской красавицей, они были очень яркой, неожиданно гармоничной парой. Мы сидели за столом, разговаривая о жизни, до четырех утра, а потом не спеша разбрелись по домам с ощущением приоткрывшегося окошка в непонятный параллельный мир, о котором не было сказано ни слова.

Буквально через неделю после этого застолья Самвел вышел утром к машине со старшим сыном-подростком; жена провожала их, стоя на балконе на втором этаже. На ее глазах он успел отшвырнуть мальчика в сторону и принял своим огромным телом все пули киллеров. Я так и не решился пойти поговорить с его женой, предложить какую-то помощь.

Хотя чем я мог ей помочь? Когда я был врачом, денег у меня не было — ни на сегодня, ни про запас. Работа в больнице давалась тяжело. Смертность в нейрохирургической реанимации достигала 27 %; после травм умирали молодые, здоровые люди — поэтому нас любили «грифы», врачи из мобильной группы, которая забирала на пересадку почки. Когда спасти очередного пациента не удавалось, рвавшихся работать молодых коллег врачи поопытнее, как правило, посылали сообщать родственникам о смерти близкого. Эти сцены снятся мне до сих пор. Однажды за мою суточную смену на 18 реанимационных кроватях умерли шесть человек. Среди них был студент, который подрабатывал охранником солидного бизнесмена и получил пулю в голову во время попытки покушения. Его шеф уцелел и обещал привезти в отделение любые лекарства, но ранение оказалось несовместимо с жизнью.

Родители умершего, сами нестарые, приехали под утро, когда мое «рекордное» дежурство уже заканчивалось. Я вышел к ним стандартно: за спиной — дверь отделения, за дверью — тумбочка, на которой стояли сердечные капли, а рядом — стул. Проговорив в который раз уже привычные слова, я успел пробросить стул под падающую в обморок маму, а отец вдруг стал кататься по полу и выть почти по-женски: «Ой-ой-ой, на кого ж ты нас покинул!» Я вдруг понял, что на шестой смерти инстинктивно готов ударить ногой этого человека. Я хорошо знал, что смерть так же стандартна, как наша работа: сейчас они пойдут в расположенный неподалеку судебно-медицинский морг, получат свидетельство о смерти, потом, возможно, купят гроб прямо в магазине рядом с моргом… Все действия предопределены, сколько бы рыданий перед этим ни прозвучало, и отец должен прикрывать, поддерживать свою потерявшую сознание жену, а не демонстрировать свою слабость на очень ограниченном пространстве между дверями реанимации и грузовым лифтом.

Тогда я сдержался, но понял, что с медициной пора заканчивать: психика не выдерживала.

К тому времени я уже параллельно с больницей работал в газете — называлась она «Рекламный экспресс». Моя интернатура подошла к концу в 1996 году, и тут выяснилось, что взять дополнительную ставку не получится. Заведующий отделением вполне официально сообщил мне и двум другим однокурсникам, что мест больше нет. Мои 100 долларов за отработанные сутки по субботам и дежурство с 16:00 до утра в четверг мне продолжат платить, а если этого не хватает, придется искать работу не в медицине. Деньги были нужны очень: мне было двадцать пять, я жил в общежитии с женой-студенткой.

Один из моих товарищей устроился на стройку. Другой ухаживал на дому за больными, перенесшими инсульт. Я же отозвался на объявление в газете: «Требуются врачи и медсестры». Дал его доктор Селезнев, легендарный донецкий авантюрист: в частности, он придумал раскрашивать в компьютере ультразвуковые исследования и выдавать эти картинки за совершенно новый прогрессивный метод диагностики. Когда мы попали к нему на собеседование (почему-то требовалось прийти туда с женой), выяснилось, что основа его бизнеса — это лечение алкоголизма на необъятных просторах России.

«Мы учим врача нашей методике кодирования от алкоголизма и отправляем его куда-нибудь в Самару, где этих алкоголиков как грязи! — объяснял на повышенных тонах сильно простуженный Селезнев. — Мы увольняем всех, кто зарабатывает на процентах меньше 500 долларов, такие нам не нужны! Врач снимает квартиру в российском областном центре и вместе с медсестрой ведет прием! Раз в два месяца он собирает до 20 тысяч долларов выручки и в трусах перевозит их к нам, в Донецк!» Тут же стало понятно, зачем требовалась супруга: «В квартире все время собираются деньги, и мы не желаем, чтобы он пил или гулял где-то на стороне, — в контракте медсестры прописано, что она должна спать с врачом! И не надо мне потом рассказывать тут, что я разбиваю семьи!»

Помимо прочего, за курсы, где учили «кодированию», требовалось заплатить умопомрачительные пять тысяч долларов — точнее, подписать расписку и потом «отдавать долг», работая пять лет без права на увольнение. В общем, когда за неделю до начала учебы старые приятели, с которыми мы выпивали, позвали меня в свой газетный бизнес, я решил, что борца с алкоголизмом из меня не выйдет.

Делать газету мои друзья, выпускники Донецкого политехнического института, начали почти случайно. Взяв в аренду помещение типографии вместе с людьми и старой техникой, они сперва по инерции печатали на заказ бланки и рефераты, а потом по случаю купили в Краматорске индийскую черно-белую газетную машину — подержанную и разобранную. Запустить ее помогли набранные по объявлениям такие же выпускники ДПИ, которые теперь сидели без работы: среди них даже был бывший главный инженер шахты. Эти умнейшие люди разобрались с машиной, но не поняли, что под ней должен быть очень серьезный фундамент, иначе возникает вибрация, которая влияет на качество печати: все двоится. Первый коммерческий заказ печатался неделю, несколько тиражей пошли под нож — клиент, разумеется, ушел. Вот тут ребята и придумали свое издание: его редакция точно не будет ругаться на качество печати.

Газету тогда делать было просто. Всем потребителям раз в неделю требовалась телепрограмма региональных телеканалов, которые в те годы между редкими выпусками новостей крутили западные фильмы в хорошем качестве с видеокассет (что такое пиратство, никто толком не знал). У нас печаталась не просто программа, а еще и с киноанонсами: их мы крали-покупали в сетевой всеукраинской газете «Теленеделя» — платили 100 долларов в месяц их региональному редактору, и он сбрасывал приходившие ему из Киева тексты нам на дискету. Название издания — «Рекламный экспресс» — подразумевало, что владельцы хотят получать деньги за коммерческие объявления, которые стоят рядом с телепрограммой. Чем толще газета, тем больше рекламных площадей ты продашь и тем больше денег заработаешь: этот простой вывод привел к увеличению издания за счет авторских текстов. Поначалу «редактор» вырезал их маникюрными ножницами из купленных в киоске дорогих киевских цветных журнальчиков и «макетировал» — то есть размещал эти вырезки на листе ватмана для наборщицы текстов и верстальщицы. Потом начали появляться оригинальные материалы — вот их я и писал.

Первая заметка была про футбол: появление моего имени под печатным текстом казалось чудом, и отмечали мы публикацию еще одной великолепной гулянкой с коллегами-врачами. Вскоре я уже вел рубрику «Спорт», собирал региональные телевизионные программы и рекламу, зарабатывая очень ощутимые деньги, больше, чем в реанимации. Ты находил рекламодателя, быстро заключал контракт и в тот же день получал свои 15 % агентских.

Авторские публикации поначалу утверждали лично учредители, которые также лично брали на работу каждого: корректора из бывших учителей русского языка и литературы, первого редактора — ее мужа, того самого отставного десантника с парашютом над рабочим столом. Мои тексты воспринимались как прорыв просто потому, что они были первыми материалами на общественные темы, под которыми стояла настоящая фамилия реального человека. Я писал, о чем хотел, раз в неделю выбирая самое громкое событие и рассказывая о нем. Обзоры телепередач и добрых советов сочиняла одноклассница моего учредителя, но она этого заработка стеснялась — подписывалась вычурными псевдонимами: Андрей Критиканский, например.

В феврале 1997 года киллеры убили большого человека — Юлия Ефимовича Абрамзона. Он два десятка лет работал начальником отдела рабочего снабжения Донецкого металлургического завода, а когда разрешили, создал при нем свое частное предприятие. Застрелили Абрамзона аккурат перед началом процесса приватизации ДМЗ. «Рекламный экспресс» решил об этом написать. Делать материал поручили мне — я мог по-свойски зайти к коллегам в судебно-медицинский морг и спросить: «А что там случилось?» Я пошел, спросил и написал. От других кровавых обзоров наш текст отличала достоверность: судебные патологоанатомы лучше всех знают, что, собственно, произошло и сколько пуль вошло в тело.

Уже сдав материал, я неожиданно узнал, что пишу плохо — так доложил начальству мой редактор-десантник. Вечером, выпивая с одним из учредителей «Экспресса», я попросил его нас рассудить. Тот неожиданно жестко ответил, что каждый день ведет столько тяжелых разговоров с бандитами, налоговиками и всевозможными силовиками, что следить за смешной конкуренцией в редакции не должен: «Зачем ты нужен на рынке, если не можешь пробиться сам в тепличных условиях внутри фирмы?»

Выяснилось, что редактор знал семью Абрамзона и не хотел, чтобы в газете появилось хоть что-то связанное с этим убийством. Во всяком случае, такой была его рабочая версия — но я бы не удивился, если бы выяснилось, что редактор сам «планировал» эту «акцию» на местности. Мы прободались неделю, но в итоге текст все-таки вышел, а редактор из газеты ушел. Так я стал еще более настоящим журналистом.

К тому времени Донецк жестко приземлили — во главе области впервые оказался невзрачный ставленник центра, человек из «днепропетровского» клана, бывший министр Сергей Поляков. Начали воплощаться в жизнь предложения профессора-экономиста: шахты, месторождения руды, коксохимические заводы и металлургические комбинаты стали объединять в технологическую цепочку под руководством одного человека или группы людей — так называемые вертикально-интегрированные холдинги. Смысл этой конструкции в том, что все участники холдинга продают друг другу сырье по «внутренним» расценкам за гривны, а на выходе получается металл, которым торгуют по международной рыночной цене в долларах: это было прибыльно вне зависимости от состояния рынка.

Предметом особенно активной борьбы стало энергоснабжение — а именно, кто будет поставлять этим холдингам газ. За контроль бились несколько региональных кланов — те же, кто претендовал на власть во всей стране. Харьков, Донецк, Днепропетровск и Одесса по сравнению с другими украинскими областными центрами изначально имели сильные козыри: у кого-то — сырье, у кого-то — промышленность, у кого-то — торговля и выход к морю. В Киев первыми пришли как раз «донецкие»: на волне шахтерских забастовок в 1993 году премьер-министром страны ненадолго стал бывший директор шахты имени Засядько Ефим Звягильский. Однако к 1997 году он уже скрывался от уголовных обвинений в Израиле: после того как президентом стал днепропетровец Леонид Кучма, в истории украинской политики начался достаточно длинный «днепропетровский» период. Когда уже в 2000-хк власти снова пришли «донецкие», появился даже анекдот с развязкой: «И куда же теперь старому киевлянину податься? — Обратно, в Днепропетровск!»

Премьером тогда, в середине 1990-х, работал Павел Лазаренко, бывший губернатор Днепропетровской области: много лет он будет оставаться одним из самых ярких символов украинской коррупции. Лазаренко привык контролировать все, до чего дотягивался — естественно, был у него и свой газовый трейдер, компания «Единые энергетические системы» («ЕЭС»).

В этот период в Донецке произошла насильственная смена элит. Первым погиб тот самый Алик Грек, он же Ахать Брагин, который среди прочего контролировал главный имиджевый ресурс региона — футбольный клуб «Шахтер». Брагина убили прямо во время матча: он шел с охраной к VIP-ложе по подземному тоннелю, куда заранее, во время ремонта, заложили бомбу. Раздался взрыв, погибли шесть человек, Брагина опознали по дорогим часам «Ролекс» на руке. Через несколько месяцев Кучма своим указом отправил Владимира Щербаня в отставку с поста губернатора; вскоре тот сложил и полномочия главы областного парламента. В ноябре 1996 года на взлетной полосе Донецкого аэропорта расстреляли Евгения Щербаня — он возвращался чартером из Москвы, с юбилея певца Иосифа Кобзона, уроженца теперь уничтоженного донбасского городка Часов Яр.

После всего этого новый лидер «донецких» Ринат Ахметов — тот самый Ринат, случайную жертву покушения на которого я когда-то лечил, — на год закрылся в стенах старой резиденции Брагина, построенной на территории городского Ботанического сада. Без особой надобности оттуда не выезжал никто; к детям прямо в резиденцию приезжали учителя. Когда все заинтересованные стороны договорились о разделе сфер влияния и поставках газа, Ахметов впервые публично появился на людях — и стал президентом «Шахтера». Связь руководства «ЕЭС» с убийствами донецких тяжеловесов впоследствии пыталась установить Генпрокуратура, но это ничем не закончилось — как и расследования многих других громких убийств: в лучшем случае судили исполнителей, но никогда — заказчиков.

За этими перипетиями я следил уже как журналист, постепенно поправляя собственное материальное положение. Поначалу каждая копеечка тратилась на хорошую еду в хорошем магазине. Помню, как пал первый бастион благополучия — мне стали доступны большие киоски с хот-догами, которые можно было есть за столиком. Как в течение семи месяцев после прихода в газету мои доходы постоянно удваивались. Как я стал главным редактором — и как по случаю моего 30-летия в 1998 году наборщицы втихую заверстали в свежий номер «Рекламного экспресса» поздравительное объявление среди коммерческих.

Типография продолжала искать новых клиентов — в частности, издания, которые хотели бы у нас печататься. Внезапно ответили из Москвы, из редакции «Московского комсомольца» — популярнейшей российской газеты с миллионными тиражами. Они тогда развивали свои региональные франшизы. Бизнес-идея была простой: если выпускать локальные версии газеты в городах-миллионниках (своих корпунктов за пределами столицы у «МК» не было), можно продавать рекламу во все издания сразу — и гораздо дороже. Региональные партнеры платили Москве за название и делали выпуск, совмещая московские материалы с местными: получалась локальная газета с серьезным брендом и потенциальным прикрытием в Москве в случае неприятностей.

К 1998 году дошло дело до Украины, а потом и до «МК-Донбасс». Я стал его главным редактором. Неприятности начались почти сразу.

Вскоре меня уже просили сделать интервью с бывшим вратарем «Шахтера» Юрием Дегтяревым, который после ухода из футбола работал в советском ведомстве по борьбе с экономическими преступлениями и дослужился до полковника. В одном из материалов московского «МК» упомянули, что когда-то в конце 1970-х он после выездного матча сборной страны в Финляндии ввозил в СССР мохеровые шарфы на продажу; Дегтярев возмутился и подал иск к «МК» украинскому. Публикация моего интервью должна была стать своего рода извинениями и уладить конфликт до суда. Это был один из самых мучительных разговоров в моей жизни (Дегтярев был крайне осторожен в выражениях), к тому же по ошибке верстальщика в Киеве во всеукраинском выпуске газеты вместо портрета бывшего футболиста к материалу прилагалась фотография троллейбуса, но кое-как ситуация разрешилась, и «МК-Донбасс» продолжал работать — в отличие от проектов в Симферополе и Одессе, которые закрыли аккурат перед очередными президентскими выборами в 1999 году. Как я выяснил много лет спустя, молодой коммерческий директор «Московского комсомольца» Володя Бородянский собирался закрывать и нас, но не сделал этого, опасаясь, что люди из Донецка могут и заказать неугодного менеджера киллерам. Так репутация родного города спасла недавнего врача и нескольких несостоявшихся горных инженеров от потери бизнеса.

В силу должности у меня уже было влияние в области, но я по-прежнему не знал слова «нельзя» и пробовал писать сразу обо всем, бросаясь на любую несправедливость. Хорошо помню свой первый материал о политике. В шахтерском городке Дзержинске (теперь он называется Торецк) проходили выборы городского головы, где схлестнулись местный профсоюзный деятель и бывший начальник милиции Владимир Слепцов. Мне рассказали, что свои деньги милиционер заработал на крышевании наркоторговли, а потом, как тогда говорили, «засеял» ими город: вне всяких официальных предвыборных бюджетов за наличные печатал плакаты, листовки и газеты. У профсоюзного деятеля бюджетов особо не было, он просто ездил по округу на своей служебной старой советской «Волге» — и выиграл выборы. После этого бывший милиционер подал на соперника в суд, обвинив его в нарушениях при проведении кампании (одним из них как раз стало использование «Волги»), и суд молниеносно вынес вердикт в пользу истца. Закон в таких случаях предписывал проводить новые выборы, но так же молниеносно собравшаяся Дзержинская избирательная комиссия постановила, что денег у города на еще одно голосование нет и мэром будет кандидат, занявший второе место.

Я ездил на суд по иску профсоюзного деятеля, писал об этом деле в газете, но ничего не добился: в итоге все со всеми договорились и милиционер остался мэром. Тогда меня эта история изумила: фактически рейдерскому захвату подвергся целый город на 25 тысяч жителей. Бывший милиционер в итоге правил в Дзержинске много лет.

Мне повезло: моих учредителей газета особенно не интересовала. Политических амбиций никто из них не имел, а серьезным бизнесом после кризиса 1998 года, когда резко вырос курс доллара, издание быть перестало — стоимость импортной газетной бумаги съедала львиную долю доходов. Мы работали фактически независимо, существуя за счет рекламы. Помогал и бренд «МК»: когда я опубликовал текст, который разоблачал злоупотребления на выборах мэра Артемовска (теперь этот город известен всему миру под названием Бахмут), ко мне приехали разбираться два серьезных человека, и я переадресовал их в Москву, сославшись на «редакционное задание». Разумеется, проверять мои слова и разбираться с головной редакцией они не поехали.

Моя специализация в бизнесе моих товарищей-учредителей определилась на годы вперед: политика, спорт, иногда — газетные проекты за пределами «МК-Донбасс». Когда в 2001-м пришло время пройти обязательные курсы повышения квалификации и получить официальную врачебную категорию, я понял, что не могу бросить работу на целых три месяца. Я забрал трудовую книжку из больницы и больше в медицину не возвращался.